Часы в комнате для допросов прохрипели десять; в крошечном высоко расположенном окне небо было черным, как зрачок. Обычно здесь заправляла Лайла, мягко опрашивая близких потерпевших среди мебели в стиле семидесятых и пятнистых стен. Теперь опрашиваемой была она сама: Лайла сжалась в огромном кресле, поставив рядом коробку бумажных салфеток в ожидании слез.
Джимми сидел на диване напротив, и лицо его лучилось тревогой.
— Начальница скоро будет, она выбивает у криминалистов кое-какие услуги по знакомству. Погоди, — он откинулся на спинку, прижав ладонь ко рту. — Мне вообще стоило это говорить? С учетом того, что ты свидетель?
— Не переживай, я и так догадалась, — ответила Лайла.
В дверях появилась Ребекка и присела рядом с Джимми.
— Прости, Лайла, нужно было утрясти пару вопросов. Что ж, приступим? Не могла бы ты рассказать нам по порядку, что произошло двадцать пять лет назад? — голос её был мягким, исполненным сочувствия.
Лайла вытянула колючее перо из подушки у себя на коленях.
— Не будь со мной слишком доброй. Я расплачусь и могу уже не остановиться.
И Ребекка, и Джимми выпрямились, стараясь придать лицам профессиональное выражение. У Ребекки это получилось лучше.
— Тогда начнем с фактов, а не с чувств. — Она сверилась со своими записями. — На момент инцидента тебе было пятнадцать, верно?
Лайла поморщилась. Слово «инцидент» оскорбляло память об Эллисон и обесценивало случившееся с ней — всё равно что мясник, упаковывающий в пленку сердце, которое когда-то билось.
— Нам обеим было по пятнадцать. — Их дни рождения разделяла всего неделя, поэтому они всегда праздновали вместе. На пятнадцатилетие ни той, ни другой не разрешили устроить вечеринку дома, так что они поехали в кинотеатр в Брокенхерсте на сдвоенный сеанс «Бойцовского клуба» и «Шестого чувства».
— Расскажи нам больше об Эллисон, — подтолкнула её Ребекка.
— Моя лучшая подруга. С самого сопливого детства. Наши мамы ходили на одни курсы для беременных, мы ходили в одни ясли, в одну группу в садике, в одну школу — и так до самого подросткового возраста. — Эти факты, при всей их правдивости, лишь скользили по поверхности их отношений. Они не просто росли рядом — они росли вместе. Сплетенные и переплетенные; им не нужны были слова, чтобы понять мысли друг друга. Жест, взгляд, усмешка — всё считывалось под невидимой гладью. Единственный раз их разлучили, когда Эллисон в три года попала в больницу в Пул с менингитом, временно ослепнув и оглохнув. Даже тогда Лайла была уверена: она слышит шепот Эллисон у себя в голове.
Она даже не могла сказать, когда именно влюбилась в Эллисон, потому что они никогда не переставали любить друг друга. Сколько раз они играли в «дом» и выходили замуж друг за друга на лужайке перед домом Эллисон? Лайла была уверена, что они проведут вместе всю жизнь. Всё могло измениться, когда они стали старше; она сама могла измениться. Может, со временем они бы отдалились. Но Эллисон исчезла, и их история застыла в том октябрьском дне.
— Как бы ты подытожила ваши отношения? — спросила Ребекка после долгого молчания Лайлы.
— Неразлучные. — Пока их не разлучили.
Ребекка ободряюще кивнула, будто каждый наклон её головы мог, как в автомате «Пез», выдавить из Лайлы еще порцию слов.
— Расскажи о той ночи, когда она пропала.
— У нас была ночевка у Эллисон. — Воспоминания закружились: просмотр «Кэрри», «Лабиринта» и «Уитнэйла и я» по большому телеку в гостиной. Эллисон придерживает волосы Лайлы, когда ту тошнит от коктейля с «Куантро» и шоколадных конфет с вишневым ликером. Первые поцелуи со вкусом зубной пасты и веры в завтрашний день.
— Родители Эллисон были дома? — спросил Джимми.
— Сью, её мама, отрабатывала свою еженедельную ночную смену на телефонах в службе «Самаритян» в Саутгемптоне. Отец не отсвечивал — работал у себя в кабинете в дальнем конце сада. Он зашел в дом уже после того, как мы легли, где-то после двух ночи.
— Вы спали в комнате Эллисон? — уточнил Джимми.
— На нижней полке двухъярусной кровати. Утром я поднялась по лесенке, чтобы её разбудить, но её там не было. Только яблоко на подушке — наполовину красное, наполовину зеленое. С красной стороны был откушен кусок, след от которого в точности соответствовал кривоватому переднему зубу Эллисон.
Воспоминания посыпались градом. Как она носилась по дому Эллисон, смеясь и думая, что это откат к их детским играм в прятки: стоит заглянуть в нужный шкаф или под нужную кровать — и Эллисон найдется. Паника её отца, когда он понял, что дочь исчезла. Сью, прилетевшая домой; её лицо, смявшееся, когда она стояла в спальне дочери, прижимая к себе её подушку и вдыхая её запах. Полицейские, выворачивающие ящики Эллисон: по ковру рассыпались стеклянные шарики, фигурки, книги, старые значки скаутов и прочие коллекции. Лайла успела схватить значок Эллисон за знание языка жестов прежде, чем на него наступил офицер.
— Должно быть, это была тяжелая травма. — Глаза Ребекки наполнились слезами. — Не верится, что ты несла это в себе так долго.
— Похоже, она была тебе как сестра, — Джимми прижал руку к сердцу. Он часто рассказывал о своих братьях и сестрах и о том, как сильно их любит.
— Больше, чем сестра. — Лайла сама услышала надрыв в собственном голосе. — Она говорила, что мы — «близнецовые пламена» Аристотеля. Одно восьмирукое существо, разрубленное надвое.
— Довольно глубокие мысли для подростка, — заметила Ребекка.
— Эллисон была намного умнее меня. Она всё время читала. В том числе и философию. — Одной из причин, почему Лайла знала, что Эллисон не сбежала, было то, что её любимый экземпляр «Истории западной философии» Бертрана Рассела остался на столе. Теперь он лежал в спальне Лайлы, в темноте, чтобы пометки Эллисон никогда не выцвели.
— Что было дальше? — спросил Джимми. — Я никогда не слышал об этом деле. След остыл?
— Я тогда только пришла в Метрополитен-полицию, — глаза Ребекки метнулись влево, будто в вихре собственных воспоминаний. — Я была поглощена тем, как стать копом, но из того, что помню: никакой ДНК, кроме ДНК самой Эллисон, на отравленном яблоке не нашли.
— Именно поэтому я пошла в полицию. — Ноги Лайлы мелко дрожали. — Мы играли в детективов, и мне пришлось стать настоящим детективом, чтобы найти её. — Даже для неё самой это прозвучало по-детски. — Не то чтобы я сильно продвинулась.
Ребекка просмотрела папку у себя на коленях — судя по всему, наспех распечатанную сводку по делу Эллисон.
— Следствие всё еще открыто, но группа пришла к выводу, что, вероятнее всего, она сбежала, хотя причин для этого так и не нашли. В то время газеты и обыватели судачили, что она уже мертва и виной тому мать или отец. Или оба сразу.
— В школе меня постоянно спрашивали, что я знаю, и не верили, когда я говорила, что ничего не видела. Некоторые даже думали, что это я её убила. — Лайла замолчала, сглатывая слезы. — Через какое-то время все забыли, кроме меня и её родителей. Они так и не оправились.
— Но ты была там. Как ты думаешь, что произошло? — спросила Ребекка.
— Я столько лет об этом думаю, но не стала ни на шаг ближе к ответу. — Теории бесконечным роем жужжали в голове, но из них ничего не складывалось. — Я всё время возвращаюсь к яблоку. К тому, что оно было наполовину красным, наполовину зеленым, и именно красная сторона была отравлена — в точности как в сказке Гримм о Белоснежке.
— Выглядит пугающе специфично. — Ребекка отхлебнула чаю.
— Я была убеждена, что похититель оставил улику, и что последуют новые преступления, завязанные на сказках. Я прочесывала сайты новостей, газеты, первые форумы любителей тру-крайма, пытаясь найти хоть что-то похожее. Но ничего не всплывало. Со временем я начала терять веру в эту теорию.
— Но не до конца?
— Не до конца. Никогда не до конца. — Лайла замолчала. — И вот теперь случилось это.
— И что, по-твоему, это значит?
— Если красный плащ и корзинка — для меня, значит, мне отведена роль Красной Шапочки. А брошенная золотая туфелька указывает нам на Золушку. — Лайла глубоко вздохнула. На этом моменте она могла их потерять. — Я думаю, это тот же человек, который забрал Эллисон.
По лицу Ребекки что-то пробежало.
— Ты мне не веришь?
Ребекка наклонилась вперед и взяла Лайлу за руку.
— Я считаю, что ты чрезвычайно талантливый офицер, мой лучший сотрудник. Ты прошла через травму, которую мало кто смог бы переварить, и сумела обратить её во благо.
— Но? — Лайла ждала подвоха.
— Никаких «но», обещаю. Записка явно адресована тебе и отсылает к «Гриммовскому» преступлению двадцатипятилетней давности. Всё это укладывается в теорию — прямо как ножка в туфельку Золушки. Но мы должны сохранять непредвзятость: могут быть и другие пути.
Она была права, но Лайле стоило огромных усилий не выдернуть руку и не свернуться в кресле калачиком, подобно той девчонке-подростку, которая, несмотря на все прошедшие годы, всё еще тосковала в самой глубине её существа.
— Мы просто не хотим ничего упустить, только и всего, — добавил Джимми.
— Безусловно, — сказала Лайла. — Профессионализм превыше всего. Это про меня. Кстати, о том, чтобы ничего не упустить: криминалисты уже на месте?
Ребекка убрала руку.
— Суперинтендант Гринок считает, что улик недостаточно. У нас есть только смутные впечатления одного свидетеля, видевшего что-то в сумерках.
— Свидетеля, который видел, как женщину силой уволокли в лес! — Лайла постаралась сдержать негодование в голосе. — Мы знаем, что это значит. И даже если оставить в стороне свидетеля, есть туфля, корзинка, плащ и записка с отсылкой к «глухарю». Всё это было подброшено туда кем-то.
— Она права, шеф, — подал голос Джимми. — Нам нужна группа, чтобы прочесать всю округу, включая любые постройки.
Ребекка закусила губу, будто сдерживаясь, чтобы не согласиться.
— Пока у нас не будет больше улик, бюджет не выделят.
— Мы не получим больше улик без бюджета. Пока не всплывет что-то похуже.
— Прости, Лайла. У меня связаны руки.
— Будем надеяться, что у неё — нет.
В комнате повисла тяжелая тишина. Джимми уставился на свои ботинки. Лайла сверлила Ребекку взглядом, вызывая на ответ.
Казалось, этот тупик будет длиться вечно, пока его не прервал грохот из коридора. Джимми открыл дверь: констебль Тони Бэлхем копошился на полу, собирая разлетевшиеся бумаги. Щеки его пылали.
— Я думала, ты ушел домой, Тони? — сказала Ребекка.
— Я… э-э… я решил остаться и помочь. — Он взглянул на Лайлу. — Учитывая обстоятельства.
— Ну и что у тебя для нас? — резко спросила Лайла.
— Совпадение по двум наборам отпечатков на золотой сумочке. — Выпрямившись, он протянул отчеты с таким гордым видом, будто сам сделал это открытие, а не группа криминалистов, работавшая сверхурочно.
— Ну, не томи, — сказала Ребекка.
Тони поднял один из документов так, словно это был позолоченный пергамент, а сам он — герольд.
— Один набор принадлежит светской львице по имени Грейс Монтегю; пару лет назад привлекалась за наркотики, пока её дядя всё не замял. Второй — некой Меллисент Фарлинг, которую когда-то обвиняли в выращивании конопли и продаже сушеных галлюциногенных грибов. Описание Грейс совпадает с описанием похищенной женщины, данным свидетелем. Я показал ему фото, и он думает, что это может быть она.
Пульс Лайлы пустился вскачь вслед за её мыслями. Она с надеждой взглянула на Ребекку.
Ребекка снова закусила губу.
— Я всё еще не уверена, что супер сочтет это достаточным.
— А как насчет этого? — добавил Тони. — Оба отпечатка были и на золотой туфле. И Грейс Монтегю как раз только что объявили в розыск как пропавшую без вести.