Библиотечная вечеринка уже шла полным ходом, когда мы с Ларой вошли. Фейри смеялись, закусывали и, разумеется, пили, разглядывая редкости в витринах. При нашем появлении раздался негромкий возглас — что-то вроде приветствия. Я остановилась, ошарашенная.
— Принцесса Крови, — провозгласила Имоджен и впорхнула ко мне. Я невольно дёрнулась, но она сжала мои руки, будто мы давние подруги. Щёки её пылали, глаза искрились. — Мы как раз обсуждали поединок. Какая блистательная дуэль.
Впервые видела её после боя.
— Благодарю, — сказала я сухо. — Любопытное шоу ты придумала.
Я скользнула взглядом поверх её плеча, пытаясь понять, для кого именно разыгрывается эта сцена, — и заметила небольшую кучку наблюдателей. Среди них — Торин и Ровена.
Ненависть полоснула по мне, и в воображении Кайдо уже сползал мне в ладонь — я снова и снова вонзала бы клинок в обоих. Вместо этого я им улыбнулась. Таковы правила этой войны ещё на семнадцать дней.
Ровена жеманно ответила, а лицо Торина оставалось каменным. Он поднял кубок, задержал его у губ и вместо глотка едва заметно наклонил в мою сторону. Это было больше похоже на угрозу, чем на тост.
Имоджен всё щебетала о «мирной бойне».
— Забавно, правда? Многие думают, что веселье и сила несовместимы. А самый знаменитый воин пал одним из первых, и вот она я — победительница. Какая досада для остальных. — Она рассмеялась, и большинство рядом стоящих подхватили смех.
Ровена сузила глаза, потянула Торина за рукав и что-то зашептала ему на ухо. У него дёрнулась челюсть, он кивнул.
Имоджен следующую реплику произнесла шепотом, рассчитанным на публику:
— Друстан так же расстроен поражением, как Торин? У этих принцев такие хрупкие чувства.
Похоже, Имоджен не простила Торину публичного выговора. Хотя, возможно, снова виновато вино — вид у неё был тот самый.
— Я не взялась бы судить о чувствах Друстaна, — холодно сказала я.
Это не была шутка, но Имоджен хихикнула:
— Мудро с твоей стороны, — и сжала мои пальцы. Потом повела рукой — и тут же возник слуга с подносом. Она подняла свежий бокал. — За Принцессу Крови, которая доказала, что по-настоящему принадлежит к народу фейри.
— К фейри, — эхом откликнулась толпа.
У меня по коже побежали мурашки, но я сделала вид, что пригубила, — и поставила бокал.
Имоджен осушила половину, моргнула — будто удивилась.
— Осколки, крепкое.
— И должно быть крепкое за такие деньги, — заметила Ровена. Улыбалась, но голубые глаза были ледяны. — Попробуй удовольствия, за которые не приходится платить.
Что за лицемерие. Сколько золота выложила Ровена прошлой ночью за право искалечить ту сильфиду?
— Тебе стоит сказать мне спасибо за столь дорогие радости, — отрезала Имоджен. — Пользуешься моим безупречным вкусом.
Речь у неё уже заметно заплеталась, и даже прихлебатели переглянулись. Весёлая королева — одно, а сейчас ещё не было и полудня. Ульрик наблюдал, скрестив руки, губы сжаты. Даже самый верный сторонник, кажется, усомнился в этой буйной щедрости.
Имоджен провела ладонью по лбу и нахмурилась:
— Мне это надоело. — Пальцы щёлкнули… неловко. Слуга возник с подносом; она неуклюже опустила бокал. — Я иду спать. — И уплыла, шурша шлейфом фуксийного платья; толпа расступилась.
Шёпот расползся мгновенно. Я проводила Имоджен взглядом, сдвинув брови. Потом присмотрелась к Ровене: та вдруг заметно повеселела.
Имоджен опьянела сама — или Ровена что-то подсыпала? Зачем?
— Какая неловкость, — громко, чтобы услышали, сказала Ровена Торину. — Надеюсь, к вечеру у неё поубавится и веселья, и удали.
Вот и причина. Имоджен унизила Торина публично — Ровена отплатила тем же.
Трещина между Домом Иллюзий и Домом Света была глубокой. Сможем ли мы этим воспользоваться? Первая мысль — спросить Каллена.
Но для этого пришлось бы встретиться с Калленом. А значит — вспомнить его тело, прижатое к моему. Я быстро оглядела зал и одновременно вздохнула с облегчением и досадой: его не было.
Я потянула Лару за рукав — и мы углубились в библиотеку. Она была огромной: стеллажи взмывали футов на двадцать вверх и тянулись вдаль. По рельсам катались золотые лестницы, будто предлагая услуги тем, кто разглядывал собрание. Основной люд толпился в читальном зале — столы убрали ради свободного общения, — но я заметила силуэты и в лабиринте проходов.
— Напряжённенько, — сказала Лара.
— Ага. — В одном из рядов мелькнула чёрная фигура — не он. Разочарование обожгло.
Каллен должен был быть сегодня здесь. Он избегает меня?
— Ты странно себя ведёшь, — отозвалась Лара.
Я дёрнулась:
— Что? Я не…
Она поджала губы:
— Значит, слышишь. Целое утро хмуришься, витаешь в облаках и краснеешь.
— Нет, — выпалила я и тут же почувствовала, как жар поднимается к скулам.
— Это как-то связано с тем, что ты вернулась поздно?
Я закрыла лицо руками:
— Нет.
— Убедительно.
Я выглянула меж пальцев:
— Откуда ты вообще знаешь?
— Моя комната напротив твоей. — Она сузила глаза. — С кем ты была?
— С чего ты взяла, что «с кем-то»?
Брови поползли вверх.
Наверное, я уже полыхала алым.
— Неважно.
— Это был Друстан?
Я опешила:
— Что? Нет! С Друстаном покончено.
— И правильно. Цветов маловато. — Она всё ещё смотрела подозрительно. — Тогда кто?
— Ни с кем. Я просто нервничала из-за встречи с Ториным и Ровеной после… ну, ты знаешь.
Мы обсудили случившееся в борделе за завтраком, который у меня едва пролез.
— Врёшь.
— Нет. Я умалчиваю.
— Ты слишком долго живёшь среди фейри, если считаешь это аргументом.
Я потерла лицо, осторожно, чтобы не смазать золотые тени, которые мне нанесла Карис.
— Давай потом? Это… сложно.
Один из самых опасных фейри Мистея целовал меня прошлой ночью. Я была готова трахнуть его на полу, но он от меня убежал. Теперь мы на приёме, где мой бывший любовник, куча враждующих фракций и двое, мечтающих убить именно меня, — а я думаю только о том, почему он ещё не пришёл.
Лара вздохнула:
— Ладно. Но потом ты мне всё расскажешь?
— Обещаю. — Хотя в моём рассудке она, возможно, усомнится.
Двери библиотеки распахнулись вновь — вошли Уна, Гектор… и Каллен.
В животе перевернулось. Я резко отвернулась к витрине в конце ряда. Там лежала мумифицированная кошка; я поморщилась и шагнула к следующей. Лучше: миниатюрный манускрипт, раскрытый на странице, выведенной, наверное, на старом языке; иллюстрация — дракон, парящий под сыплющимися звёздами.
— Интересно, — сказала Лара, наклонившись к соседней витрине. — Флейта из пальцевой кости великана.
— Великаны существуют? — удивилась я. Флейта выглядела обычно — только белая, как мел.
— Кто знает. Может, это чья-то рука. — Она постучала ногтем по стеклу. — Говорят, костяные инструменты наделены особой силой.
Я невольно подумала о прочих вещах в Мистее, в которых заключена власть. Кто послал прошлой ночью ту птицу? Хотелось бы, чтобы она явилась сейчас — я сорвала бы её с воздуха и раздавила каблуком.
Странное ощущение проскользнуло по затылку: кто-то смотрел. Я оглянулась — и встретила взгляд Каллена.
Шум бесед сразу стал глухим фоном. Я краем глаза видела Уну рядом с ним — она показывала на книгу в позолоченном переплёте, — но остальная библиотека будто исчезла. Всё моё внимание поглотили его глаза цвета полуночи и приоткрытые губы.
Его губы были на мне прошлой ночью. От одной памяти по коже побежали мурашки.
Лара вплела руку в мою.
— Хочу найти Гвенейру, спросить про флейту, — сказала она. — Если кто и знает, настоящая ли она, так это она.
Имя Гвенейры выдернуло меня из ступора. Я выдавила улыбку, поставила одну ногу перед другой и позволила Ларе вести меня. Казалось, я наполовину всё ещё в залитом светом зале для спарринга — в лихорадочном желании и мучительном вопросе, как всё умудрилось так пойти наперекосяк.
Гвенейра была на противоположной стороне зала, а значит, придётся пройти мимо Каллена. Я уставилась не на лицо, а на его чёрную до черноты тунику. Ошибка: сразу вспомнилась шрамированная кожа под ней и перекаты мускулов, когда он прижимал меня к своему телу.
Я отдёрнула взгляд. Стол с угощениями — вот безопасная цель. Гроздья винограда, сыры, хлеб — ещё дымится, словно только из печи.
— Хлеб, — выдала я, ткнув туда Ларе. Блестящая мысль оборвалась, потому что Каллен уже шёл нам наперерез.
Лара метнула на меня косой взгляд:
— Хлеб?
Как тут вести себя нормально? Я сосредоточилась на Гвенейре. Она говорила с серьёзным светлым фейри с впечатляющими косматыми бровями — Генералом Мердоком, командующим их частью дворцовой армии. Гвенейра глянула в нашу сторону и тут же посуровела. Коснулась локтя Мердока — и они развернулись и ушли.
— О, — сказала Лара и замедлила шаг.
Каллен встал у нас на пути, и из головы вылетело всё.
— Кенна, — сказал он чуть охрипшим голосом, откашлялся. — Рад тебя видеть.
Лучшее, на что меня хватило, — писклявое:
— М-м.
Лара выглядела озадаченной, но я увидела миг, когда до неё дошло: брови взлетели, она метнула в меня стремительный, немыслимый взгляд.
— Лорд Каллен, — обратилась она к нему. — Какая неожиданность.
Меж лопаток противно зачесалась паранойя, в зале стало душно.
— Да, — произнесла я, стараясь держаться ровно. — Доброе утро, Каллен. Надеюсь, ты… хорошо спал. Прошлой ночью.
Не верю своим ушам, — говорили прищуренные глаза Лары.
— Можно украсть у тебя минуту? — спросил Каллен. — Наедине.
Лара отдёрнула свою руку, словно её обожгло.
— Мне как раз нужно… в другое место.
— Нужно? — я разрывалась между облегчением и нервами.
— У меня очень важное дело — выпить, — и она зашагала к столу.
Каллен проводил её взглядом, лицо — ровное, как маска.
— Она… — начал он.
— Догадалась.
— Ясно, — тяжёлая пауза. — Похоже, она не в восторге.
— Где поговорим? — спросила я. В постели?
Он кивнул в сторону стеллажей.
Я пошла рядом, пытаясь просто дышать. Фейри оглядывались и шептались — обычное дело на таких приёмах, но паранойя уверяла, что все всё знают.
Каллен остановился на полдороге по проходу, скрестил руки и откинулся лопатками на полку.
— Прости, — пробормотал он.
Он извинялся и прошлой ночью.
— За что?
— За то, что поступил безрассудно. За то, что пренебрёг твоей безопасностью. — Он покачал головой, в каждом движении — горькое разочарование в себе. — За то, что слишком поздно понял: мы были не одни.
Я, запоздало, вспомнила, что и сейчас можем быть не одни, — прислушалась к сердцам. Рядом — пусто.
— Птица могла пролетать недолго, — сказала я, краснея до ушей. — И если она слушает разговоры, то мы… не особо… разговаривали.
— Достаточно и того, что было.
Я бы разорвала мир ради тебя, Кенна. И я этого не заслуживаю ни на миг, но слишком жаден, чтобы остановиться.
У меня закружилась голова от воспоминания о том, как он вжимал меня в пол. Словно узел где-то ниже пупка тянул меня к нему. Я хотела его языка во рту и его пальцев — синяков на коже. Хотела собрать ещё больше его прирывистых, жестоких звуков губами. Хотела знать, каково — чувствовать его внутри.
— Хоть бы знать, кто за этим стоял, — выдохнула я, ненавидя этих «кто-то» за то, что они нас оборвали.
Его челюсть напряглась.
— Думаю, это Гвенейра.
— Гвенейра? — я оторопела. — Зачем?
— Её пояс.
В ту же секунду вспомнился любимый аксессуар леди Света: золотой пояс с металлическим воробьём на нём.
— Осколки, — прошептала я. — Мне надо было догадаться раньше. — Её сегодняшний ледяной взгляд сразу приобретал смысл.
— Мне — тоже, — в голосе Каллена резала себя холодная самооценка. — Она изучает историю и артефакты фейри, всегда знает больше, чем положено.
Я попыталась выудить из этого хоть что-то хорошее:
— Зато лучше, чем если бы это была Имоджен. Гвенейра не станет использовать это против нас.
— Если ты выступишь за Гектора — вполне может. Скажет, будто тобой легко манипулировать, а Дом Пустоты продавил решение.
Я покачала головой:
— Она обещала соблюдать те же правила, что и мы. Кто бы ни возглавил, остальные поддержат.
Его рот сжался в тонкую линию:
— Не уверен, что верю.
Я — тоже. Но вслух сказала:
— Случившегося не изменить. Мы сообщим остальным, что… у нас это, но на моё решение…
— Нет.
Я вздрогнула:
— Нет? Что значит «нет»?
Каллен распрямился, опустил руки.
— Прошлой ночью ты была не в себе. Я воспользовался твоим состоянием.
У меня отвисла челюсть:
— Прости?
— Это была ошибка, — отчеканил он ледяным голосом. — Ты этого не хочешь.
Я словно ударилась о стену. Ледяным становилось всё: взгляд — плоским, челюсть — каменной, осанка — строевая. Месть Короля.
Гнев смешался с унижением:
— Не смей говорить мне, чего я хочу.
— Я — чудовище, Кенна, — каждое слово — точеное, как нож. — И прошлой ночью я сделал непростительное.
— Почему ты говоришь так, будто всё сделал только ты? — огрызнулась я. — Я поцеловала тебя, потому что хотела.
В его маске треснула щель — на миг мелькнула мука.
— Ты не должна была хотеть.
Я знала, что это. Та же самоненависть, которой он вечно себя крушит. Теперь — ещё и меня. Я схватила его за тунику:
— Не тебе решать за меня. Ты можешь решить только одно: чего хочешь ты. Ты больше не хочешь меня, Каллен?
Его горло дёрнулось. Он промолчал.
Мне хотелось встряхнуть его. Он хочет меня — просто решил, что это невозможно, что он «плохой», а я «заслуживаю лучшего». Скорее всего, всё сразу. И при этом делает вид, будто навязал мне это. Терпеть не могу.
— Скажи, — прошептала я, губы немели. — Скажи, что не хочешь меня. — Я придвинулась ближе, юбки коснулись его голеней. — Ты никогда мне не лжёшь. Так посмотри в лицо и скажи правду.
Мы оба тяжело дышали. Он подался ближе — тёплое дыхание коснулось моих губ, глаза у меня сами прикрылись.
— Всё, к чему я прикасаюсь, — умирает, — прошептал Каллен.
И выскользнул. Прямо из моих рук — в тень. Пальцы сжались на пустоте. Пятно тьмы ещё миг повисело — и, закружившись, растаяло, оставив меня одну— уже во второй раз.
***
Я изо всех сил старалась сохранить лицо, возвращаясь к гостям. Пара любопытных взглядов скользнула по мне, но что они могли увидеть? Всего лишь тихую перебранку между двумя фейри.
Каллен снова отступил. Снова сбежал.
— Трус, — прошипела я себе под нос.
Наверняка тешит себя мыслью, будто «защищает» меня от всех осложнений романа. Или решил отказывать нам обоим до тех пор, пока я не поддержу Гектора. Я уставилась на витрину с вышивкой, покрутила эту догадку и тут же отбросила. Каллен умеет играть в политику, но не такими средствами. Соблазн для него — не инструмент.
Тогда почему он так упорно не даёт себе ни крошки радости? Вчера, когда улетела та птица, в нём было почти паническое отчаяние.
Всё, к чему я прикасаюсь, умирает.
Я закрыла глаза, пропуская эти слова сквозь остатки сердечной боли. Каллен со мной честен — значит, он в это верит. Он боится меня потерять.
Нет, хуже: он боится стать причиной моей смерти.
Я выдохнула, отпуская часть злости. Почему он решил, что прикосновение ко мне — его любовь ко мне — меня убьёт?
— Кенна.
Живот скрутило. Я открыла глаза — рядом стоял Друстан. Сегодня он особенно «по-королевски»: златотканый наряд, золотые «звёзды» в волосах. Улыбка — ровная, глаза — пустые.
— Друстан, — сказала я, чувствуя, как мутит. Если Гвенейра знает, что было между мной и Калленом…
— Пройдёмся, — приказал он и круто развернулся.
От приказного тона у меня всё внутри свело, но сцены устраивать не стану. Лучше сразу разобраться, чем вариться в тревоге.
— Мы уходим? — спросила я, пока он вёл меня к выходу.
— Разве что предпочитаешь ещё раз уединиться между стеллажей? — его голос стал резче. — Заработаешь себе славу, если будешь делать это слишком часто.
— О, ради всего святого, — меня трясло от злости. — Будто моя репутация когда-нибудь приблизится к твоей.
Он метнул в меня гадкий взгляд, но промолчал. Вместо этого распахнул дверь и учтиво придержал её — как образцовый джентльмен, которым он не был.
По коридору сновали фейри — титулами не дотянули до приглашения, но тянулись к центру власти. Ухмылка Друстана вспыхнула мгновенно, сменив хмурый вид.
— Скучновато, правда? — спросил, подавая локоть. — Имоджен сдаёт позиции. Но неважно — ты просто обязана попробовать новое эльсмирское вино, что я привёз.
Я ответила улыбкой, едва сдерживая раздражение.
— У меня есть выбор?
— У тебя всегда есть выбор, Кенна, — он наклонился к моему уху. — Хотелось бы, чтобы ты делала более разумные.
— Мы это обсудим наедине, или ты пытаешься вывести меня на то, чтобы я воткнула в тебя нож прямо здесь?
Его глаза сузились.
— Тогда пойдём.
Библиотека стояла между владениями Огня и Земли, и у меня неприятно кольнуло в животе, когда он повёл меня вверх, к Дому Огня. Он остановился у знакомой двери и распахнул её.
Я глубоко вдохнула и вошла.
Кабинет, где у нас был роман, оказался меньше, чем в памяти. Книжные полки, стол с графином вина, диван в красно-жёлтую полоску. Какая, казалось, великая страсть — и весь мир из-за неё разросся до непомерности.
Я обошла диван по широкой дуге к столу и вцепилась в спинку стула — нервы плясали в груди хлыстами.
Друстан оплёл дверь огненно-оранжевой вязью и резко обернулся. Маска приветливости сорвалась мгновенно.
— Ты выбираешь Гектора, — прорычал он.
Такой напор ошарашил. Я ожидала злости из-за меня и Каллена, учитывая нашу историю, но вот что его по-настоящему волновало.
— Я ещё не решила.
Он двинулся на меня, и хоть меня и тянуло отступить, я осталась на месте.
— Ты продалась Дому Пустоты, — прошипел он, — и даже совести не хватило сказать, что всё уже решено.
Я вскинула подбородок:
— Я сказала: ещё не решено.
Он расхохотался — недоверчиво, зло:
— Да брось. Тайная встреча с Гектором…
Опять проклятая птица Гвенейры, должно быть. Осколки, да я её видела — она сидела на канделябре в виде дерева. По крайней мере, тени Гектора замели наш след, так что за нами не увязалась.
— А сейчас — встреча с тобой, — отрезала я. — Это и делают союзники. А вот шпионить друг за другом — не делают.
— Ты меня читаешь морали о шпионах, — оскалился он, — когда проводишь ночи с Калленом? Как ты вообще это выносишь? Отмываешься до крови и шепчешь себе, что всё окупится? Что если достаточно часто раздвигать перед ним юбки, даже чудовище начнёт есть с руки?
Вспышка ярости была такой, что по краям зрения стемнело. Я отпустила стул и ударила его.
Его голову откинуло вбок. Он уставился в стену, на щеке проступал лиловый жар, отпечатались полосы моих пальцев.
Ладонь саднила. Я была так зла, что, открой я рот, сорвалась бы на крик.
Друстан сглотнул:
— Я это заслужил.
— Да, — выдохнула я сквозь зубы. — Стыдить меня, когда сам столетиями ложился в постель ради своего дела? И не в этом суть — не из-за этого я с ним.
— С ним, — повторил он. Когда снова посмотрел на меня, зрачки полыхали сплошным пламенем. — Он зло, Кенна.
— Он не зло.
— Он был правой рукой Осрика!
— Не по своей воле.
Он снова рассмеялся — ещё более безумно:
— Что он тебе наплёл? Он предал бессчётное множество — в том числе брата Лары. Ему можно, а мне нельзя?
Я заморгала:
— О чём ты вообще?
— Как, по-твоему, Осрик узнал о Лео и Милдрите? Каллен говорил с ней за считаные минуты до ареста. Он узнал, кто отец её ребёнка — и она умерла из-за этого.
Воздух застрял у меня в груди. Вот почему Друстан так люто ненавидит Каллена — даже сильнее, чем Гектора. Дело не только в годах при Осрике: он считает Каллена виновником смерти своей ближайшей подруги, той женщины, которую любил с детства — безнадёжно, зная, что она не ответит взаимностью.
Глядя на эту маску ярости и горя, я ещё острее чувствовала: его страсть ко мне никогда не зайдёт глубже. Сколько бы любовников он ни сменил, сколько бы чар ни расточал во имя власти — сердце Друстана заперто. Его ключ лежит в куче пепла.
— Всё было не так, — сказала я ровно. Каллен попытался бы спасти того ребёнка. Кто-то другой донёс Осрику.
Друстан развернулся и прошёлся по комнате, вцепившись пальцами в медные волосы:
— Откуда тебе знать, как было?
— Потому что я знаю Каллена. Ты хоть раз спрашивал его об этом? Может, поговоришь с ним и с Гектором — как с союзниками, какими сам их называешь? — Я не стану выдавать тайну подменышей у Дома Пустоты, но что-то надо менять — иначе наш союз сгниёт изнутри от такого яда.
Он покачал головой:
— Сначала она, теперь ты. Он тебя погубит. — Он снова подступил. — Когда объявишь Гектора королём? Раз уж ты столько знаешь про Дом Пустоты.
Мы снова вернулись к этому. К злости и требованиям — потому что, как я уже знала, ненависть держать легче, чем боль.
— Я сказала тебе…
— Эта корона — моя, Кенна. Моя по праву. Я её получу.
Глаза Друстана вспыхнули огнём — сперва оранжевым, потом незнакомым мне прежде бледно-ослепительным голубым. Воздух вокруг него дрогнул, искривляясь от жара, исходящего от тела. Стоять так близко было больно — по лицу градом катил пот, кожа натянулась так, будто вот-вот лопнет.
Волна страха прокатилась по мне. Вот оно — лицо фанатика.
Иногда всё вдруг становилось до кристальной ясности. Недели метаний, часы, потраченные на выверенные слова и обещания о светлом будущем, — и всё сходилось к одному, разбивающему на осколки прозрению. Корона — вера Друстана. А я — препятствие на его пути.
— Ты говорил, что тебе нужна «остужающая» рядом с тобой, — произнесла я, дрожа. Я потянулась к своей магии, готовясь задействовать её. Он мог сжечь меня заживо, если бы захотел, — и хотя я ни за что не поверила бы прежде, что Друстан способен на подобное, сейчас он был не тем Друстаном, которого я знала. — Говорю тебе прямо: я ещё не объявила о поддержке Гектора, и Каллен не решает за меня мою политику. — Я сглотнула, понимая, как опасны следующие слова, но отказываться сглаживать углы. Не для этого я заключала договор с Осколками и с самой собой. — Но если ты считаешь корону своим правом, а не привилегией, не честью и не ответственностью, — ты её не достоин.
В уголках его глаз мигнуло пламя. Это были слёзы, я ошарашенно поняла. Пылающие слёзы, которые он смахнул и швырнул в сторону — капли прожгли в обивке дивана крохотные дырочки.
Я никогда прежде не видела, чтобы Друстан плакал.
Моя Кровавая магия уже оплела его грудь. Я держала его сердце в невидимой хватке, ожидая ответа. Оно билось под клеткой моей силы — двойные удары отсчитывали мгновения, растягивавшиеся до бесконечности. Такое хрупкое, это сердце.
Моя магия следила за тем, как расширяются его лёгкие: вдох, ещё один. Пламя в его взгляде погасло, радужка стала пепельно-серой. Руки опустились, раскрытые, безоружные.
— Ты права, — сказал он глухо, и я ясно ощутила, как он борется с собой, заталкивая огонь и ярость обратно, в ту тёмную яму, где обычно их запирал. — Это не тот правитель, которым я хочу быть. Прости, Кенна.
Колени подогнулись от облегчения — столкновения удалось избежать. Я упёрлась ладонями в спинку стула.
— Ты правда это имеешь в виду?
Он закрыл глаза и сделал ещё несколько медленных вдохов. Один, три, десять. Когда вновь взглянул на меня, лицо его было полным раскаяния.
— Ты увидела мою другую сторону, — произнёс он. — Ту, которую я сам ненавижу и изо всех сил стараюсь держать взаперти. — Он поморщился, потёр виски. Пальцы заметно дрожали. — Надеюсь, ты сумеешь меня простить.
Что такое прощение? Действие? Чувство? Мечта о том, что будущее станет другим, если научиться отпускать прошлое? Я не была уверена, что кто-то из нас это умеет.
— Всё перепуталось, — прошептал он, когда я не ответила. — Она, ты и всё прочее. Столетия боли. Я сражался, пытался всё исправить, но не… не всегда понимаю, где проходит черта. И не стал ли я ровно тем, кого она бы ненавидела.
Я осторожно отпустила его сердце — и почувствовала горькую жалость. Я вспомнила Гектора, разбивающего ряд стеклянных бутылей из-за утраченной любви. Каллена, убеждающего себя — и меня, — что не заслуживает ничего яркого и прекрасного. Мы все изъедены яростью и сожалением, и эти чувства гниют внутри, когда их нельзя выставлять на свет.
Каждый демон однажды вырывается на свободу. Даже демон Друстана.
— Уже то, что ты задаёшь себе этот вопрос, — верный шаг, — сказала я.
Его ладонь всё еще заслоняла глаза. Я видела, как вздрагивает кадык.
— Тебе лучше уйти.
Этот разговор обрублен. Всё, между нами, обрублено — и, пожалуй, таким и останется. Сегодня мы пересекли черту, обратной дороги нет.
Среди всех чувств, которые я ожидала испытать, когда моё решение прояснится, я не предполагала, что горе окажется самым главным.
— Кенна, — тихо произнёс Друстан. — Пожалуйста. Оставь мне моё достоинство.
На его щеках блестела влага. На этот раз настоящие слёзы, не огненные. По Милдрите? По мне — отданной в объятия его врага? Или по амбициям, которые, он наверняка понимал, только что сам обрёк?
Скорее всего, всё сразу — и неразделимо.
Я выскользнула из кабинета, оставив его наедине с его сожалениями.