Прошло не меньше четырёх часов, прежде чем кто-либо из них проронил хоть слово.
Они нашли временное убежище на плоской крыше доходного дома. Самого высокого на всей улице, откуда открывался превосходный вид на обугленные силуэты крыш и поднимающиеся к небу столбы дыма.
Они сидели бок о бок у самого края. Демон закатал штанину, глухо шипя от боли.
— Сильно болит?
— Нет, дорогая. Честно говоря, ощущается как приятное покалывание.
— Ты умеешь бегать по стенам и обращаться в животных. Повышенный болевой порог вряд ли кого-то удивит.
Но стоило взглянуть на обнажённую кожу, как становилось понятно: чувствовал он всё до последнего нерва. Коллоидное серебро — это не более чем средство для синеватого окрашивания кожи смертных. На ноге Кита оно прожгло мясо до крови, оплавив плоть словно кусок раскалённого клея.
— Серебро… оно другое. — Он поморщился. — Останется шрам. Но заживёт.
Эда уже шарила в кармане брюк, нащупывая измятый носовой платок, который оставил там Лори.
Кит испуганно дёрнулся, когда она протянула к нему руку:
— Ты что делаешь?
— Обработаю рану.
Его раскалённо-оранжевые зрачки метнулись к её лицу. Будь он по-прежнему котом, уши, ей-богу, прижались бы к макушке.
— Зачем?
Она нахмурилась:
— Чтобы не стало хуже. У меня нет чистой воды, но мы можем хотя бы стереть остатки серебра, что продолжает разъедать плоть. — Терпение лопнуло, и она уверенно обхватила его голень ладонью.
Кит шумно зашипел и резко отдёрнул ногу.
— Не будь младенцем! Сиди смирно. — Эда принялась осторожно промокать окровавленные края раны.
Щёки её пылали — под ладонью нога демона ощущалась опасно твёрдой и горячей. «Не смотри на него».
Несмотря на внутреннее напряжение, буквально вибрировавшее в воздухе, Кит позволил ей закончить начатое.
— Я и сам бы справился, — процедил он сквозь зубы.
— Знаю. Но ты пострадал, защищая меня. Позволь мне.
Повисла тишина. Под её пальцами мышцы Кита постепенно расслабились. Когда она рискнула поднять глаза, он отрешённо вглядывался вдаль.
— Как здесь красиво.
Закатное солнце опустилось ещё ниже, заливая горизонт кроваво-алым заревом. Городской силуэт поражал контрастом: мрачные шпилы на фоне розово-оранжевого неба. По всему Блэкбриджу то тут, то там вспыхивали жёлтые огоньки уличных фонарей и очагов. Звёзды на полночном море.
Напускная меланхолия в его голосе застала её врасплох. Красиво. Сама Эда никогда не находила в этом месте ничего прекрасного. В грязи улиц и сырости каналов Блэкбридж всегда казался ей гигантским муравейником людской пошлости, по которому она металась испуганной крысой. Но отсюда, с высоты…
— Пожалуй, что так. — Она и сама удивилась тому, как искренне это прозвучало.
Каким бы грандиозным ни был закат, внимание Эды неотступно приковывал к себе Кит. Он так и не вернулся в истинный облик — впрочем, причины оставались непонятны, ведь вокруг не было ни души. Она изучала игру багровых отблесков на его скулах и гадала, о чём он думает. Тоскует ли по своему миру? Тяготится ли вынужденным заточением в этом, сколь бы живописными ни были закаты? Мистер Ночь — тот бы точно тосковал.
В Ките подобной желчи она не замечала.
Эда сглотнула. Отыскала чистый, не запятнанный кровью край платка:
— Та девочка… — Перед внутренним взором всплыла та жуткая картинка — пасть исчадия, сомкнувшаяся на детском черепе.
— То были исчадия.
— Но она поклонилась мне. Почему?
— Этот епископ едва ли сможет убедить всех в своём благочестии, если его ручные твари публично преклоняются перед кем-то другим. Подозреваю, им было приказано вести себя подчёркнуто услужливо в твоем присутствии. Какое счастье, что сама командир Клинков лицезрела это воочию.
Эда прикусила щеку. Аккуратно промокнула самые страшные места на его ноге:
— Всё, к чему я прикасаюсь, обречено на гибель, — прошептала она.
Здесь она пыталась сделать всё правильно — вылечить рану, спасти братьев, — но рок неумолимо вёл её к новым разрушениям. Точно безумная собака, гоняющаяся за собственным хвостом в надежде исправить прошлые ошибки до того, как натворит новых.
— Человеку свойственно ошибаться, — неожиданно тихо произнёс Кит.
Она подняла глаза:
— Стихи?
— Мм. Вы, смертные, умеете обращаться со словами.
В желудке заворочался липкий ком вины. Помощь Кита обошлась Эде слишком дорого, но это была настоящая помощь. Без него у неё не было бы ни Плаща сокрытия, ни безопасного крова, ни защиты от тварей и Клинков, ни шанса проникнуть в цитадель. Без него гибель братьев была бы предрешена. Но главное — он вёл себя с ней честно, невзирая на их случайные купания в реке. Он ведь вовсе не был обязан этого делать.
Она с содроганием глянула на его рану. Он шёл на чудовищный риск ради их договора. Не навлечёт ли её сокрытие правды о мистере Ночи ещё большую беду на его голову? Эта тайна казалась жизненно важной для привлечения Кита на свою сторону, а после ей просто не хватило духу признаться. Теперь же, в тени рыщущих исчадий, правда выглядела неизбежной, как рассвет. Мистер Ночь пообещал Фейну щедрую награду за убийство Кита — и епископ ухватится за эту возможность при первом же удобном случае.
Эда собрала всю волю в кулак. Будем надеяться, что сбрасывание меня с крыши сойдёт ему за «тяжкий вред здоровью».
— Я была с тобой до конца честна не во всём. Что касается моего прошлого. И того, как я здесь оказалась.
— Какая неожиданность. Продолжай.
— Клинки действительно нашли Врата в нашей лавке и арестовали братьев. Епископ Флориан руководил облавой. Но… я никогда не рассказывала, откуда вообще взялись эти Врата.
— Я и не спрашивала.
— Верно. — Порыв ветра прокатился по крыше. Она зябко повела плечами под плащом. — Когда я была младенцем, мой отец выследил их. Использовал для Пакта. Мама умерла при родах, и он обезумел от горя. Ему нужна была она. Любой ценой. — Она умолкла, подсознательно ожидая издевательской шутки или грубой реплики, но Кит молчал. — Он добился своего, но мама… Она уже не была прежней. Я не помню, а Бен с Лори помнят. Она превратилась в пустое, преследуемое призраком создание. Не говорила. Не ела. Ходячий труп. Мальчишки были совсем крохами, но даже они поняли — это не Эммелин. Они боялись подходить к ней. Отцу пришлось запереть её в подвале, потому что её вид наводил на них ужас. В один прекрасный день он забыл запереть дверь. Бен нашёл её стоящей над моей колыбелью.
Крана кровотечения на ноге остановилась. Рана выглядела настолько чистой, насколько это было возможно без зелий. Эда продолжала возить платком по коже — лишь бы не смотреть ему в глаза. Никому и никогда раньше она не доверяла эту историю.
— Эммелин ничего не делала. Просто смотрела. Но в руке у неё был нож. Бен закричал. Он запомнил, какая у неё была тоскливая, потерянная улыбка. А потом она… ну. Он говорит, что на самом деле не помнит сам момент. Наверное, был слишком мал, ум заблокировал воспоминания. Но когда Освин вернулся домой, он нашёл Эммелин мёртвой на полу возле моей кроватки. Она покончила с собой. — Эда нервно сжала пальцы, пытаясь вернуть им хоть немного тепла. — Выходит, умереть можно дважды.
Она наконец откинулась назад и в упор встретила его взгляд. Было опасно — и одновременно опьяняюще приятно — осознавать, что сейчас он сосредоточен исключительно на ней.
— После этого у Освина остался неисполненный Пакт. Он обязался принести демону тысячу лет, не менее пятидесяти к каждой осенней жатве. Но он умер от лихорадки, когда мне исполнилось семь, и долг перешёл к нам. Я рассказываю тебе это потому, что…
— Потому что демон, перед которым у тебя долг — это Бейлион, — ровным тоном закончил он за неё.
Эда вздрогнула:
— Ты знал?
— Догадывался.
— Я понятия не имела, что он твой… Пока Трипп не проболтался о сделке с Флорианом Фейном. Я знала его только как мистера Ночь.
Кит моргнул:
— Что за тупорылое погоняло?
— Мы были детьми. Он обычно приходил по ночам. Как-то само прилипло.
— Удивляюсь, как он не выпустил тебе кишки уже за одну лишь нехватку фантазии.
Всё ещё шутит. Это определённо хороший знак.
— Ты не сердишься?
— Разумеется, я сержусь. Ты со своей слабоумной семейкой втянула меня прямо в эпицентр разборок с братцем — то есть туда, где я меньше всего хотел бы оказаться. Но, — продолжил он, прежде чем она успела ощетиниться в защиту, — я сам решил заключить Пакт, не вдаваясь в подробности. Так что это целиком и полностью мой сорт идиотизма.
— Зачем ты согласился?
— Честно? Пожалуй, мне было скучно. А тут заявляется эта чокнутая, смазливая девчонка, врывается в дом, требует Пакт и готова выложить столько лет жизни… — Он пожал плечами. — Я не смог устоять.
Эда постаралась пропустить мимо ушей слово «смазливая»:
— Трипп призывал тебя вернуть трон, принадлежащий тебе по праву. Выходит, Бейлион — узурпатор? Ты один из эрцгерцогов?
— С какой стати тебе это знать?
— Может, я просто скучаю, — повторила она за ним.
Ложь, разумеется. Эда сгорала от любопытного зуда в костях. Но этих слов стоило барышне стоило произнести, хотя бы ради того, чтобы вызвать на его губах то самое восхитительное, едва уловимое движение. Она выдержала его взгляд в упор, гадая, не источает ли он ту же одинокую тоску, что вынуждала её так откровенно распахивать душу.
В награду она получила сдержанное пояснение:
— Мы с Бейлионом делим одну мать, — проговорил Кит. — Она носила титул эрцгерцога. Поскольку дочерей, способных унаследовать этот пост, у неё не родилось, преемником должен был стать один из нас. Бейлион появился на свет задолго до меня, но в Инфернусе возраст не имеет решающего значения для престолонаследия. Предпочтение отдают лишь сильнейшим. — Эда мысленно подивилась этому. Мистер Ночь выглядел таким же юным, как Кит, впрочем, у него никогда не было недостатка в чужих человеческих годах, чтобы подпитывать собственное долголетие. — Бейлион родился от низкородной наложницы. Наша мать безумно любила отца и благоволила ему при дворе. Когда в ранние годы я начал проявлять магический дар, при дворе зашушукались, что именно я — очевидный преемник престола.
— Бейлион не умеет менять обличья? Ходить по потолкам?
— Нет. Почти никто из нашего рода на это не способен. Мой брат силён в магии теней, и не более того. Способность полезная, но большинством она почитается пустяковой. Тенью нельзя увечить или убивать. Бейлион приноровился полагаться на грубую физическую силу, доказывая своё превосходство. В бою он устрашающ.
— Но… это же не он вернул мою маму.
— Нет. Для её оживления он бы привлёк другого демона. Того, кто владел искусством реанимации — ещё один редкий и причудливый дар. У демонов в порядке вещей обмениваться услугами или богатствами ради заключения Пактов.
Она онемела от неожиданности. Обречённое воскрешение их матери заставило мистера Ночь казаться пугающе всемогущим, не говоря уже о бесчисленных извращённых способах, какими он исполнял желания сделочников. Она вспомнила булыжники, обращённые в золотые марки, зачарованные кольца и ослепших мужей.
И всё же ничто из этого не было его личной заслугой.
— Магия — это власть, — продолжал Кит. — Она делала меня всеобщим любимцем. Даже мать открыто выказывала мне своё расположение. Бейлион не мог этого вынести.
Эда поморщилась. Она живо припомнила тот миг, когда мистер Ночь впервые столкнулся лицом к лицу с епископом — ту сгустившуюся ярость, что исказила его утончённые черты. Он всегда казался непроницаемым монолитом, но Шоу ведь никогда по-настоящему не переходили ему дорогу. Она с лёгкостью могла представить себе всю глубину кары, припасённой для тех, кто осмеливался на подобное. «Мой народ всегда был одарён в магии, — обмолвился Кит ранее, — но в минувшие века наше искусство было неизмеримо величественнее. С веками мы… измельчали». Похоже, мистер Ночь не составлял исключения. Неудивительно, что он питал столь жгучую злобу к брату, которому от рождения достался столь щедрый дар.
— Для братьев и сестер в порядке вещей убивать друг друга, — рассуждал Кит так, будто рассуждал о погоде. — Трон может достаться кому-то одному. Бейлион это прекрасно понимал. Он бы с радостью прикончил меня ещё в колыбели, если бы не мать. Другие родители поощряли бы междоусобицу ради выживания сильнейшего, но она твёрдо вознамерилась уберечь нас обоих. Не имея возможности расправиться со мной открыто, Бейлион находил… иные способы утолить свою ревность.
Слова теперь лились легко и плавно, словно он вынашивал их целую вечность, дожидаясь часа выпустить на свободу: — Они с приятелями превратили мою жизнь в кошмар, пытаясь запугать меня до полусмерти, чтобы я даже не смел перечить ему, когда придет время. Я рос в постоянном страхе. Снова и снова твердил ему, что не претендую на герцогство, что власть мне претит. Но моих уверений было мало. Я пользовался расположением материнского двора, и это делало меня костью у него в горле. Он не успокоился бы, пока не вырвал бы её.
Ветер разметал его чёрные пряди. — Когда мать умерла, я уже знал, что будет дальше. Похоронные колокола ещё не смолкли, а его прихвостни уже шли за мной. — Он невесело усмехнулся. — Бейлион хотел приволочь меня к себе, чтобы зарезать прилюдно — устроить из этого цирк. В том и заключалась его ошибка. Ему следовало сперва отправить их сторожить зеркало Анселлисов.
— Врата, — догадалась Эда. — Ты сбежал через наши Врата.
— Через Врата Бейлиона, — поправил он. — Но да. Я спасся, угодив в какую-то человеческую каморку. Должно быть, до смерти перепугал беднягу, стоявшего там. — Он искоса глянул на неё. — Только сейчас до меня доходит, что, скорее всего, это был твой отец.
Кит был там. В их подвале, в их доме, пока она, вероятно, спала в своей колыбели наверху. Их судьбы соприкоснулись лишь на мгновение, чтобы вновь разойтись на двадцать долгих лет. И вот они снова здесь, стянутые тугой нитью сквозь ткань времени.
— Значит, ты отыскал Робин, велел ей зачаровать кольцо и с тех пор прячешься от Бейлиона?
— Точно так же, как ты прожила рядом с ним всё это время. — Его лицо помрачнело. — Я ещё тогда дивился твоему хладнокровию при нашей первой встрече. Теперь-то всё встало на свои места. Ещё бы ты испугалась меня, если всю жизнь провела под ярмом моего братца!
— Я вовсе не… всё было не так. Он никогда не был жесток с нами. — Она вспомнила прохладное касание бледного пальца к щеке, нежную улыбку, предназначавшуюся только ей.
— Какое счастье для тебя, — бросил Кит. — Чего не скажешь о той девчонке, что распласталась по мостовой, боюсь.
От этого циничного тона у неё замутило в желудке. В памяти вновь всплыла его пугающая невосприимчивость к жестокости, хоть сам он и отрицал какое-либо наслаждение от неё. — Флориан убил её. Нападения исчадий — дело рук епископа.
— С позволения и при поддержке Бейлиона. Неужели ты и впрямь веришь, будто моему братцу есть хоть малейшее дело до смертных этого города, когда их годы продлевают его собственную жизнь?
Нет. Ей было наплевать на его заботу. Эда эгоистично надеялась лишь на то, что он заботится о ней самой. — Это Флориан Фейн устраивает кровавый цирк. Мистер Ночь просто занят привычным для демонов делом.
— Ты ничего не смыслишь в демонах. — Кожа на его лице пошла пепельной рябью. Сквозь темноту блеснули клыки. — Ты ничего не знаешь о мире, откуда я роду. Да, признаю, он жесток и безжалостен, но Бейлион — это нечто совершенно иное. Ты думаешь, ты раскусила его? Как бы не так. — Он ткнул когтем в обломанный пень рога. — Я лишился его не по случайности. Я был совсем сопливым мальчишкой. Они прижали меня к полу, а Бейлион хохотал.
Эда вгляделась в паутину трещин на роговом обрубке. Стало ясно, что его не срезали — его отломили грубой силой.
— Я лишь к тому веду, что люди сами приходят за Пактами, обращая обретённую власть и влияние во зло. Человеческая порода ничуть не лучше демонической. Порой даже хуже.
— Столь невысокое мнение о собственном роде.
— Будто ты думаешь о нас иначе.
— О смертных? С какой стати?
Теперь настала её очередь таращиться на него в оцепенении. В памяти прозвучал тихий голос мистера Ночи в полумраке гостиной, отсветы платья на мраморном лице: «Ты видишь людскую алчность и себялюбие так же ясно, как вижу их я, Эда Шоу».
— Но… мы ведь кажемся вам какими-то букашками, копошащимися в грязи. Все ваши силы, ваша долгая жизнь. Чего стоят наши короткие дни в сравнении с этим?
Самоуничтожение давалось легко, когда ты сама искренне в него верила, но лицо Кита оставалось высеченным из камня. Он промолчал. И до неё дошло.
— Тебе здесь нравится.
Мускул на его щеке дёрнулся. Расплавленные зрачки скользнули в сторону, возвращаясь к закатному небосводу. — Я рос на том, что при первой же возможности шмыгал в ваш мир. Когда Бейлион преследовал меня по пятам, когда давление уготованного мне трона становилось невыносимым, я сбегал сюда. Мне были до лампочки Пакты. Я просто бродил по грязным человеческим улицам и воображал, будто я… — Он осёкся.
Пазл по имени Кит’рат Анселлис складывался в пугающе отчётливую картину. Демон, который принципиально не заключал Пактов. Который прятался в человеческой квартире, коллекционировал человеческое искусство, пил человеческое вино и рядился в человеческие одежды. Копировал их интонации, перенимал манеру речи. Не из голой необходимости, а из жажды принадлежать к чему-то большему.
Это казалось диссонирующим бредом. Мистер Ночь презрительно скривился бы от одних только мыслей о смертных пожитках. Они были ниже его достоинства — что, впрочем, звучало логично: чем еще можетль прельстить человечество существо столь безупречной мощи и грации? Эда никогда не осмелилась бы озвучить это вслух при Бене или Лори, но она скорее предпочла бы быть той властной тварью, что правит, нежели служанкой. О, обладать такой властью!
И тем не менее перед ней стоял демон, отвергнувший всё это разом.
Эда вдруг почувствовала себя освободившейся от невидимых пут, точно застарелый замок сорвало с петель. Теперь она могла крутиться как заблагорассудится, глядя на мир под совершенно новыми углами — вот только ей вовсе не улыбалось то, что открывалось её взору. Кит говорил о людях с большей эмпатией, чем она сама за всю свою жизнь. В чём же заключался изъян — в нём или в ней?
Охваченная стыдом, она откашлялась:
— Разве ты не хочешь вернуть свой титул?
— Он никогда не принадлежал мне по-настоящему.
— Мог бы принадлежать.
— Ты говоришь прямо как Трипп.
Полагается, ты должен… Убить своего брата.
Эда позволила себе вообразить это: мистер Ночь — мёртв. Осенняя жатва придёт и уйдёт без катаклизмов. Епископ лишится своей богомерзкой власти над исчадиями. Семья Шоу наконец обретет свободу. Пакты умирали вместе с сотворившими их демонами, а раз они не давали мистеру Ночи собственных лет, им не пришлось бы марать руки в его крови. Да и сама попытка выглядела бы смехотворно. Но если Кит был способен на это…
Опасная, пьянящая мысль.
— Бейлион имеет ровно столько же прав на герцогство, сколько и я. Пусть забирает.
— Даже если твой народ предпочёл бы видеть на троне тебя?
Тон Кита сделался ледяным: — Тебе нравится рассуждать о том, в чём ты ни черта не смыслишь. — Он сердито одёрнул штанину.
И ты просто боишься. Она изучала его профиль, подсвеченный вечерним закатом. За пепельной кожей, размашистыми рогами и звериным оскалом прятался страх. Кит боялся мистера Ночи. Выходило, их теперь двое. Я всё равно не обрету свободу, даже если Бейлион падёт. Моя жизнь обречена независимо от исхода.
Ледяной ужас охватил её внутренности, точно так же, как всякий раз, когда она позволяла себе вспомнить о Пакте. Кем она вообще была, раз болтала с этим демоном так, будто это имело хоть какой-то смысл? Она заложила пятьдесят лет собственной жизни, а он с радостью сгрёб их себе. Он ей не друг и не доверенное лицо. Нельзя забывать об этом ни на секунду.
Эда поднялась на ноги:
— Ты прав. Я ничего не знаю о тебе, а ты обо мне. Как только мы вытащим моих братьев и раздобудем зеркало, наши пути разойдутся навсегда.
Он тоже поднялся:
— А как же епископ? Бросишь местных жителей на растерзание его милосердию?
— Точно так же, как ты бросаешь свой народ на произвол Бейлиона.
Челюсти Кита судорожно сжались.
Ну давай, — злобно подумала она. — Скажи мне, что я эгоистка.
Но Кит предусмотрительно промолчал. И Эда была этому рада. Те крохи заботы, что у неё остались, предназначались исключительно её семье. За них она уже уплатила слишком высокую цену. Судьба Блэкбриджа её не волновала.
Перед глазами невольно встала кровь на булыжниках. Крик маленькой девочки, оборванный на полуслове. Она прикусила язык, пытаясь подавить подступившую тошноту.
Отчаянно желая сменить тему, Эда выпалила:
— Что это за слово ты бросил? Когда Клинки вломились в твою квартиру?
— Что?
— Похоже на какое-то ругательство. Вепак… Ванаш… Век…
Его внезапный смех заставил её вздрогнуть:
— Ты про вхесак?
— Его самое. Что оно значит?
— Полагаю, ближе всего будет перевести как «о блядь».
— А как сказать «пошёл ты на хуй»?
Этот допрос, судя по всему, привёл его в искренний восторг:
— Вхесак’дин. А к чему такой интерес?
— Чутю, мне ещё пригодится эта фраза за время нашего знакомства.
Кит усмехнулся:
— Учту на будущее. Что ж, курс на «Ориану». Мне нужно поизмываться над Робин, чтобы она взглянула на эту ногу. — Он покосился на брошенный на землю платок, насквозь пропитанный кровью. Выражение его лица смягчилось. — Благодарю. За… это.
Щёки почему-то запылали, и Эда лишь молча кивнула:
— Мы не можем больше терять время. Мы ни на шаг не приблизились к пониманию того, как вытащить моих братьев.
— Вот тут ты ошибаешься, дорогая. Теперь мы знаем, что сигнальные костры работают в точности так, как задумывалось. Мы знаем, что епископ свалил вину за исчадий на твои плечи. И мы знаем, что Клинки узнают тебя в лицо, а значит, тебе понадобится этот плащ.
Эда насупилась:
— И это всё — радостные новости?
— Понять устройство вещи — лучший способ её разломать. Всё, чего нам не хватает теперь, — это плана внутреннего убранства крепости. Как только он у нас появится, мы сможем разработать маршрут туда и обратно.
— У тебя, надо полагать, завалялась пара толковых чертежей замка?
— У меня — нет, — протянул Кит, — зато у меня есть друг в очень высоких кругах.
Любительские переводы книг всего мира