— Если бы у меня были проблемы с замкнутыми пространствами, меня бы это реально выбесило, — сказал Лев; его голос эхом разнёсся по тоннелю, пока он шагал впереди. Из света в его руке тонкой лентой вытекал дросс, расползаясь, как туман. Эшли и Бенедикт держались шагах в десяти впереди, чтобы не попасть в эту гадость, а Плак тащился у меня под ногами, явно недовольный. Я игнорировала дросс, который производил Лев, пока грубо вырытый аварийный тоннель Херма не влился в большой, обслуживаемый городом водосток. В земляном тоннеле Херма дросс, скорее всего, спокойно бы осел, разбиваясь о камни и крыс. В основном безвредно. Но здесь…
Вздохнув, я провела своим слишком длинным жезлом по гладкому бетонному полу, собирая отходы Льва, словно сладкую вату. Если оставить это тут, можно повредить что-нибудь важное. Дросса было немного, но что, чёрт побери, мне с ним делать?
— По крайней мере, не воняет, — продолжил Лев свой монолог. — Не думаю, что смог бы вынести прогулку по канализации. Значит, это для дождевой воды.
— Никаких граффити, — сказал Бенедикт спереди.
— Это хорошо, да? — эхом отозвалась Эшли. — Ни на кого не нарвёмся.
— Ага, — сказала я с конца колонны, хотя для меня отсутствие граффити означало запертые ворота.
— Может, мы уже должны были увидеть конец? — добавила Эшли. — Мы же прошли почти полмили.
Мы уже пришли? — мрачно подумала я, когда никто не ответил.
Я вздрогнула, когда свет Льва погас.
— Подождите, сейчас, — сказал Бенедикт; в его ладони расцвёл чистый яркий свет, обнажая тревогу на лице. — У Льва всё. Кончился.
— Мне нужно сделать лодстоун побольше, — Лев, шаркая, остановился рядом с ними. — Не ожидал, что мы так долго будем внизу.
— Нельзя было хоть немного предупредить? — упрекнула Эшли. Она обхватила себя руками, словно замёрзла, но складка между бровями была от тревоги. Или от злости — возможно.
Бенедикт поднял своё светящееся пси-поле повыше с напускной невозмутимостью и сместился к стене, пропуская Эшли и Льва вперёд. Явно на нервах, Эшли сцепила руку с рукой Льва; её болтовня заполнила тоннель, когда она позвала Плака, и пёс радостно к ней присоединился.
Я обменялась с Бенедиктом тревожным взглядом, махнув ему идти дальше, оставив меня подметать дросс.
— Чем дальше, тем лучше, да? — бросил он, отворачиваясь.
Я вздохнула, глядя на тонкую дорожку дросса, рассыпанную по полу за ним, как хлебные крошки. — Я не теневой мусорщик, — прошептала я и решила, что на жезле его уже слишком много. Я провела рукой по длине жезла, сталкивая дросс и сжимая его в шар. Вспышка жара прошила меня, пальцы покалывало, пока он не остыл в моём пси-поле. Раздражённая, я швырнула сжатый дросс назад, в тёмный тоннель — пусть кто-нибудь другой с ним разбирается. Рейнджеры ополчения, например, если они за нами следили.
Почти сразу подвеска Даррелл с лодстоуном дёрнулась, пульсируя внезапным, сжимающим грудь холодом. Встревоженная, я схватила кулон и удивилась, когда сквозь пальцы просочился холодный зелёный свет.
У них что, нет инструкции к этой штуке? — подумала я, когда свечение вокруг пальцев угасло. Казалось, камень отреагировал на то, что я выбросила дросс, и я заправила его обратно под рубашку, поёживаясь от ледяного прикосновения. В угасающем свете от рук Бенедикта камень был уже не чёрным, а бледно-зелёным. Набухает.
— Петра, у меня опять это паршивое чувство, — прошептал Бенедикт; он замедлил шаг, пока я не поравнялась с ним.
— Да? — дросса у его ног было больше, чем должен был объяснять его свет; мой взгляд дёрнулся к потолку, притянутый тонкой струйкой дросса, вихрящейся вниз из трещины в гладком бетоне. Какого чёрта? — Эшли! Как там дросс выглядит наверху? — крикнула я, оттаскивая Бенедикта в сторону. Прекрасно. Дросс всегда тянуло к самой низкой точке, а мы были довольно низко. Скорее всего, это оседал выброс из хранилища — и, по моему везению, станет хуже, прежде чем станет лучше.
— Густой! — откликнулась она, и в её руке вспыхнул второй свет, поднятый высоко. — О боже! Он идёт с потолка. Хочешь подняться сюда и поработать «на точку», чтобы убрать его?
Нет, я не хотела подниматься туда и убирать его. Мне было некуда его девать. Но слова, чтобы велеть ей протолкнуться вперёд и разобраться с осадком, застряли, когда между нами и Эшли от пола поднялось дрожание искажения, а её болтовня стала всё тише. Это был не дросс. Это была тень.
Как? — в панике подумала я, хватая Бенедикта за руку и оттаскивая его на шаг назад. Тень, чтоб тебя — нам нужно выбираться отсюда!
— Это прямо как то ощущение, что у меня было там, внизу, в… — Бенедикт осёкся. Его взгляд прилип к тени: мутное ничто сгустилось, свернулось — и стало туманной змеёй. Она собралась в тугой клуб, уворачиваясь от дросса, сыплющегося и с потолка, и из руки Бенедикта, затем приподняла маленькую голову как у кобры и начала покачиваться, нацеливаясь на нас.
Она встала между нами и выходом.
Я не рискнула звать Эшли — та всё ещё болтала про «этот чёртов дросс, который лезет ей в волосы». У неё был Плак, и я не собиралась рисковать тем, что он сорвётся и побежит ко мне. Не сейчас.
— Она здесь потому, что тут темно? — прошептал Бенедикт. И, откровенно говоря, он был слишком спокоен.
— Понятия не имею. Тут вообще происходит какая-то хрень, — сказала я жёстко. — Это ведь не из-за моей резинки для волос, да? Я её ношу восемь лет. Правда, не в городских тоннелях, которые солнца не видели никогда.
Я потянула Бенедикта назад на шаг и резко опустила конец жезла между нами и тенью. Та дёрнулась, хвост хлестнул по воздуху — тень явно старалась держаться подальше от дросса.
Почему она вообще здесь? Внизу?
— Эшли! Хватай Плака! У нас тень! — крикнула я.
— Тень?! — Лев дёрнулся так, будто его ударили током. А его вообще сложно было выбить из колеи.
— Ты издеваешься?! — в голосе Эшли звенела злость. Я прищурилась, разглядывая её силуэт. — Петра, у меня нет ни одной кнопки против тени!
— У меня есть! Продолжайте двигаться! — заорала я, поднимая ногу с «кнопкой», всё ещё зажатой в шнурках. — Если в конце тоннеля запертые ворота — открывайте! Мы с Бенедиктом побежим на счёт три так, будто за нами сам ад!
— Чёрт… — выдохнула она, схватила Льва за руку, свистнула Плаку и дёрнула Льва за собой — они сорвались на бег.
Свет заметался по гладким стенам. Лев что-то кричал, перекрывая Эшли, но она была права: им нужно было убираться.
Я справлюсь.
Мне придётся.
— К стене. Дай ей пространство, — сказала я Бенедикту, не отрывая взгляда от колышущейся дымки и нащупывая гладкий диск. — Тень всегда идёт за тем, что ниже. Я брошу приманку — и мы бежим. Следи за потолком: дросс сыплется. Готов? Три… два… один…
Я щёлкнула и отправила чёрную монету обратно, туда, откуда мы пришли.
— Пошёл!
Бенедикт дёрнулся, когда тень рванула мимо нас, бросившись за звонким дзынь, с которым монета ударилась о стену.
Мы побежали.
Искры дросса больно хлестали по лицу, с потолка падали вспышки жара, будто лава. Под ногами поднимались новые клубы. Эшли была права — тоннель шёл вверх, но мы бежали сквозь настоящий поток дросса.
Боже, пожалуйста, пусть там будет выход.
И тут впереди с оглушительным треском лопнул потолок.
Бенедикт рванул вперёд. Я бросилась за ним — и резко остановилась, когда передо мной вздулся и осел слой искажения, как жерло вулкана. Сверху хлынул дросс, заливая коридор.
Тень, чтоб тебя!
Я увидела Бенедикта сквозь дымку — в его руке пульсировал шар света. Вокруг его щиколоток уже клубился дросс, сверху лилось ещё больше. Я оказалась по неправильную сторону трещины.
Ладно. Я могу выдержать дросс, не давая ему ломаться на мне. Но столько? Было больно — пока я не обернула его пси-полем. Всё, что заливало коридор, жгло бы, как шаги по углям. Я отступила, ступни покалывало, пока я собиралась с духом.
Я никогда раньше не сталкивалась с таким количеством дросса. И становилось только хуже: невидимые языки жара стекали с потолка и катились под сводом тоннеля, как грозовые тучи.
— Петра, нам нужно уходить! — крикнул Бенедикт и, не думая, протянул руку прямо в поток.
Дросс разошёлся, образовав узкую полоску чистого пространства.
И тут до меня дошло.
Я вдохнула, собрала пси-поле и оттолкнула дросс. Сработало. Я нырнула в этот крошечный просвет, врезалась в Бенедикта и едва не сбила нас обоих с ног.
— Ты в порядке?! Почему остановилась?! — выкрикнул он, поднимая меня.
Мы побежали вместе. Мы уже миновали вентиляцию, и кожа над ботинками горела от дросса, заполнявшего тоннель.
— Давай! Давай! — кричал Бенедикт, когда впереди мелькнул дневной свет.
И тут за спиной грохнуло.
Мы оба вскрикнули и рванули вперёд — тоннель позади нас рухнул полностью. Жезл бился о стены, пока я ловила равновесие, но именно Бенедикт удержал меня на ногах и протащил дальше.
Он выронил свет.
Я обернулась — и у меня похолодело внутри.
Волна дросса катилась на нас, как пыльная буря, заполняя всё пространство.
Бенедикт…
Я выживу — очевидно. Но гореть это будет адски.
И тут меня дёрнуло изнутри.
Что-то ударило по сознанию.
Тень.
Маслянистая, холодная — мир потускнел, звуки глохли, словно ушли под воду. Меня накрыла чужая, самодовольная ярость, жадная и липкая. Она видела меня так же ясно, как я её. Во рту пересохло, когда Бенедикт потащил меня вперёд.
Тень прошла за мной сквозь мой пси-пузырь, спасаясь от потока дросса.
Ей нельзя было оставаться в тоннеле.
И деваться ей было некуда.
Кроме как в одного из нас.
В меня.
— Петра! — Бенедикт рывком поставил меня на ноги, и я моргнула, пытаясь сфокусироваться на его лице.
Не Бенедикт, — отчаянно подумала я.
— Т-тень… — выдавила я, и он потащил меня к проблеску света и к крикам Эшли, пока Лев пытался сломать решётку в конце тоннеля.
Тень цеплялась за меня, пытаясь пробраться в голову. Камень на шее вспыхнул — сначала жаром, потом ледяным холодом, — и я вытолкнула это морозное присутствие прочь, запечатывая и лодстоун Даррелл, и собственный разум защитным пси-полем. Я не могла идти, и только Бенедикт удерживал меня на ногах, пока я из последних сил отталкивала тень.
— Давай… — прохрипела я, пытаясь переставить ноги, но они будто налились свинцом.
Впереди дросс скапливался под потолком, как дым от пожара. За ним — честный, настоящий солнечный свет, совсем рядом, но всё равно недосягаемый. Я не могла двигаться: тень держала меня, парализуя, пока мы боролись за контроль, а Бенедикт тянул меня к торжествующему крику Эшли. Решётка рухнула.
Бенедикт споткнулся, и я вскрикнула, когда он буквально вытолкнул нас наружу. Я упала и перекатилась, бедро и плечо взорвались болью, когда я ударилась о плотный песок. Адреналин хлынул в кровь. Фокус обострился — жара прогнала ледяное ощущение тени. С закрытыми глазами я судорожно втянула воздух, откашливая дросс, пальцы сжались в мокром песке.
Мы выбрались.
Я была жива.
Почти уверена…
— Что, сладкий ад, это вообще было?! — зло заорал Лев, стоя у сломанной решётки.
Я села, мутно соображая. Ноги жгло, и я отползла подальше от дросса, который всё ещё валил из пасти тоннеля, закручиваясь дымом, пока солнце не ударило по нему и он не осел. Берега высотой футов в восемь, заросшие травой, поднимались вокруг, запирая нас в раскалённой, неподвижной чаше. Было, наверное, полдень, и далёкий гром заставил меня вздрогнуть. Тени больше не было, но меня всё ещё колотило от холода, пока я нащупывала сумку и жезл.
— Нам нужно уходить, — прошептала я. Ясно было, что я вытеснила тень из головы, но она должна была быть где-то здесь. Тоннель превратился в смертельную ловушку дросса.
— Петра, ты в порядке? — Бенедикт наклонился, закашлявшись. Его облепил дросс, и я потёрла глаза, тут же пожалев об этом, когда песок больно резанул.
Эшли стояла у пролома и смотрела на нас, раздражённо щурясь, словно уже собиралась обвинить меня в обвале.
Лев стоял внизу сухого русла, дросс клубился у его ног, дрожа, как марево от жары. Мы наверняка видели разное — дросс стекался к решётке, будто разогретое масло, — но было ясно: беда близко, бетон вокруг решётки начал крошиться. Вот почему рухнул потолок…
— Почему там вообще была тень?! — заорал Лев, побелев. — Там же дросса хватило бы, чтобы убить что угодно!
Если бы я не знала его лучше, сказала бы, что он напуган. Я скривилась и стряхнула с себя дросс, ощущение связи больно дёрнуло.
— Тоннель проходил под накоплением дросса, — пробормотала я. — Скорее всего, его образовало после обрушения хранилища. Он разъел потолок, пока не прорвался. Поэтому хранилища и облицовывают стеклом.
Раздражённая, я отшвырнула мерзкую массу в поток, не заботясь, о что она разобьётся. Вот так, значит, быть магом? — мелькнуло у меня. Безразлично и хладнокровно.
— Нам нужно двигаться.
Но я замерла, услышав низкое рычание.
— О нет… — прошептала я, когда Лев резко обернулся, выругавшись и едва не свалившись обратно к тоннелю. Он выставил светящуюся руку, его серьга с лодстоуном ослепительно сверкала на солнце.
Перед Эшли стоял огромный пёс — медвежий, чёрный на фоне зелени осоки, облепившей склон русла. Его всклоченная шерсть была мокрой и воняла. Глухое рычание, обещавшее насилие, поднималось из груди, зубы были оскалены, взгляд прикован к ней.
— Пожалуйста, нет… — прошептала я, сердце разрывалось, когда Бенедикт попытался оттащить меня вверх по склону.
Это был Плак.
Тень вышвырнуло из тоннеля так же, как и нас. Свет был для неё слишком сильным — ей нужно было укрыться в чём-то, иначе она бы погибла. Я выгнала её из себя, и она ушла в ближайшее подходящее. В Плака.
— Это тень! — закричал Лев, и уверенность в его голосе треснула. Он переступил, пытаясь удержать равновесие. Серьга светилась, втягивая солнечный свет, пока он заслонял Эшли собой. Его взгляд не отрывался от Плака. И это должен был быть Плак. Или когда-то был им. Он ушёл в тень — и у меня оборвалось сердце.
— Лев, не надо! — крикнула я, когда теневой пёс рванулся к Эшли, клацая зубами. — Он ушёл в тень! Ты его убьёшь! Стой!
Эшли отшатнулась, закричала, поскользнулась на склоне и упала.
Я рванулась вперёд, дыхание сбилось от резкого, болезненного визга Плака.
— Нет! — выкрикнула я, вытягивая руку, но пси-поле Льва ударило Плака, и пёс рухнул, проскользив по песку и замерев у ног Эшли.
В ужасе она вскочила, уставившись на неподвижное тело Плака.
— Что ты наделал?! — заорал Бенедикт. — Петра могла вытащить это из него!
Сияние лодстоуна в ухе Льва дрогнуло и погасло.
— Отвали, лабораторная крыса! — рявкнул он, с осунувшимся лицом и дрожащей рукой. — Грейди сама это сказала. Пёс ушёл в тень. Его уже нельзя было спасти.
Эшли отступила на шаг, не сводя глаз с Плака.
— О-он… он ушёл в тень… — выдохнула она и подняла на меня расширенные от ужаса глаза. — Плак не должен был умереть.
Вот дерьмо.
Горло сжалось, и я заковыляла к Плаку. Точнее — к тому, чем он стал. Огромная туша из шерсти и зубов лежала неподвижно; глаза открыты, губы неестественно оттянуты назад, обнажая слишком длинные клыки. Ни крови, ни рваных ран. Я догадалась, что Лев просто сварил ему сердце, обернув его пси-полем и вскипятив кровь внутри, как в микроволновке.
А потом лапа Плака дёрнулась — и сердце у меня треснуло ещё сильнее.
Мы ещё не закончили.
Прости, Плак.
Он был хорошим псом. Он этого не заслужил.
Стиснув челюсти, чтобы не разреветься, я встала между Плаком и Львом. Плак не был пауком. Он был думающим существом, способным любить, а тени нужно время, чтобы его «прочитать». Секунд тридцать, может.
— Бенедикт, уведи Эшли наверх, ладно? — сказала я. Помощь мне бы не помешала, но она была в полной прострации.
Лев шумно выдохнул, всё ещё потрясённый.
— Ну да, благодарите меня все сразу, — пробормотал он.
— Сейчас! — рявкнула я, потому что грудь Плака снова шевельнулась.
Злость Бенедикта сменилась пониманием; лицо стало пустым.
— Пошли, — сказал он, увлекая Эшли в нерешительный, сбивчивый шаг.
Лев, в отличие от них, не двинулся. А я осталась рядом с Плаком, понятия не имея, что вообще могу сделать. Ни бутылки, ни запасных «кнопок тени». Только палка с серебряным наконечником.
— Ты собираешься его закопать? — спросил Лев. — Серьёзно?
— Заткнись! — закричала я сквозь боль. — Это не вина Плака!
Я дёрнулась, когда Плак хрипло фыркнул, и все трое обернулись, застыв с расширенными глазами.
— Эшли, уйди отсюда, — сказала я, просто пытаясь убрать их с дороги, пока Плак начал дёргаться.
Держа палку в руке, я раскрутила её, набирая инерцию. Это будет непросто — ни через сердце, ни через голову.
— Поздравляю, Лев. Ты убил моего пса, но тень всё ещё в нём. Отойди, чтобы я могла её выгнать. Иначе это повторится.
Плак выгнулся, движение оборвалось резким рывком вверх. Губы отлипли от клыков, и он повернулся к Льву, зарычав.
— Я… я его убил! — Лев побледнел, сжав кулак. — Какого хрена?!
— Не надо! — крикнул Бенедикт, но Лев ударил в пустоту, рванув солнце на себя, прогоняя энергию через камень — прямо в Плака.
Я отшатнулась, в ужасе прикрывая лицо рукой, когда на меня брызнули перегретая кровь и плоть. Плак зарычал дико, и я увидела, как Бенедикт утаскивает Эшли прочь. Лев стоял, оцепенев, глядя, как Плак становится ещё больше, истекая кровью, которой в нём физически не могло быть столько.
— Как это убить?! — заорал Лев.
Я рванулась вперёд и со всей силы хлопнула палкой по задним лапам Плака, чтобы отвлечь его.
Пёс-тень крутанулся, низкий рык ударил прямо в нутро. Его грудь исчезла — взорвалась от второго выброса перегретой энергии. Полость была пустой, зияющей.
Я отказалась плакать.
— Прости, Плак, — прошептала я.
Пёс удерживал тень в пять раз дольше, чем тот паук, и одного воспоминания об этом хватило, чтобы во рту пересохло. Я не смогла бы выдержать столько тени. Я вообще не должна была уметь выдерживать её.
Плак… — подумала я, ударяя концом жезла ему в плечо.
— Вон! — заорала я, и он залаял, изворачиваясь и пытаясь вцепиться в него, когда жезл с глухим стуком ударил по его боку. — Убирайся из моей собаки! — потребовала я.
И тут лодстоун Даррелл треснул холодом, от которого немело сознание и перехватывало дыхание. Я отшатнулась, сжимая камень в кулаке, в ужасе глядя, как из Плака поднимается щупальце тени — как злая дымка. Она уходила от него. Добровольно. Тень не делает так, если только не нашла себе что-то получше. Меня?
— Нет… — прошептала я, пятясь, когда лодстоун стал ледяным, вытягивая тень из Плака с хлёсткой быстротой кнута. В панике я попыталась остановить это, но было слишком поздно — и с коротким, знакомым щелчком тень оказалась в камне.
Нити оборвались. Плак рухнул.
Нет… — мелькнула одна-единственная мысль, и тут я захлебнулась воздухом, отшатнувшись, прикрывая лицо рукой. Жезл с грохотом упал на землю. Небо вспыхнуло белым, солнечный жар обжёг. Закричав, я рухнула на колени в утрамбованный песок, закрыв глаза. Пульс колотился, и на миг мне стало страшно — а вдруг я сама ушла в тень?
Но той неправильности, что пыталась захватить меня, когда я коснулась паука, ведомого тенью, больше не было. Я дрожала от холода, когда лодстоун качнулся передо мной. Он был покрыт инеем. Камень обжёг мне ладонь, когда я поймала его. Пальцы дрожали, пока я стирала замёрзшую влагу. Он был чёрный. Совсем чёрный.
Мои пальцы сами разжались, и подвеска сорвалась вниз, качнувшись — от неё всё ещё тянуло холодом. Боже мой, он удерживает тень.
— Грейди? — окликнул Лев, и я резко подняла голову.
— Не трогай меня! — рявкнула я, выставляя руку, чтобы он держался подальше, одновременно шаря в поисках длинного жезла и опираясь на него, чтобы подняться. Сердце колотилось, грудь жгло, когда лодстоун ударился о меня и снова качнулся. Сгорбившись, я откинула волосы с лица.
То, что когда-то было Плаком, лежало у моих ног — наконец-то неподвижное, огромное, пропахшее тяжёлым мускусом. Сжав грудь, я перевела взгляд на ближайший кактус, когда где-то прокричал кактусовый крапивник. Мир плыл, дрожал от жары, кожа горела — кроме пальцев.
Камень удерживает тень, — подумала я снова, вглядываясь в подвеску в своей руке. Холод постепенно отступал, иней исчезал. Небо снова наливалось бледной синевой, серебристая кромка на деревьях пропала. Но камень оставался чёрным.
— Назад, — почти прорычала я Льву и осторожно протянула к камню щупальца своей пси-энергии. Если в нём была тень, я должна была её чувствовать.
Губы сами собой дёрнулись, когда закованная тень зашипела и вспенилась у меня в сознании, но камень удержал всё. Разум остался нетронутым.
Святая мать кошек, кажется, я сломала лодстоун Херма, — подумала я, чувствуя, как подгибаются колени.
Испуганная, я сняла камень с шеи. Шнур протрещал между пальцами, как снег, и я уставилась на него.
Но когда я собрала камень и шнур в ладони, собираясь швырнуть их обратно в тоннель, я замерла. Лодстоун держал тень, как бутылка. Это было безопасно. Это был лодстоун Прядильщика. Возможно, именно для этого он и был создан — как защита, вроде дроссовых шнуров и узлового шёлка.
Выбросить его вдруг показалось ошибкой. Херм, вероятно, знал, как извлечь тень.
Дрожа, я наблюдала, как дросс сочится из тоннеля, пока снова накидывала шнур на шею. Камень глухо ударился о грудь — уже не холодный и не горячий, но всё ещё чёрный, как грех. Небо снова было синим, а тени под деревьями пало-верде — просто тенями.
А Плак… — подумала я, и сердце сжалось, когда я посмотрела вниз, — всё ещё мёртв.