Я так и остаюсь сидеть, сгорбившись над безжизненным телом Грегора; судорожные рыдания рвутся из горла, пока я слезно умоляю его вернуться. Но ответом мне служит лишь глухая тишина. Он лежит не шевелясь, и тепло уже начинает покидать его кожу.
Мягкие шаги ступают по ворсистому ковру, теперь запятнанному гарью и кровью. Мне даже не нужно поднимать глаз, чтобы понять: это Каэлис. Он опускается на колени рядом со мной, и его ладонь тепло и бережно ложится мне на спину вдоль позвоночника. Я вздрагиваю от этого прикосновения, затем медленно поднимаю заплаканное лицо.
— Мне так жаль… — шепчет он.
Я бросаюсь в его объятия, и он ловит меня без малейших колебаний. Его руки сжимаются крепче, из груди вырывается прерывистый судорожный выдох. Это не скорбь по Грегору — он никогда не любил моего друга так, как любила его я. Это боль за мою боль. Мое терзание, нашедшее плоть в нем самом. Словно одна только мысль о моих страданиях способна разорвать его на куски.
— Я должен идти, — шепчет он, уткнувшись лицом в мои волосы. Но даже произнося это вслух, хватки он не разжимает.
— Нет, пожалуйста… — срывается с моих губ, пусть я и сама прекрасно понимаю, насколько это бесполезно. После всего случившегося он кругом прав.
Каэлис дарит мне еще одну драгоценную минуту и лишь затем отстраняется; на его лице высечено немое мучение. На долю секунды он замирает — словно готов передумать и остаться.
— Исцели себя. — В этих словах сквозит неприкрытое отчаяние. Он откидывает мой капюшон назад и разрывает швы маски, сдергивая ткань с лица. Затем бережно берет меня за щеки и подушечками больших пальцев стирает дорожки слез и копоть. — Пожалуйста.
— Я сделаю это. — Единственные слова, способные заставить его оставить меня. Хотя в то мгновение, когда его руки опускаются, кажется, будто от меня с мясом отрывают кусок души. И все же я отпускаю его. Я обязана.
Мои руки бессильно падают на колени. Я склоняю голову, пока он поднимается на ноги.
— Она — мое доверенное лицо, — властно бросает Каэлис на всю залу. — В этих покоях, в моей Академии, считайте ее слово законом, продолжением моей собственной воли. — Он решительно направляется к дверям гардеробной.
— И что ты намерен предпринять дальше? — хрипит через всю комнату Вадуин. Колоды истощены у всех без исключения, и его раны так и сочатся кровью.
Каэлис окидывает Вадуина испепеляющим, леденящим взглядом. Но тут же берет себя в руки, пряча эту ярость. Принц прекрасно помнит, что именно, по словам Грегора, наплел ему Вадуин. Но понимает и то, что сейчас не время сводить счеты.
— Я переношу День Монет, — объявляет он.
— Знать ни за что этого не допустит, — возражает Вадуин. — Даты празднеств жестко привязаны к пикам сезонов, когда сила магии достигает предела.
— Пару часов задержки они стерпят. Я обосную это необходимостью расследовать обвал в горах — благо это произошло в опасной близости от Академии. — Каэлис уже выстроил всю цепочку действий: его острый ум за считаные секунды просчитывает партию на много ходов вперед. — Это даст вам время прийти в себя и явиться на праздник в качестве преподавателей. И студентки.
Я вскидываю голову и ловлю его взгляд. На самом дне его глаз плещется чувство вины. Но он все равно держится прямо, несгибаемо, наперекор окружающему хаосу и неведению. Он делает ровно то, что должно быть сделано. Я заставляю лицо окаменеть, хотя он наверняка видит меня насквозь и сквозь эту маску.
Софи Вейлгар не имеет ни малейшего отношения к обрушению горной твердыни. Она не хоронила сегодня близкого друга. А значит, она обязана явиться на службу так, словно в мире ровным счетом ничего не изменилось.
Не проронив больше ни звука, Каэлис исчезает.
Я поворачиваюсь обратно к Грегору. Я не могу вернуть тебя к жизни. Прости меня.
Тишина между нами тянется невыносимо долго, а затем лопается, словно развеянное заклятие. Все в комнате приходят в движение. Уцелевшие Хранители Мира растерянно переглядываются, а затем обращают вопросительные взоры на меня, помня приказ принца.
Превозмогая оцепенение, я заставляю себя подняться на ноги и иду в кабинет Каэлиса. Стоит мне приоткрыть дверь, как Присс мгновенно вскидывает мордочку; шерсть блестит, она выгибает спину и сонно заводит довольное мурлыканье. Ее блаженное неведение обо всем, что только что рухнуло в прах, вызывает во мне безумную смесь улыбки и слез. Я чешу ее под подбородком, на секунду черпая крупицу покоя в этом простом жесте. По крайней мере хоть что-то в этом расколотом мире остается неизменным.
— Нам нужно вернуться, — заявляет один из немногих выживших Хранителей, обращаясь к Вадуину, который тяжело навалился на дверной косяк, словно не решаясь переступить невидимую черту покоев принца.
— Вернуться куда? — сухо бросаю я, не поднимая головы и выдвигая ящик рабочего стола Каэлиса. Он всегда держит здесь три запасные колоды, набитые дубликатами базовых карт. Остается лишь молиться, чтобы этого хватило.
Королева Кубков вливается в мое тело, затягивая самые тяжелые раны лазурным сиянием магии — свет гаснет, оставляя на месте разорванной плоти свежие, но крепкие шрамы. Мелкие порезы я залечиваю Четвёркой Мечей: она слабее Королевы, но сильнейшие арканы я обязана приберечь для тех, чьи раны куда опаснее моих.
— В Каменную Цитадель, — отзывается повстанец, пока я выхожу обратно в залу. Из Хранителей, не считая Вадуина, в живых осталось всего пятеро. Еще один, Ферье, сидит внизу с Ариной. Надо бы узнать имена двоих, которых я не знаю. В конце концов, это моя новая банда. Быть может, не те люди, которых я выбрала бы по доброй воле, но именно они стояли со мной плечом к плечу.
— В какую еще Цитадель? — Я смериваю его бритвенно-острым от раздражения взглядом. — Ты сам слышал грохот обвала. Цитадель пала. Ее больше нет.
— Там оставались другие Хранители! Мы должны проверить, вдруг кто-то уцелел!
— Они уже были мертвы. — А если даже и нет, туда ни за что…
— Ты не можешь этого знать! Ты даже не потрудилась посчитать, сколько человек могло выжить!
— Не будь меня, Хранители Мира сегодня вымерли бы под корень! Мы хотя бы выбрались оттуда живыми. — Меня бесит этот его тон, намекающий, будто решение оставить кого-то позади далось мне легко и просто. Будто я сделала недостаточно.
— И кто ты такая, чтобы единолично решать, кому жить, а кому подыхать?! — Он делает шаг вперед, раззадоренный собственной скорбью.
Четыре карты предупреждающе взмывают из моей свежей колоды, недвусмысленно напоминая, что я вооружена до зубов. Я не хочу драки, но мое терпение, самообладание и способность быть выше чужой глупости сейчас висят на волоске.
— Довольно, — вмешивается Вадуин. — Нас слишком мало, чтобы устраивать грызню между собой.
Я настороженно прищуриваюсь, глядя на него и вспоминая слова Грегора у алтаря сосуда. Все те обвинения в адрес Каэлиса — слова, слетевшие прямо с уст Вадуина, всю правду о которых мне теперь, видимо, уже никогда не суждено узнать.
— Васель, держи. — Я подхожу к противоположному концу залы и передаю ей пачку карт. Именно она учится искусству врачевания у Ферье. — Займись сперва Сорзой, потом всеми остальными, пожалуйста.
— С радостью. — Она коротко кивает и бросается к Сорзе, которая все еще без сознания, но ровно дышит.
— Сначала мы приводим себя в порядок. Затем уносим тело Грегора вниз, в катакомбы, — распоряжаюсь я. — Мы найдем забытый склеп в самой глубине, где он сможет упокоиться с миром. И запечатаем вход за ним.
Я перевожу дух, обводя их взглядом:
— После этого я отведу вас в комнаты Арины. Там будет наша новая база. Никому не выходить за пределы Академии. Никаких перемещений без моего прямого приказа. Проход через мост раскрыт и отрезан.
— Что-то я не припомню, чтобы мы голосовали за нового предводителя, — огрызается Хранитель, стоящий подле Вадуина.
— Ты слышал принца, — роняет Вадуин. Это признание моей власти — предел того, на что он вообще способен. — Здесь командует она.
Недовольный повстанец лишь с досадой скрещивает руки на груди.
Я продолжаю:
— Вадуин, Сорза и я исполним свои роли и явимся на День Монет. После этого я займусь сбором компонентов для нового сосуда.
— Если алтарь сосуда вообще уцелел, — подавленно бормочет Ксора.
— Зачем создавать новый? — не понимает тот же упрямый мятежник.
Все взгляды скрещиваются на Вадуине. Я храню молчание, позволяя ему самому сделать признание.
— Равин забрал его, — тихо роняет старик.
— Ну тогда нам конец. — Первый Хранитель в отчаянии валится на диван Каэлиса.
— Встань, — жестко командую я. — Принц не терпит крови и грязи на своей мебели.
— Да плевать я хотел на…
Мой леденящий взгляд затыкает ему рот. Он тут же нехотя поднимается на ноги.
Я одаряю его последним предупреждающим взглядом, иду в спальню Каэлиса, снимаю с постели шерстяное одеяло и бережно укрываю тело Грегора. Перед тем как закрыть его лицо, я замираю, в последний раз впечатывая черты друга в свою память.
Мне так жаль. Полотно выскальзывает из моих пальцев. Больше я его никогда не увижу.
Вадуин все еще топчется у дверей кабинета, пока остальные собираются у камина. Наши взгляды встречаются, и он безошибочно считывает груз невысказанных вопросов на моем лице.
— Когда Равин забирал сосуд, он сказал, будто от него зависит само его существование. В ту секунду ты что-то понял. Что именно? — Я говорю глухо, опускаясь до едва слышного шепота, когда подхожу к нему вплотную.
Его взгляд опускается на карты в моих пальцах:
— Ты не станешь исцелять меня, пока я не отвечу?
— Я не настолько жестока. Но я вымотана до предела, и мне не помешает твоя помощь. — Я вкладываю аркан в его ладонь, и вместе мы принимаемся затягивать его страшные раны.
Он наконец дает ответ:
— Равин — ненастоящий.
— Я своими глазами видела, как он убивает тех, кто мне дорог. Он выглядит достаточно настоящим. — Я приваливаюсь к дверному косяку напротив него, чувствуя себя абсолютно опустошенной.
— В этом мире — да. — Каждое его слово падает веско, и он выжидающе смотрит, дойдет ли до меня смысл.
Я прищуриваюсь, лихорадочно перебирая в голове то, что могла упустить. И тут страшная догадка пронзает сознание, и у меня перехватывает дыхание:
— Его сотворил Мир.
Вадуин медленно кивает:
— Во всех записях Ревизан, до которых мне удалось добраться, во всем, что открыла Лейлис… У короля Нэйтора и королевы Элари был лишь один сын — Каэлис. Равин — не более чем фантом, конструкт, сотканный силой Аркана Мир по желанию Нэйтора, лишь бы еще надежнее отрезать Каэлиса от законного трона.
Знает ли об этом сам Каэлис? От осознания масштаба этой лжи голова идет кругом.
Равин существует на этом свете лишь благодаря карте и чужому слепому желанию. Он — порождение перекроенного мира. И пока Каэлис заставлял отца верить в свою преданность, втайне лелея собственные амбиции, Равин вел ту же самую смертельную игру. Каждый из двух принцев дрался за право переписать Мир — чтобы создать реальность, в которой они оба отчаянно нуждались.
— А младший брат Каэлиса и Равина — настоящий? — спрашиваю я.
— Насколько мне известно, да. — Вадуин кивает. — С учетом того, что он родился спустя несколько лет после того, как мир был перекроен заново.
Вот почему Нэйтор говорил с ним как с единственным наследником, когда я подслушала их разговор в Очаге Судьбы. И, вероятно, именно поэтому он так ревностно оберегает принца Белена. Наследный принц — морок, химера. А «второй» принц — законный первородный наследник — последний человек, которого Нэйтор когда-либо захочет видеть на троне. Единственный сын, которому он действительно желает передать корону… это Белен.
Знает ли младший принц правду о собственных братьях?
— Значит, Равин хочет подчинить себе Мир, чтобы стать по-настоящему живым, — едва слышно бормочу я, пока мысли несутся вихрем.
— Теперь, когда сосуд у него в руках, мы обязаны действовать предельно осторожно и молниеносно, — продолжает Вадуин. — Мы должны выкрасть его обратно.
— Нет… Пусть думает, что победил. Это отвлечет его внимание. Он по-прежнему уверен, будто золотые карты хранятся у Нэйтора. — Если, конечно, он не способен почуять фальшивку. Но умей он это, то наверняка уже предпринял бы решительный шаг… — Все его силы уйдут на поиски Звезды, а мы оба прекрасно понимаем, чем для него это обернется. Что же до сосуда — я создам новый.
— Как? Цитадель и алтарь обращены в прах; мы оба знаем, что там ничего не уцелело.
— Знаю. Но эта Академия — прямое продолжение Цитадели. — Я стараюсь говорить с непоколебимой уверенностью, хотя все это — лишь зыбкая теория. — В местной Купели Мира плещется влага, в точности совпадающая с той, что пошла на чернила для сосуда. Главная зала в точности повторяет очертания алтаря. Сходство неоспоримо. Я уверена, что смогу использовать Купель Мира, чтобы создать еще один сосуд.
Он тяжело вздыхает:
— Не то чтобы у нас был выбор.
— Однако… мне понадобится раздобыть сырье, чтобы истолочь его в порошок для пигмента. — Я избегала этой мысли с той самой минуты, как наши судьбы с Каэлисом начали сплетаться воедино. Но на каждом шагу эта тайна не дает мне покоя. Нависает черной тенью. Напоминает о величайшей загадке, которую я так упорно отказывалась разгадывать. — Мне нужно отправиться в Клан Отшельника.
Он каменеет. Я внимательно слежу за его лицом, выискивая малейшую заминку. Таким настороженным и закрытым я Вадуина еще не видела.
— Я пойду с тобой.
— С какой стати?
— Потому что я знаю дорогу.
Я смериваю его скептическим взглядом:
— Дорогу к исполинской дыре в земле найти не так уж сложно. Она буквально нанесена на все карты.
— Корона наложила строжайший запрет на посещение этих земель. Тебе понадобится помощь, чтобы пройти незамеченной.
— Это просто дыра в земле, — сухо повторяю я. — Клан Отшельника был уничтожен много лет назад. Там не осталось ничего, кроме груды битого камня. — И, возможно, следов перевернутых карт, которые так отчаянно нужны мне для чернил сосуда. — Насколько серьезно ее вообще могут охранять?
— Его уничтожили не так уж и давно… — Он отворачивается к окну, и его черты искажаются эмоцией, разгадать которую мне не под силу.
— Достаточно давно. Орикалису больше нет до него дела; это кратер, о котором большинство боится даже заикаться, не то что туда соваться. Толпа людей, рыщущих по развалинам, привлечет куда больше ненужного внимания, чем одиночка, способная проскользнуть мимо любых дозоров — если они там вообще есть.
— Клан Повешенного прибрал к рукам большую часть земель Отшельника и мнит себя «хранителем» того, что уцелело. Они слепо и яростно преданы Орикалису, а корона жаждет похоронить любое упоминание об Отшельнике навсегда. Их судьи не упустят повода сунуть свой нос. — В его голосе сквозит горечь пережитого. Он пытался туда пробраться, я голову готова дать на отсечение. Удалось ли ему тогда? И пытается ли он вернуться теперь?
— Именно поэтому я отправлюсь одна, — повторяю я с непререкаемой твердостью.
— Ты сможешь переместиться туда Колесницей?
Я качаю головой:
— Колесница переносит лишь в те места, которые ты видела собственными глазами. Я смогу вернуться с ее помощью обратно, но не попасть туда.
— Это как минимум два дня пути в один конец.
— Я выдвинусь сразу после Дня Монет. Занятия идут спокойнее, пока подготовка к Испытаниям Тройки Мечей не набрала полный ход.
Он берет паузу, обдумывая мои слова:
— Твоя отлучка сразу после случившегося может показаться слишком подозрительной…
— Мы провернем все тихо, без лишней шумихи. Я поеду в один из дней, когда у меня все равно нет лекций. — Чем дольше я размышляю об этом, тем четче вырисовывается план. — Скажем, что я слегла с недомоганием. Ничего серьезного. На Дне Монет я сделаю вид, будто слегка покашливаю.
Вадуин шумно выдыхает, проводит пятерней по волосам и наконец согласно кивает:
— Что ж, пусть будет так.
— Ты — мой непосредственный наставник; ты вполне можешь уладить мое отсутствие. Директор Академии даст добро. — Я отступаю на шаг и повышаю голос, призывая всех в зале к вниманию: — У нас нет ни секунды лишнего времени. Пора браться за дело.
***
Мы предаем Грегора покою в склепе, окна которого обращены к Городу Затмения. И пусть я наглухо запечатала оконный проем камнем, мне хочется верить, что в каком-то смысле ему открывается вид на единственный дом, который он когда-либо знал. Мне больно от мысли, что он остался там совсем один. Что я не могу похоронить его рядом с могилой его сестры или подле Джуры… Но этой милости я подарить ему не в силах. Придется довольствоваться тем, что есть.
Закончив, мы уходим в комнату Арины. Там нас встречают Ферье и Тал. Тал не отходит от постели Арины, пока Ферье делает шаг навстречу и слушает рассказ о том, что произошло. Я отделяюсь от круга Хранителей Мира — Вадуина, Ферье, Ксоры, Васель, Дракона и Ордина, — чтобы подойти к сестре.
— Судя по всему, утро выдалось не из легких, — произносит Тал, даже не поворачивая головы в мою сторону. Рука бережно расчесывает волосы Арины — движениями настолько мягкими и невесомыми, что это не тревожит ее сон.
Я не нахожу сил ответить: все слова высохли без остатка. Случившееся слишком чудовищно, чтобы пересказывать его вслух. Раны еще слишком свежи.
Словно безошибочно прочитав муку на моем лице, Тал откладывает гребень и поднимается на ноги:
— Мне пора идти. Нужно приготовиться ко Дню Монет.
С этими словами разворачивается и уходит. У меня не хватает духу даже выдавить тихое «спасибо» вслед закрывшейся двери. Я осторожно опускаюсь на самый край постели. Арина наконец начинает шевелиться, открывая глаза — и на этот раз в ее взгляде нет той дикой паники, что прежде терзала каждую секунду ее пробуждения. Она медленно обводит взглядом спальню, пока ее взор не останавливается на мне.
— Привет… — Я глажу ее по волосам предательски дрожащими пальцами. — Грегор… — Но как вообще можно вымолвить эту правду тому, кто и без того перенес столько невыносимого? Я зажимаю рот ладонью и отворачиваюсь, чувствуя, как свежие слезы застилают глаза пеленой. Пусть лучше она узнает правду сейчас, чем станет мучиться догадками, почему он больше не приходит. Пусть лучше услышит это от меня, чем от кого-то чужого. Я с трудом давлю подступивший к горлу вой: — Грегор погиб.
Я продолжаю малодушно пялиться в окно, словно последняя трусиха, не в силах вынести ее реакции.
— Теперь из всей семьи у меня осталась только ты, — слова хлещут из меня неудержимым потоком. — Я знаю, что не имею права ничего у тебя просить. Знаю, что ты и так держишься из последних сил, но… пожалуйста, вернись ко мне. Я не справлюсь с этим одна. Знаю, вокруг есть другие, но я едва успела с ними познакомиться. Едва начала учиться доверять им. А ты — совсем не такая, как они. Не такая, как любой другой человек во всем этом проклятом мире. Ты — это ты. Моя плоть и кровь. И ты мне пиздец как нужна, сестра.
Слезы ручьями текут по щекам. Я плачу так горько и слепо, что даже не замечаю ее движения — пока слабые, теплые ладони не ложатся мне на щеки, мягко поворачивая к себе. Ясная глубина в ее глазах на миг перехватывает дыхание.
— Все будет хорошо, Клара. — Впервые за бог весть сколько лет она произносит законченные, полные фразы без малейшего следа дурмана карты Солнце — куда больше тех отрывистых крох, к которым мы успели привыкнуть. Горючие слезы с новой силой обжигают лицо, когда она дарит мне усталую, но чистую, живую улыбку: — Я здесь. И я никогда тебя не брошу.
Я сгребаю ее в удушающие объятия, и мы плачем вместе — по Грегору, по всему, что безвозвратно потеряли, и по той хрупкой, бледной надежде, за которую мы цепляемся так же отчаянно, как сейчас сжимаем друг друга в кольце рук.