Добро и зло танцуют вместе
— Папа. — Я привлекаю его внимание, помогая собирать ритуальные принадлежности.
— Ммм?
— У стражей не самая лучшая репутация в Альянсе, да? Ну, то есть, вас зовут, когда вы нужны, но…
— Но не любят?
Я киваю, наматывая на руку верёвку, которую мы использовали вместо циркуля.
— Видишь ли, существует множество историй.
— О чём?
— Обо всём на свете. Человеческая память туманна, а воображение богато. Мы заполняем им пустоты прошлого. — Он закрывает сундук с восковыми свечами. — Но я говорил о происхождении стражей. Искателям нужно было сравнять силы со своими врагами.
— Так что боги поделились с вами своими знаниями, — повторяю я то, что рассказывала мне тётя Росита во время одной из наших игр. — Заклинания света, совершенно чуждые тёмной магии нежити.
— Мы используем руны, кости, свечи и вызываем силы в кладбищах. Разве это так уж далеко ушло?
Я замолкаю, не зная, что ответить. Его улыбка напоминает мне ту, что он дарил, когда я был ребёнком, терпеливо раскрывая передо мной мир. Мне стоило бы спрашивать больше. Я слишком мало понимаю.
— Это официальная версия, — продолжает он наконец. — Боги избрали нас, род стражей. Достойных охотников.
— Но есть и другие версии?
— Они всегда есть.
— И что они говорят? — Я заканчиваю с верёвкой и смотрю на него с жадным любопытством. Он снова улыбается.
— Что мы украли магию. У нежити. Стражи, отчаявшись удержать добычу, проникли в их ряды, чтобы завладеть их секретами.
— «Проникли» — это значит…?
— Установили связи. Дружбу, близость…
— «Близость» — это…?
Папа забавно приподнимает свои рыжеватые брови. Его взгляд говорит: «Да, именно это. Наконец-то ты думаешь в нужном направлении».
И я не смотрю в сторону Дьяволицы, которая всё ещё стоит на коленях у могилы Рони. Не смотрю, не смотрю, не смотрю. Только вот, конечно, смотрю. Быстро, украдкой, совсем невинно. Уши вспыхивают, и я молюсь, чтобы папа этого не заметил, пока он продолжает:
— А тут вступает в силу ещё одна версия.
— Какая?
— Смешанная кровь. Охотники-люди, обладающие способностями, доступными лишь нежити. И это имеет смысл.
На случай, если он всё-таки увидел, как я смотрел и краснел, я нарочито морщусь, изображая брезгливость и недоумение:
— Но это же мерзко, правда? Ну, я имею в виду, кто вообще…
И нервный смешок.
Чёрт. Мне кажется, у меня снова красные уши.
Прямо актёр от бога.
Если лжеца можно поймать, потому что у него короткие ноги, то меня можно поймать, потому что я спотыкаюсь о собственный… Ну, в общем, сами понимаете.
— Мерзко, — подтверждаю я на всякий случай.
Вот иуда, ничего не скажешь. Сначала предаю свою семью, а теперь отрекаюсь от Колетт.
— Не все нежити — сгнившие трупы. Некоторые выглядят вполне… по-человечески. Ведьмы, колдуны, суккубы, младшие демоны, джинны…
Слово «вампиры» зависает, между нами, так и не будучи произнесённым.
«Не смотри на неё, Хадсон».
Но я смотрю. Гляжу на Дьяволицу, склонившуюся под тяжестью боли под звёздным небом. В белом платье, с распущенными волосами. Человечная. Как когда танцует и смеётся. Человечная? Так ли, как каждый раз спрашивают мои глаза, встречаясь с её взглядом?
Папа прочищает горло, и я поспешно моргаю, снова концентрируясь на нём. Уши горят.
— Так или иначе, для многих в Альянсе мы запятнаны тенью нежити. Мы слишком похожи на них.
— Вас презирают?
— Иногда. — Он закидывает на плечо рюкзак с вещами. — Как думаешь, почему мы не охотимся вместе с семьёй твоей матери?
— Им ты не нравишься? — Мы идём к машине.
— Они никогда не принимали мой союз с Изабель. Они приверженцы старых традиций, закалённые искатели. Не одобряют заклинания, предпочитая оружие и то, что можно контролировать.
— Но… Когда ты использовал магию, чтобы залечить раны и не истечь кровью… Или вот сегодня, когда помог гулю обрести покой… Если то, что ты делаешь, — это добро, разве имеет значение, откуда у тебя сила? Или есть ли в тебе кровь нежети? Разве не важнее что-то другое?
Папа открывает багажник и тяжело кладёт туда рюкзак.
— Ты говоришь о вампирше?
— Что? Нет. Конечно нет. — Я отступаю на шаг, поднимая руки и издавая тот самый смешок «великого актёра», который не может быть более жалким. Затем снова подхожу ближе и говорю заговорщицки тише: — А почему? Ты думаешь, что…?
Папа вздыхает, потирает челюсть, затем оглядывается через плечо — туда, где осталась Колетт у могилы девочки, умершей столетия назад.
— Думаю, у неё было много шансов убить нас и очень мало — помочь. Но она не воспользовалась первыми и использовала все вторые.
Он показывает то, что держал в тайне. Кинжал. Под светом фар он сверкает.
— Лучшая серебряная работа, — хвалит он. Клинок покрыт рунами. — Великолепно зачарован против тёмных сил. В нём чувствуется огромная мощь.
Я узнаю его. Это тот самый кинжал, который упал к моим ногам, когда взорвался анзу. Оружие, которое сумело его поразить и позволило мне закончить с ним. Тогда я пробежал мимо него, спеша к отцу. Когда через пару ночей попытался найти его, он исчез. Я думал, что вообразил его. Но вот он.
— Ты тоже его видел, — осознаю я.
Папа кивает.
— И пришёл за ним.
Он снова кивает. Вот почему я его не нашёл. И вот почему мама чуть не сошла с ума, когда узнала, что её муж отправился на прогулку после того, как чуть не умер. Но такова уж жизнь с потомком горцев — слишком много благородного самопожертвования и слишком мало инстинкта самосохранения.
— Кто-то спас нас от анзу, — заключает он.
Я снова смотрю на Колетт.
— Ты думаешь, это была она…?
Папа пожимает плечами.
— Если у нас есть ангел-хранитель, он не спешит показываться.
— А вдруг это Дьяволица? — предлагаю я с усмешкой. Кандидатов у нас немного.
— Возможно.
Он не добавляет ничего больше — не любитель догадок. Но у него отменное чувство справедливости, и я понимаю, почему мы здесь: помощь за помощь. Он подозревает, что Колетт могла спасти его семью, и теперь пришёл предложить мир Рони. Вот почему он так углубился в свои книги.
— Она защитила меня от гипорагны, — внезапно признаюсь я. — У реки.
Я задираю футболку, показывая шрам, оставленный её ядовитым жалом. Папа кивает.
— Верю. — И бросает на Колетт последний взгляд.
Я смотрю на него и понимаю. Улыбаюсь.
— Она тебе нравится.
Низкий, раскатистый смешок.
— Не говори об этом своей матери. — Он качает головой.
Впервые подозреваемый — не я.
— Значит, ты не считаешь её… плохой?
— Я страж, Хадсон. Некоторые утверждают, что чёрная магия течёт в моих жилах. Единственное, что я знаю, — я могу остановить человеческое сердце, просто произнеся несколько слов.
— Но ты этого не сделал. — В моей уверенности есть стальной оттенок, но она даёт трещину, когда папа молчит, слишком серьёзный.
Его взгляд встречает мой. Он кажется далёким, утонувшим в воспоминаниях, и я осознаю, сколько всего не знаю о своём отце. О том, кем он был до меня. Как и я, он рос в тёмных и холодных коридорах Института Альянса. Только я — в Пуэрто-Рико, с родителями и семьёй мамы, а он — в Штатах, сирота, одинокий, без знакомых лиц рядом. Страж, которого презирали и боялись. Готовый убивать.
Моё сердце стучит в ожидании, пока его губы наконец размыкаются:
— Однажды я был близок к этому.
Я выдыхаю. С облегчением. Почти.
— Если у меня больше сил для зла, чем у других, делает ли это меня плохим? Или, напротив, я ещё лучше, потому что отказываюсь от него? Может, я хороший лишь иногда? — Он разводит руками, не ожидая ответа. — Иногда границы размыты, — заключает он. — Добро и зло танцуют вместе. Их шаги переплетены в хрупком равновесии. Оступиться можно в любую сторону.
Я перевариваю его слова в молчании. Мой взгляд снова сам собой ищет её.
— И в конце концов… — Я сглатываю. — В конце концов нам придётся её убить?
Папа становится серьёзным и делает медленный вдох.
— Не знаю. Это зависит от множества факторов. — Он чешет затылок и с глухим стуком закрывает багажник. — Например, от того, смогу ли я найти способ.
Я уже собираюсь сесть в машину, но потом передумываю.
— Пройдусь пешком, — объявляю. — Разомнусь.
Папа кивает, словно и так знал. Наши взгляды встречаются в зеркале заднего вида.
— Будь осторожен, Хадсон.
Он поворачивается ко мне и протягивает кинжал. Я думаю о том, почему у вампирши оказалось зачарованное серебряное оружие против тьмы. И почему теперь оно у меня. Сжимаю челюсти, прежде чем принять его, и поспешно киваю.
Открываю дверь, чтобы Постре мог выбраться и пойти со мной.
— Кстати, папа. — Я заглядываю в салон через заднюю дверь. — Доме тяжелее, чем он позволяет себе жаловаться. Ему нужно знать, что он не один.
Теперь его очередь задумчиво кивнуть.