Я никогда не задавалась вопросом, каково это — иметь рану, которую нельзя залечить марлей и дезинфицирующим средством, как мы привыкли делать, когда что-то причиняло нам боль.
Эта ночь была самой долгой в моей жизни; я не сомкнула глаз, прокручивая в голове всё то, что творилось у меня под самым носом, пока я была слишком занята попытками разобраться в своих чувствах к нему. Тепло Ники, прижавшейся к моей груди, не помогало — оно не могло растопить лед, сковавший сердце. С первыми розовыми лучами рассвета я оставила попытки уснуть и окончательно встала с постели.
Вот почему я уже около часа торчала на кухне, подставляя кожу солнцу, бившему в окно. Я приготовила себе чашку крепкого горького кофе, помня вчерашнее предостережение Адара.
Необъяснимо, но это было одно из тех открытий, что ранили меня сильнее всего. Я с трудом привыкла к этой новой рутине, к тому, что позволяла кому-то заботиться о себе в мелочах после стольких лет одиночества. Я заставляла себя меняться, а в итоге получила лишь горсть пепла.
Я убедила себя, что он не разобьет мне сердце — ровно за мгновение до того, как обнаружила все его острые и неровные осколки у себя в руках.
— Доброе утро. — Хриплый сонный голос заставил меня вздрогнуть. Я обернулась к нему. — Обычно ты ждешь меня, чтобы позавтракать. Мы что, стали невоспитанными, флечасо?
Я бы предпочла не встречаться с его светлыми глазами, уже прикованными ко мне, чтобы не ощущать эту чудовищную разницу в эмоциях: когда один взгляд вызывает бабочек в животе, а другой заставляет хотеть выблевать их всех на пол.
Я продолжала думать о том, что спасла его сердце только для того, чтобы он мог разбить моё.
Я спрятала гримасу за чашкой, делая долгий глоток кофе. — Я глаз не сомкнула этой ночью, мне нужен кофе в промышленных масштабах. Если бы я подождала тебя еще немного, у меня бы ноги отказали.
— Знаешь, я был бы совсем не против навестить тебя в постели. — Его горячее дыхание коснулось мочки моего уха, а ладони легли на столешницу за моей спиной. Мое сердце, видимо, не понимало ситуации и пропустило удар совсем не по той причине.
Просто притворись, что ничего не происходит, Арья. Ты справишься.
— Куда ты входишь, чертяка, оттуда я выхожу. Запомни это. — Я выскользнула из маленькой ловушки, в которую он заключил меня своими руками, спасаясь от его хватки так, будто за мной гналась Ламия. Пожалуй, Ламия была бы предпочтительнее.
Он покачал головой с тенью улыбки на губах и отошел, чтобы плеснуть себе привычный стакан виски, заменявший ему кофе или сок. Пользуясь тем, что он занят и не смотрит на меня, я позволила себе рассмотреть его.
Его облегающие синие боксеры, казалось, ничуть его не смущали, а черная майка подчеркивала широкую грудь, контрастирующую с узкой талией. Крепкий зад был как на ладони, а татуированные мощные руки напряглись, когда он потянулся к верхней полке за стеклянной бутылкой.
— Хочешь немного? — Он протянул её мне.
Я покачала головой с брезгливой миной. — Ты на одном виски живешь?
— Я живу тобой. — Он подмигнул как ни в чем не бывало, мягко закрывая дверцу.
Он выбрал свой любимый сорт кофе, куда слабее моего, и я внезапно задалась вопросом: в каком углу этого дома он прячет ту жидкость, которой пытался меня ослабить?
Я проигнорировала боль в груди, вспыхнувшую от ложной фразы. Неужели ему так легко лгать, планируя выдать меня отцу в ближайшее время?
— Ты пьешь алкоголь вместе с кофе?
— А что, кто-то же пьет кофе с соком, разве нет?
— Не совсем то же самое. — Я отпила из своей чашки.
— Я должен тебе кое-что показать.
— Твой товар меня не…
Он резко обернулся, громко рассмеявшись, и закрыл мне рот ладонью. — Это не про секс, клянусь! Мне бы очень хотелось, правда, но я не это имел в виду.
Я в замешательстве вскинула бровь, глядя, как он достает что-то из шкафа, где мы маниакально расставляли самые необычные кружки (хотя на самом деле это Мед заботился о них так, будто от этого зависела его жизнь). Он взял ту, которую я раньше не видела, и с гордостью продемонстрировал мне, подняв в воздух как трофей.
— Теперь мы официально Джек и Салли! — улыбнулся он.
Я подалась вперед, чтобы рассмотреть её поближе, и у меня перехватило дыхание. Она была похожа на мою, но ярче, и с лицом Салли. Поставленные рядом, они словно дополняли друг друга, будто были созданы, чтобы стоять вместе. Он повернул её, чтобы показать заднюю сторону, и мой взгляд приковала фраза, выведенная изящным шрифтом на керамике:
We’re simply meant to be.
— Я купил её вчера. Хотел сказать тебе, но тебя не было. Мед сказал, ты ушла прогуляться. — Он с любопытством посмотрел на меня.
Пока я примирялась с окружающей реальностью, пытаясь хотя бы собрать осколки своего сердца, упавшие на пол, он был там — покупал кружку в пару к моей.
Я рассеянно кивнула. — Она правда очень красивая.
Вспышка боли снова ударила по мне, перехватив дыхание и напомнив о том, что я не могла забыть ни при каких обстоятельствах. Предательство, которое я никогда не смогу пережить. Часть моего сердца, которая была просто потеряна.
Всё было бы куда проще, если бы мы рождались без сердца, которое приходится защищать сильнее собственной жизни.
— Как любой может ясно видеть, мы просто предначертаны друг другу.
Он весело напел мотив из мультфильма, с улыбкой убирая за ухо непослушную прядь, упавшую мне на лоб. Его большой палец задержался на моих губах, нежно лаская их, очерчивая контур, двигаясь почти так же, как если бы он меня целовал.
Теперь я знала, почему он так старательно избегал соприкосновения наших губ.
Потому что я была ядом — и его единственным антидотом.
Я уклонилась от его пристального взгляда и села, ставя чашку на стол, чтобы собрать волосы в высокий хвост. — Это один из лучших мультфильмов.
Он занял место на стуле напротив и принялся потягивать кофе из своей новой кружки, которая теперь стояла рядом с моей, дополняя её и делая красивее, чем та была в одиночестве. По какой-то причине это одновременно и беспокоило, и завораживало меня.
— Я бы хотел его посмотреть. Кажется, видел от силы раз или два. Беда в том, что если я буду смотреть его с тобой… — Он замолчал и отхлебнул спиртного.
Я подтолкнула его: — Если будешь смотреть его со мной — что?
— Если я буду смотреть его с тобой, я буду смотреть только на тебя. Ты всегда будешь самым интересным фильмом, который я когда-либо видел, и самой захватывающей книгой, которую я когда-либо читал.
После нескольких секунд изумления — и, прежде всего, страдания — я фыркнула.
— Ну и льстец! Ты просто невыносим. — Я быстро подхватила свою кружку с Джеком и развернулась на каблуках, сбегая от него, чтобы не продолжать мучиться от его лжи.
Впереди были трудные дни, я была в этом уверена.
— Я не люблю оставаться один! А ты меня бросаешь! — крикнул он вслед.
Нужно признать, притворяться он умел мастерски.
— Тебе стоит выдвинуться на «Оскар» за лучшую мужскую роль, вы с Рутенисом — прирожденные актеры!
Я услышала, как он пробормотал что-то на демонском языке, но не обратила внимания, направляясь к комнате, которая определенно не была моей. Мне было почти стыдно за то, что мне так нужен Эразм после того, как я в нем усомнилась, но он сам говорил: нашему мозгу очень сложно смириться с тем, чего не хочет принимать сердце. Поэтому я знала, что он меня простит, а значит, и я смогу простить себя.
Мне его слишком не хватало, хотя он всегда оставался в сантиметре от моего сердца.
Я деликатно постучала в надежде не застать Меда голым или, что еще хуже, обоих голыми в разгаре процесса. Это было бы крайне неловко.
Когда дверь распахнулась, я рефлекторно зажмурилась.
— Можно открывать? Не хочу видеть ничего лишнего.
Эразм засмеялся. — Дурочка, я одет! И я один, Мед в своей комнате храпит как утконос — в последние дни он постоянно выматывается.
— Не думаю, что утконосы храпят, знаешь ли. — Я уселась на середину мягкой кровати; покрывала здесь были светлых тонов, как и вся комната. В этом мы были противоположностями.
Он плюхнулся рядом, едва не заставив меня разлить кофе. — В моем мире — храпят!
Не в силах улыбнуться, я спрятала серьезное лицо за чашкой, но он прищурил свои светлые глаза и принялся пристально меня изучать.
— Что случилось, amor meus?
Я опустила взгляд. — Ничего.
Он шутливо шлепнул меня по руке, во второй раз едва не опрокинув кофе на одеяло. — Не лги мне! Ты какая-то странная, будто выпала из реальности.
И я наконец почувствовала себя свободной — свободной рассказать всё. Выплеснуть свою боль, чтобы кто-то помог мне нести её хотя бы недолго; открыть свое сердце — или то, что от него осталось, — и показать, во сколько лжи мы верили все эти месяцы.
Ведь Данталиан предал не только меня и мое доверие (а я, на минуточку, его жена и, судя по всему, любовь всей его жизни), но и наших товарищей. Тех самых людей, которые из кожи вон лезли, чтобы спасти его, когда он был на волоске от смерти.
Товарищей, которые перестали быть просто напарниками и стали друзьями. А может, и семьей.
Его изумление росло с каждым моим словом: рот открывался всё шире, а голубые глаза гасли. Глядя на него, я почувствовала себя чуть лучше — это немного уняло чувство вины, от которого перехватывало дыхание.
Может, это не я была такой тупой, а он — слишком хорошим актером.
Он пододвинулся ко мне поближе и ободряюще погладил меня по бедру. — Мне так жаль, amor meus! Ну и мудак же он.
— Не понимаю, как я не раскусила его раньше, Эр. Меня еще никто так не обманывал.
— Все совершают ошибки. Данталиан — не просто демон, он известен как самый жестокий из них, или один из таких. За столько лет он наверняка научился мастерски лгать…
Я перебила его, когда в голове вспыхнула догадка.
— Думаешь, он пытался использовать на мне коэрчизионе, чтобы заставить верить ему? Он всегда говорил, что на меня его сила принуждения не действует, и пробовал применить её с самого первого дня, в том ресторане. Может, поэтому он и начал использовать яд — чтобы меня ослабить.
— Всё возможно. — Он выглядел очень расстроенным.
Если бы мой цвет лица зависел от притока крови, я бы сейчас смертельно побледнела.
— Как думаешь, я правда в него влюблена, Эр? — пробормотала я с надеждой.
Может, я еще могла спастись. Может, еще теплилась слабая надежда, и не всё было потеряно.
— Арья, прими мои слова с долей скепсиса. Он тебе нравится, и еще как. И очень вероятно, что ты уже влюбилась. Я тоже верю, что он твой фатум, как бы мне ни было жаль. Возможно, всё сложилось бы иначе, встреться вы по-другому — скажем, на вечеринке на пляже, шутили бы и угощали друг друга коктейлями, проверяя, кто сдастся первым. Может, в том случае вы были бы теми самыми людьми в то самое время. Но то, что ты начала доверять ему так быстро и безоговорочно, не кажется мне естественным. Это не в твоем духе. Данталиан — искусный манипулятор, он нащупал твои слабые места, чтобы использовать их в своих интересах. Неслучайно он подарил тебе собаку, зная, что ты чувствуешь себя одинокой, или спасал тебя чаще, чем того требовали обстоятельства. Возможно, он сам подстраивал угрозы на твоем пути, чтобы спасти тебя и заставить поверить, что с ним ты в безопасности. Я думаю, он с самого начала знал, как пробить брешь в твоем сердце, и это меня бесит.
Мне стало до глубины души стыдно за то, что я позволила подобному случиться.
— Что ты чувствуешь к нему сейчас?
Я закрыла глаза; один лишь образ нашей новой встречи, пусть даже в воспоминаниях, вызвал спазм в животе. Увидеть его лицо мысленным взором было несложно: оно четко отпечаталось в памяти, и вряд ли его удастся стереть.
Золотые глаза, асимметричные губы, изогнутые в привычной издевательской усмешке, сухощавое телосложение, широкие плечи и черные волосы, блестящие и темные, как вороново крыло. Челка, которую он вечно поправлял пальцами, его низкий смех, взгляд, вспыхивающий весельем, ямочки, когда он искренне улыбался, голос, хриплый от желания, умелые руки, страстные поцелуи и…
Я резко открыла глаза, едва не сойдя с ума.
Несмотря ни на что, хотя я продолжала испытывать к нему чувство, которое трудно было облечь в слова, какая-то часть меня изменилась.
Я всё еще чувствовала ту тонкую фиолетовую нить, связывающую нас; я всё еще ощущала его разум, и его мысли манили меня, очаровывали, как пение сирен, — но я также чувствовала пустоту там, где последние месяцы наполнялось мое сердце.
Это было похоже на любовь к человеку, которого ты больше не узнаешь. Будто живешь в доме, где любовь больше не греет пустые комнаты: ледяное чувство ложится на плечи и напоминает, что ты снова одна, даже если он здесь, в паре метров от тебя.
Мое тело всё еще чувствовало связь с Данталианом, но душа уже отцепилась.
— Кажется, что-то изменилось.
Он с тревогой наблюдал за мной, терпеливо ожидая продолжения.
— Будто все эти месяцы я была влюблена в другого человека. Будто тоску, которую я чувствую, не унять даже его близостью. Потому что я скучаю не по нему, а по тому, кем он больше не является. Я влюблена в человека, которого никогда не существовало… или который, если и существовал на самом деле, теперь уж точно исчез.
— Ты сможешь защищать Химену, не оглядываясь на него и на то, что с ним будет?
Я опустила взгляд в надежде, что он не прочитает в нем скрытый страх.
Потому что, знай он, что нас ждет, он бы понял — в этом-то и вся суть.
Они хотели вовсе не того, чтобы мы перебили друг друга, и даже не спасения дочери демона мести (как бы важно это ни было для него) от безумца, жаждущего абсолютной власти. Они жаждали нащупать наш предел. Увидеть, как далеко мы зайдем, чтобы спасти тех, кого любим.
Потому что, когда любишь, ты становишься добрым, хочешь ты того или нет. Потому что любовь — она такая, она делает тебя чистым.
У неё может быть конец, она может стать причиной, по которой на сердце вешают замок со сложным кодом, мешающий открыться снова с такой же легкостью, — но убежать от неё невозможно.
Бегство от любви не имело смысла, ровно так же, как не имеет смысла отказываться от жизни из страха смерти: рано или поздно то, что нам предначертано, всё равно случится, а потерянное к тому моменту время нам никто не вернет.
Существуют цветы, которые распускаются даже в самых ужасных условиях.
— «Всё пройдет так, как должно», — так сказал Принц Тьмы.
Он помассировал виски. — Ну и в дерьмо же мы вляпались.
— Это я вляпалась в дерьмо. — Я сглотнула, и в моем сердце затеплилась новая надежда. — Ты свободен, Эразм. Ты можешь уйти, можешь спастись, у тебя нет никаких обязательств, в отличие от нас. И я бы тебя не винила.
— Нет. — Он покачал головой. — Даже не обсуждается.
— Послушай меня…
— Нет! — яростно выкрикнул он, но в его голубых глазах блеснули слезы. — Я тебя не брошу, даже не думай об этом, поняла?! Мы поклялись, что будем вместе до самого конца, и так оно и будет. Я никогда тебя не оставлю, amor meus, ни в моменты затишья, ни в моменты хаоса. Ты — мое единственное «до самого конца», понимаешь?
Я взяла его руку в свою и нежно сжала. Конечно, я понимала. Для меня всё было так же.
— До самого конца, — прошептала я со слабой улыбкой.
Я решила не придавать значения осознанию того, что, если мы действительно дойдем до самого конца, в день битвы мне придется сражаться и против него.
Против моего мужа, который выбрал сторону врагов.
Точнее, он был на их стороне с самого начала — даже когда смотрел мне в глаза и пил мою кровь, зная, что создает фиолетовую нить, которая свяжет нас на всю жизнь.
Я встала, стараясь не замечать его обеспокоенного взгляда.
— Всё наладится, увидишь. А если нет, клянусь, я разломаю детали пазла, чтобы они подошли друг к другу. Я сделаю всё, что в моих силах, и даже то, что выше их, чтобы защитить тебя, amor meus.
Зажмурившись, я поцеловала его в лоб и погладила по щеке, оставляя парня за дверью, который ждал возможности войти, утешать моего брата больше, чем могла бы я сама.
Я отнесла чашку на кухню и была рада не встретить Данталиана на своем пути.
Я зашла в комнату переодеться, выбрав что-то удобное, но не слишком выходящее из моей зоны комфорта. Кожаные брюки, простой черный топ и худи были в самый раз; демоны не чувствовали перепадов температуры так, как люди, хотя на улице для ноября было довольно холодно.
Впрочем, какой смысл кутаться, если холод уже давно поселился у меня внутри.
Взгляд упал на пустую лежанку Ники — она, должно быть, отправилась бродить по дому, убивая время. Я наполнила её миску водой, ожидая, что она вернется в комнату, скорее всего, голодной и мучимой жаждой.
Когда я спустилась в гостиную и мой рассеянный взгляд скользнул по дивану, я замерла.
Данталиан спал, откинув затылок на подлокотник и положив руку на лицо, закрывая глаза — вероятно, чтобы свет не мешал его сну. Ника уютно устроилась у него на груди, наслаждаясь теплом его тела, и спала так крепко, что издавала тихое похрюкивание.
Было так трогательно видеть их такими — видеть, как что-то моё всё ещё безоговорочно любит его.
Я улыбнулась той связи, что между ними возникла: должно быть, они провели много дней вместе до моего дня рождения. Вероятно, он прятал её в своей комнате, и она привыкла к его теплу и присутствию так же сильно, как и я за это время.
Я не почувствовала боли, нет. Только горькую печаль.
Продолжая краем глаза любоваться этой нежной сценой, я нащупала рукой ключи от мотоцикла и направилась во двор. Вскочив в седло, я почувствовала, как черно-фиолетовый шлем прижал волосы к голове, но впервые в жизни меня это не заботило.
Меня не волновало ничего, кроме ледяного ветра, бьющего в лицо.
Я колесила по городу без какой-либо конкретной цели, в состоянии некоего «автопилота», действуя неосознанно.
Мой разум блуждал где-то далеко, в неведомых краях, но руки и тело отлично знали, что делать, даже без прямой команды. Мне пришлось остановиться на светофоре; красный свет заливал мое лицо — так близко я стояла, — а шум машин за спиной убаюкивал меня, пока я ждала возможности рвануть дальше. Мой взгляд рассеянно упал на стену справа. Она была сильно потрепана, в мелких трещинах и темных пятнах, но кое-где её украшали великолепные граффити.
Внимание привлекла фраза Геродота, выведенная черной, ещё свежей краской, — в такие моменты кажется, что судьба умеет быть по-настоящему жестокой.
«И это в мире самое горькое страдание: многое понимать, но не иметь никакой власти».
Спустя пару часов, проведенных среди спиртного, всяких снеков и громкой музыки, я с удивлением обнаружила себя в месте, которое было мне совсем не свойственно.
Кто-то ищет навязчивый шум большого города, чтобы заглушить собственные мысли, а кто-то, напротив, нуждается в мирной тишине деревни, чтобы обрести покой. Но мой разум всегда был слишком хаотичным, чтобы выбрать второй вариант.
Тишины я не знала уже целую вечность, даже когда она была единственным, что меня окружало.
Лес вокруг виллы выглядел жутковато в последние темные часы заката. Несмотря на солнце, пробивающееся сквозь ветви, холод становился всё колючее, а звери уже начали прятаться, издавая зловещие звуки, заставлявшие меня быть начеку.
Запах дождя был единственным, что приносило мне облегчение.
— Что ты здесь делаешь?
Я испуганно вздрогнула — думала, что одна. По крайней мере, надеялась на это.
Я обернулась и встретилась с парой голубых глаз, от которых сердце болезненно сжалось. — Ты можешь перестать подкрадываться?!
— А какой в этом тогда интерес? — Данталиан улыбнулся и присел на поваленный ствол, который выглядел как стул, созданный самой природой.
— Вижу, ты отлично восстановился. — Я прищурилась.
Он рассмеялся, скрестив руки на груди, обтянутой серой майкой. — Отлично, и только благодаря тебе. — Он цокнул языком, будто был с чем-то не согласен.
Я молча ждала, когда он решит быть честным.
— Мне вот интересно, почему ты не воспользовалась тем тяжелым состоянием, в котором я был, чтобы убрать меня с дороги, как ты всегда грозилась?
— Я и сама задаюсь этим вопросом теперь, когда ты снова стал таким невыносимым, — буркнула я, меряя шагами пространство, чувствуя, как в груди нарастает паника.
Направление, в котором шел этот разговор, мне совсем не нравилось.
— Я серьезно. Почему ты не дала мне сдохнуть?
Наверное, потому что я не такая, как ты.
— Потому что никто не заслуживает смерти, Дэн. Поверь мне, смерть слишком жестока для невинных и слишком легка для грешников.
— И к какой категории отношусь я?
Я злобно посмотрела на него. — Ни к какой. У тебя своя собственная категория.
Он уставился на меня своими загадочными ледяными глазами с привычной усмешкой. — Что ж, приму это за комплимент.
Я издала недовольный звук и пнула пару камешков, чтобы выплеснуть нервозность. Впервые за долгое время я чувствовала себя неловко рядом с ним — будто снова стояла перед незнакомцем, который обожал ставить меня в тупик.
В конечном счете, так оно и было. Я никогда не знала его по-настоящему.
— Арья.
— Да? — Я подняла на него взгляд.
Он протянул мне руку и жестом подозвал к себе. — Иди сюда.
Вопреки его желанию, я сделала шаг назад и отстранилась. Я покачала головой, скорее для себя, чем для него, но он не сдался после первого отказа.
— Иди сюда, флечасо. Иди ко мне, — прошептал он вкрадчиво.
Он не дал мне возможности согласиться, сам подавшись вперед. Схватил меня за руки, и не успела я опомниться, как оказалась у него на коленях; его подбородок лежал у меня на плече, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.
Он положил руку мне на бедро, и тепло просочилось сквозь кожу брюк.
— Почему ты это сделал, Дэн?
Он убрал волосы с моей шеи. — Что именно?
Разбил мне сердце.
— Вот это. — Я указала на то, в какой позе мы оказались.
Он принялся гладить мои волосы от корней до самых кончиков, но не так раздражающе, как обычно. Он ласкал их нежно, унимая яростный вихрь внутри меня.
— Потому что я чувствую, что тебе это нужно. Я это ощущаю.
— Мне ничего не нужно. — Я снова злобно на него посмотрела.
— Знаешь, я когда-то знал одного чудесного человека. Этот человек научил меня, что быть сильным — значит еще и принимать свои слабости. Принимать то, что мы все нуждаемся в чем-то или в ком-то.
Он взял меня за подбородок, но не больно, и заставил посмотреть на него. Его пальцы полностью обхватили мою шею; он коснулся яремной вены большим пальцем с такой нежностью, какую никто бы не ожидал от такого безжалостного мужчины — мужчины, чьи руки и зубы творили ужасные вещи с невинными людьми.
— Для меня ты — и потребность, и слабость. Одновременно яд и антидот. Но ты, флечасо, достаточно ли ты сильна, чтобы признать нечто подобное?
Одновременно яд и антидот. Мне даже не пришлось обдумывать ответ. В глубине души я и так это знала.
— Нет, не сильна.
Он продолжал осыпать меня ласковыми прикосновениями, которые развязывали узлы напряжения в моих мышцах.
— Всё в порядке. Не быть сильной всегда — не значит не быть сильной никогда. Часто нам просто нужно на кого-то опереться, чтобы удержаться на ногах и набраться необходимых сил.
От меня не ускользнул этот намек. Это было абсурдно — казалось, он чувствует слабость, которую я проживала в последние дни, или видит в моих глазах тень печали, которую почти никто не замечал. Я не проронила об этом ни слова, но он услышал мое молчание и всё равно разглядел груз, который я несла. Хотя именно он был его главной причиной.
— Но если я опрусь, а он отойдет — я упаду. — Я с трудом сглотнула.
С улыбкой он убрал непослушную прядь с моего лица. — Я не дам тебе упасть.
Но он уже дал мне упасть. Именно из-за него я была разбита вдребезги.
Он притянул меня к себе, заставляя положить голову ему на грудь, и обхватил мою талию мощными руками, заключая в крепкие объятия. Он просто прижимал меня к себе, ничего больше не говоря и не делая.
Он сжимал меня с такой силой, что первой моей мыслью было: он делает это, чтобы удержать вместе мои осколки, которые я теряла по пути — осколки, полные боли и принадлежащие тем частям меня, что уже никогда не вернутся на место.
Я закрыла глаза, словно пытаясь сдержать слезы, которые всё равно не скатились бы по моим щекам. Мое сердце продолжало надеяться, что эта фраза была искренней. Мой разум же перестал надеяться на это давным-давно.