Кира
Сабля налипала к вспотевшей ладони под дневным солнцем, и хват казался чужим — от этого у меня скрипели зубы. За несколько коротких месяцев я привыкла к клинку, с которым тренировалась у стражи, и теперь выданная на следующий этап Испытаний тупая, казённая сабля сидела не так — баланс уезжал, рука протестовала.
Всё же я была рада, что на этот раз меня не собирались усыплять и бросать умирать в пустыне, а дали противника, которого можно встретить оружием. Я до конца так и не поняла, как вернулась в город живой: из памяти выпал кусок пути, как будто я бродила в лихорадочном тумане. Что бы ни свалило меня, оно вышло из крови, и я очнулась дрожа — и далеко не у того источника, где отключилась, — посреди ночи.
Невен с Адерин настояли на лекаре, но тот не нашёл во мне ничего, кроме усталости и обезвоживания. Пару дней отдыха между состязаниями — и порядок. Невен списал моё чудесное исцеление на благоволение пустыни. Я сомневалась.
Я натянула капюшон ниже — закрыть лицо от пекла сверху. Это солнце можно обернуть против противников, если встать верно, и я благодарила пески за чёрную полосу краски, которую Невен провёл мне через глаза, прежде чем я явилась в лагерь: она впитает худшие лучи.
Последние участники стекались на большой ровный круг — площадку боя, отмеченную для схватки и окружённую зрителями. Отсеяли многих, но всё же я насчитала около пятидесяти.
Стоило королеве Гиневре подняться по ступеням на временный помост у дальнего края арены, как над толпой пролёг шёпот и стих.
— Мы бросаем вызов всем оставшимся: общее побоище. Кого задели — выходит с арены. Последние шестнадцать проходят дальше, — возглас прозвенел торжественно, и она приподняла руки; на запястьях вспыхнули золотые браслеты. — Сражайтесь честно и храбро, в духе пустыни.
Бойцы переминались, примерялись к весу оружия, косились на соседей. Шестнадцать — это уже дуэли. Я среднего роста, и почти все всё равно брали массой, даже при том, что я месяцами доедала Адерин с Невеном.
Пока судьи становились по краю арены через равные промежутки, зрители теснились, вытягивая шеи. Звенели мошны — делали ставки.
Я подняла саблю в высокий «навстречу», остриё вперёд, левую ладонь — вынесла вперёд. Мы вдохнули разом. Момент вытянулся — как струна.
Лязг.
Королева ударила в гонг — и я рванула. Шум тупой стали и рычание усилия прорезали воздух, со всех сторон полетели вскрики. Мой первый выпад врезал в бойца в синем капюшоне — так быстро, что я сама удивилась. Он повёл клинок на парирование, но я нырнула остриём под его сталь и ударила в грудь.
Воздух вышибло — он охнул, схватившись за грудину. Другую руку поднял — сдаётся. Я не стала досматривать, как он покидает круг. Разворачиваясь к следующему, махнула, не успев как следует нацелиться.
Руки двигались сами, раздражение к оружию вылетело из головы. Формы и связки сабли давались мне легче, чем чистая выносливость, но сейчас с каждым ударом крепло другое чувство — мышечная память, словно не моя. Адреналин, свобода — первая драка за долгое время, где можно не беречься — и разум расплывался. В голове шипела статика, шёпот ветра по дюнам; я почти выскальзывала из собственного тела.
Я смотрела, как мои руки бьют сильнее, чем я думала возможным: по каске — в висок, по подколенному — и она складывается. Рывок в голове грозил накрыть, дыхание срывалось в панику.
Нет, только не снова, я не могу—
Вспышка света на клинке пересекла мне взгляд. Кинжал за поясницей у мужчины блеснул опасно — явно не затупленный, как у остальных. Опасность полоснула — и выдернула меня из тумана. Он шёл к тесной кучке дерущихся, где держал оборону тёмный силуэт — пятно тени на выбеленном солнцем песке.
Вайпер отбивался сразу от шестерых. Они насели гуртом, а он держался — парировал сверху справа, отступал от удара спереди.
Человек с кинжалом подступал слева, с незащищённой стороны. Я сорвалась, ноги зашлёпали по утрамбованной земле. Солнце вспыхнуло на стали — он поднял клинок над головой.
Звон — и лезвие вылетело из руки, завертелось и воткнулось остриём в истоптанный песок. Моя сабля успела выбить его и тут же врезала нарушителю в плечо — удар, который оторвал бы руку, будь у меня не тупой клинок.
Голова Вайпера дёрнулась ко мне; я уловила на миг широко распахнутые металлические глаза — и уже разворачивалась обратно в бой. Остальных мы добрали быстро — вдвоём.
Он снял почти вдвое больше, чем я, и всё же скоро вокруг нас редело, и внимание потянулось друг к другу. Я бросалась на прочих яростно — а теперь отступила на шаг и пошла по кругу, осторожно. Его надо выбивать — ради Келвадана. Но с тем, как стремительно он снял остальных, сомнение шевельнулось. Он лучше меня фехтует саблей.
К удивлению, Вайпер не стал ни кружить, ни напирать. Замер, лезвие — в переднем охранении. Можно было подумать, что застал бы его внезапным ударом. Но в голове звонко било: «Вайпер жалит без предупреждения».
Я прикинула подбросить апперкат левой и тут же отмела: он из тех, кто сам кидал достаточно безумных правых, чтобы читать чужие.
Он, будто чуя мою паузу, склонил голову и неторопливо согнул палец — маня. Откровенный вызов.
Кровь вскипела, из горла сорвалось рычание. Я присела в пружину, готовая рвануть, — и тут гонг резанул арену. Все разом подняли руки; тупые сабли с грохотом попадали на песок. Нужное число бойцов выбыло — меле окончено.
Я часто дышала и оторвала взгляд от безликой маски к помосту. Королева уже спускалась и шла к линии камней по краю арены.
Бойцы почтительно расступались. На миг мне показалось, что она держит курс на меня, — и я втянулась, готовая к выговору за то, что не воспользовалась шансом выкинуть главную угрозу Келвадану. Я бы не возразила. Она ведь даже не знала, что я вытянула его из зыбуна.
Но она свернула — к пустому пятачку, где торчал тот самый кинжал. Наклонилась, выдернула сталь, и всё вокруг замерло, пока она осматривала клинок.
Провела подушечкой пальца по кромке — и мы дружно зашипели: алая ниточка рассекла кожу. Капли упали на песок, золото ткани на её рукаве темнело до багрового.
Эта сталь шла убивать в общей схватке.
Королева намотала на палец подол, туго — не заботясь о пятне на бледно-зелёной ткани. Второй рукой указала на бойца, стоявшего у края среди выбывших. Он держался за плечо там, куда я попала, — и я усмирила нелепую вспышку гордости.
— Взять его. Он нарушил священное соглашение Испытаний и попытался нечестно ранить соперника.
Городские стражники бросились, схватили. Он не сопротивлялся, глядел куда-то мне за спину — на поле. Я обернулась и увидела его цель — спину уходящего. Вайпер не обернулся: просто вышел с круга, плечи чётко резал свет.
Я повернулась успеть к тому, как стража разворачивает нарушителя, и капюшон соскальзывает — под ним каменное лицо. Ни следа раскаяния, только вызов. Его повели к стенам.
— Кира.
Я вздрогнула; сердце ухнуло в горло на звук моего имени.
— Пойдём со мной, — сказала королева и уже зашагала к городу.
На мне лежали взгляды уцелевших — кожа зудела от их веса. Вроде недавно я была невидимкой — и вот. Я выпрямилась и пошла следом.
С моими длинными шагами я быстро поравнялась, пристроилась слева; справа из тени выросла Адерин — как всегда щит.
Мы поднимались выше, к дворцу. Шаги отдавались в пустынноватом дворе — почти все жители сейчас толклись на равнине у лагеря.
Я, как всегда, подняла глаза на конную статую — и наконец уловила, что в ней так ёкает. Да, в Гиневре есть черты Келвара, но скулы и тонкий нос — как у мужчины в маске.
Эрикс. Правнук Келвара.
Интересно, улыбается ли Эрикс, как Келвар на бронзе — лукаво, что на другом лице показалось бы надменным, если бы не мягкость глаз.
Королева с Адерин уже почти дошли до дверей — я оторвала взгляд и прибавила шаг.
— Пошли гонца к лорду клана Тибел. Наказание своему бойцу за нарушение правил Испытаний пусть выносит он, — велела Гиневра.
— Не желаете вынести приговор сами? — уточнила Адерин.
— Наложив на себя чужую власть, я не помогу делу, если кланы и вправду собираются против Келвадана, — качнула головой королева. — Я не желаю узурпировать их силу. Я предлагаю место, где кланы могут вместе смотреть миру в лицо, и убежище тем, кто не принимает клановый уклад.
Я прикусила щёку, вспомнив слова лорда Аласдара, когда он взвинчивал объединённые кланы против города. Не думаю, что мягкость заступится за Келвадан в глазах тех, кто считает, будто «новые порядки» рвут пустыню.
Это был разговор Гиневры и Адерин, я молчала. Меня держат не за политический ум. Я — клинок. И временами непредсказуемая сила.
— Но с ним я поговорю, прежде чем его отправят, — добавила королева.
— Его держат в клетках у казарм. Я отправлю вестника, пока вы будете говорить с ним, — чтобы письмо ушло впереди, — кивнула Адерин, ударила костяшками в висок и направилась к конюшням.
Я замялась: идти за Адерин или остаться? Зачем я понадобилась — так и не ясно.
— Идём, — королева ответила на мои сомнения, не оглядываясь. И всё равно молчала, пока мы шли к крылу для стражи.
Только когда мы вошли в помещение с клетками — деревянными, что я рассматривала с удивлением, — она произнесла:
— Келвар построил многое, когда вырубил город в горе, но тюрьмы не предусмотрел. Слишком уж он был оптимистом, — уголки её губ тронула сухая усмешка.
И правда, странно видеть дерево там, где я привыкла к бесшовному камню: стены, лестницы, лавы — всё из одной породы.
В конце ряда сидел бойца из свалки, скрестив ноги. Голова опущена.
— Испытания — время единства, — начала королева без прелюдий; голос её стал ледяным — я невольно выпрямилась: ни следа привычного тепла.
— Не всегда, — ответил он, не поднимая взгляда.
— Прошли сотни лет с тех пор, как на Испытаниях проливали кровь. Двадцать лет назад, когда это попытались вновь, я не потерпела. И сейчас не потерплю, — сталь в голосе звенела как сабля.
— А тот, кого вы изгнали, теперь шлёт к нам свою змею, — кровь он проливает, чтобы мы пошли на ваш город и вернули пустыне благоволение, — выдавил он и, наконец, поднял глаза — такие же упрямые, как и на арене.
— Лорд Аласдар выбрал изгнание сам, когда в погоне за обручем Чемпиона перешёл к смертельной силе, — парировала Гиневра.
— А теперь он посылает демона в маске — собрать кланы и очистить их от вашей слабости. Человека, которого я пытался убить, — того, кого она не дала мне убить, — кивок в мою сторону, — а он проливает кровь моих. И вы лишаете меня справедливости.
— Ты называешь меня слабой за изгнание Аласдара и клянешь меня за то, что наказываю убийство. И при этом сам хочешь убить того, кто служит Аласдару, — заметила королева.
— Вы оба можете быть неправы, — пожал он плечом. — И я не первый, кто пытался убить на этих Испытаниях.
Королева шагнула вперёд. Снаружи она была спокойна, но кисти взялись в замок — костяшки побелели.
— Кто вмешивается в Испытания? Скажи — и я попрошу твоего лорда о снисхождении.
Он проигнорировал её и перевёл взгляд на меня. Я вскинула подбородок — наперекор его ленивому разглядыванию.
— Удивлён, что ты вернулась из испытания на выживание, — сказал он.
Я дёрнулась. Щёлкнуло несколько шестерёнок сразу.
— Это… это ты меня отравил! — выпалила я.
Он ещё и усмехнулся.
— Я был слишком занят тем, чтобы убить Вайпера, чтобы думать о тебе. Но это не значит, что мне не предлагали хорошую цену за то, чтобы ты до города не дошла. Уверен, кто-то другой их предложение принял.
— Кто тебя нанял? — голос королевы был острый, как обух камнереза, но мужчина только скривил губы.
— А с чего бы мне говорить?
— Затем, чтобы чтить традицию Испытаний — святейшую традицию Пустыни Баллан, — отрезала королева.
— Самая святая традиция пустыни — проливать кровь. А ты слишком труслива, чтобы это делать даже тогда, когда это спасло бы нас от войны. Убей Вайпера — и лорд Аласдар с кланами, что хотят маршировать на Келвадан, окажутся калеками.
Королева шевельнулась рядом, и в каменном помещении прозвучала короткая тишина. Её молчание опустилось на нас тяжёлым покрывалом.
— Тебя отпустят обратно в клан Тибел, но твоего лорда уведомят о твоих действиях. Он решит меру наказания — изгнание или хуже, — произнесла она наконец тихо и опасно.
Я сдержала вздрагивание: изгнание не та судьба, которую я кому-либо желала.
При этих словах у него слетела каменная маска, он откинул голову и рассмеялся:
— Думаешь, меня накажут за попытку убить Вайпера? Когда это он убил лорда Эйнила из клана Ратан, двоюродного брата моего лорда? — Боец покачал головой, широко улыбаясь — без тени радости в глазах. — Его единственное разочарование в том, что у меня не вышло.
— Тебя выведут из города и за пределы лагеря стражей. Попробуешь вернуться — они применят любые меры, — объявила королева Гиневра. Развернулась на каблуках и уплыла прочь в шелесте зелёного льна.
Я застывала пару ударов сердца, пока голова догоняла тело, а потом рванула за ней. На пороге оглянулась: он снова сидел, уткнувшись в колени, точно так же, как вошёл.
Королева взлетела по ступеням — злая, но всё такая же собранная. Мы остановились на балконе, откуда город и лагерь лежали как на ладони, и только тогда я осмелилась прокашляться.
— Зачем я вам понадобилась?
Гиневра вздохнула и опёрлась предплечьями о перила. Впервые серебро у висков сделало её уставшей.
— Сегодня ты спасла человеку жизнь, — сказала она.
Я молчала. Она не продолжала — значит, ждала ответа.
— Я бы спасла любого. — По какой-то причине я прикусила признание, что спасла его и в командном этапе. Иначе пришлось бы разбирать, почему я раз за разом вытаскиваю из беды мужчину, который должен быть моим смертельным врагом.
— Но это был не «любой». Это твой главный противник — и в Испытаниях, и для Келвадана.
Я сцепила руки за спиной и ждала, к чему она клонит.
Гиневра внимательно оглядела меня:
— У тебя были все резоны желать ему смерти, и потому я дважды благодарна, что ты не дала его убить. — Она глубоко вдохнула, словно собиралась шагнуть в зыбучую яму. — Я никогда не рассказывала тебе о своём сыне.
Я моргнула. Видимо, этого было мало, чтобы убедить её в моей «неосведомлённости».
— Ты знала?
— Слышала, что у вас был ребёнок, — призналась я.
— Он умер… по крайней мере мы так думали… десять лет назад. Он был… трудным. Настолько сильным, что мы боялись — в нём вспыхнет та же безумная сила, что у Келвара. Даже младенцем его было не успокоить — вихрь эмоций в человеческой коже. Мы пытались подавлять его силу, но пустыня говорила с ним слишком громко — он часто срывался. Однажды ночью он выскользнул из города и ушёл в пески. Мы искали, искали — не нашли. Решили, что его постигла судьба прадеда.
— А потом я услышала за маской его голос — словно привидение увидеть. Я всю жизнь горжусь своей дипломатией, а тут мой противник лишил меня оружия.
— Мне жаль. — Сказать было ужасно мало — но больше у меня не было. После стольких лет, когда говорить было не с кем, правильные слова застревали. Я умела помогать делом.
— И мне жаль взваливать на тебя это знание — ведь, скорее всего, тебе придётся встретиться с ним в дуэлях. — Впервые королева выглядела уставшей по-настоящему. Пара прядей выбилась из идеальной косы-короны; в животе у меня опустилось тяжёлое, зыбкое.
Чем дальше шли Испытания, тем тяжелее становилось простое поручение — «победить». Как и моё «почти умерла» на испытании выживания.
Я кашлянула.
— Когда нас оставили в пустыне…
Взгляд Гиневры выострился — никакой надорванной усталости, только хищная политическая внимательность.
— Кто-то пытался тебя убить?
— Я думала, это побочный эффект дурмана, которым нас усыпили. Но слова всадника из Тибела заставили меня подумать, что меня отравили, — призналась я. — Мне стало плохо после того, как я напилась у источника.
— Рядом был кто-нибудь, кто мог его отравить?
Сердце споткнулось.
— Аксла́н из клана Тибел. Мы столкнулись, и он указал мне воду.
Королева позвала стражника:
— Найдите Акслана и приведите его.
Я подпрыгнула на стуле, когда у входа на террасу, где мы с королевой пили чай из листа лиры, раздался шум; к нам присоединилась и Адерин — пить она не стала. Причина быстро выяснилась: четверо стражников втащили не одного, а сразу двоих, и оба извивались в руках.
У меня отвисла челюсть, но королева опередила меня своим удивлённым вдохом:
— Хадеон?
Исчезли пляшущие глаза мужчины, который ещё неделю назад тянул меня танцевать. На меня смотрел холодный, приценивающийся взгляд человека, оценивающего лошадь.
— Мы застали их вместе в покоях Хадеона, — доложил один из стражей. — При них было вот это.
Второй шагнул вперёд и передал Адерин флакон с густой чёрной жидкостью. Адерин выдернула пробку, осторожно вдохнула — и сразу отпрянула, часто моргнув.
— Яд ямкоголовой гадюки, — хмуро сказала она. — Он и дал бы то кровотечение, о котором Кира рассказала, когда вернулась.
Я резко обернулась к Акслану и Хадеону. У первого хватило приличия опустить глаза. Во мне кипела злость; если бы не свежий чай из лиры, магия уже взвилась бы под кожей. Как есть, она пеной билась в животе. Мне, впрочем, и не нужно было говорить — королева поднялась. Самая низкая из стоящих — а все отступили на шаг.
— Вы приходите как посол и пользуетесь моим гостеприимством — чтобы тут же вмешаться в одну из самых почитаемых традиций моей земли? И зная, что на кону — победа Киры? — её голос резанул.
Акслан сжался, но Хадеон выпрямился.
— Это вы ошиблись, признав, что Келвадан может пасть, если Вайпер выиграет Испытания, — произнёс он тоном, будто обсуждал погоду, а не судьбу пустыни. — Слишком уж удобный случай, когда для падения вашего Великого города нужен лишь лёгкий толчок.
— «Случай»? — выдавила я.
Он посмотрел на меня сверху вниз, с откровенным презрением:
— Двести лет Келвадан стоит между остальным миром и пустыней. Это единственный вход, который нужно прорвать, чтобы Доран провёл войска через горы. Не станет города, кланы перегрызутся — и нам будет проще всего войти и взять то, что хотим: лошадей Пустыни Баллан.
Теперь вмешалась Адерин — голос ровный, опасный:
— Думаешь, кланы так просто подавить?
— Вшивые дикари с мечами, — скривился Хадеон.
— Я думала, ты на моей стороне, — прошипела я. Все его речи про дружбу с будущим Чемпионом Пустыни. Его ладони на моей коже — один из первых разов, когда я позволила чужое прикосновение. Золотое змеиное обручье на моём плече — его подарок.
— Средство к цели, — пожал он плечами, и меня передёрнуло. — Я надеялся очаровать тебя и оказаться в твоей постели — воткнуть нож тихо, без лишних свидетелей. Из-за… непредвиденных помех пришлось найти помощника.
К горлу подступила желчь. Уже второй раз с тех пор, как я в городе, мужская «симпатия». И ни разу — не про меня. Драйден исчез, как только увидел мою силу. Хадеон притворялся ради неё же. Так или иначе, мной снова становилась магия — не я.
— А ты, Акслан, ради чего нарушил мир Испытаний? — ледяным голосом спросила королева.
Акслан заметался взглядом между королевой и мной. Я смотрела прямо — всем жаром, что плескался под грудиной.
— Он предложил место в Доране. Выход из пустыни, — начал он, спотыкаясь, но ровно. — Чем бы ни кончились Испытания, пустыню рвёт по швам. Я был там, когда на наш клан напал костяной паук. Мы не выживем, если останемся, а я не хочу умирать от создания из легенд.
Сердце село. Костяной паук. Пустыня перешла от бурь и редеющих стад к тому, о чём не слышали со времён перехода.
— Что ж, — резко сказала королева, — получите желаемое. Вы оба немедленно отправляетесь в Доран.
Глаза Акслана расширились:
— Меня не накажут?
— Это и есть твоё наказание. Ты захотел уйти — и больше никогда не увидишь пустыню. С этого дня ты лишён клана и лошади.
Как только смысл дошёл до него, лицо Акслана осыпалось. Пустыня жестока, но это дом. А для всадника его конь — жизнь.
Стража уже разворачивала обоих, готовясь гнать их в опасный путь через горы. Хадеон успел только бросить через плечо:
— Доран наблюдает. Мы будем ждать, когда пустыня падёт.
Когда их увели вглубь дворца, Адерин выдохнула:
— Вы уверены, что их стоит отпускать?
— Я вообще мало в чём уверена, — покачала головой королева. — Но посадить или казнить посла — значит самим просить войны, которой мы сейчас не потянем. Держать Испытания честными, чтобы Кира стала Чемпионом, — всё ещё наш лучший шанс на мир.
Обе повернулись ко мне. Пульс грохнул, как копыта Дайти по обожжённой земле.
— До финиша рукой подать, — сказала королева. — Осталось всего одно испытание — и начнутся дуэли.