Я покидаю Академию на следующий день после полудня, когда День Монет наконец подходит к концу. Вся эта кутерьма — торговые ряды, показ умений, церемония подношения монет, Клеймение и прочее — выглядит до омерзения будничной, так что возможность уйти и остаться наедине с собственными мыслями приносит долгожданное облегчение. Несмотря на то что внутри все искромсано в кровавый фарш, я все же не забываю фальшиво покашливать, чтобы мой внезапный отъезд ни у кого не вызвал подозрений. Выбираясь из города, я заглядываю к Твино и Рену, чтобы передать весть о гибели Грегора. То, что они не выказывают ни капли удивления, лишь взваливает мне на плечи новый неподъемный груз вины, который давит на меня всю дорогу. По крайней мере, это короткое путешествие дает мне время побыть в тишине наедине со своей скорбью.
Дорога до руин поместья Клана Отшельника отнимает без малого два дня. Я путешествую налегке и строго держусь троп, указанных Вадуином. По пути попадается пара застав, где каратели вынюхивают любую весть о беглой Кларе Грейсворд, но с моим нынешним чужим лицом эти дозоры не вызывают у меня ни малейшей тревоги. Все эти дни я упорно пыталась представить, что именно найду на пепелище Клана Отшельника, однако ничто не могло подготовить меня к мигу, когда я впервые своими глазами вижу этот кратер.
Там, где некогда высилось величественное родовое гнездо и раскинулся оживленный городок, теперь зияет колоссальная дыра в земле — и я замираю на самом ее краю. Зловещий треск заставляет опустить глаза к носкам сапог. Под ногами расходится выцветшая мозаика: ладонь, сжимающая фонарь. Камень поддается, и я испуганно отскакиваю назад, пока древний узор осыпается в бездну.
Эта мозаика похожа на братское надгробие — вечное напоминание о тех, чьи жизни оборвались в единый миг. Переведя дух, я осторожно ступаю по верхней кромке кратера в поисках более надежного уступа. Затем вновь подбираюсь к обрыву и вглядываюсь вниз — в зияющую пустоту обугленного, исполосованного камня.
Сквозь горы щебня торчат узлы покореженного металла. Подземные ходы, прежде надежно укрытые под фундаментом грандиозного дворца Клана Отшельника, теперь беззащитно обнажены перед ветром и дождями.
В этом исполинском поместье когда-то хранилась величайшая библиотека во всем Орикалисе. И за одну-единственную ночь все это великолепие превратилось в прах и щебень. Я глубоко вдыхаю стылый воздух и окидываю взглядом верхний край котлована. Если здесь и выставлены патрули, они должны держаться наверху. Сомневаюсь, что на дне воронки ведутся хоть какие-то поиски.
Не заметив ни единой живой души, я начинаю спуск.
Лестницы, обрывающиеся в никуда. Оконные арки, больше не держащие сводов, чей резной мрамор источен ливнями и временем. При первой же возможности я ныряю в один из уцелевших туннелей, где по обе стороны тянутся ряды пустых полок и груды истлевших фолиантов. Однако коридор упирается в глухой тупик, и мне приходится выбираться обратно в открытый кратер.
Масштаб разрушений ошеломляет: никакие легенды и слухи не передавали и доли этого кошмара. Я не нахожу скелетов — быть может, кто-то прошел здесь позже и собрал останки из уважения к павшим. В голову закрадывается шальная мысль: уж не Каэлис ли предал их погребению, точно так же, как очистил от костей залы перед мастерской Дурака? Впрочем, зная, сколь люто он ненавидел это место… верится с трудом.
Чем глубже я спускаюсь, тем цельнее становятся переходы. В воздухе все еще густо висит магия, заставляя нервы звенеть натянутой струной. От этого места веет чем-то неестественным, глубоко порочным. Я останавливаюсь на мгновение, пытаясь перевести дыхание, и опираюсь правой рукой о каменную кладку стены — камень под ладонью едва не крошится в пыль.
Резкий разряд прошибает тело, словно удар молнии. Я испуганно отдергиваю ладонь: в кожу въелись крошечные переливчатые осколки чего-то, похожего на цветное стекло. Огарки перевернутых карт.
Достав захваченную с собой стеклянную баночку, я методично и бережно собираю каждую блестящую крупицу, какую только удается разглядеть. Вместе со стеклом в банку летит пыль и сор, но с этим я разберусь позже. Очистить пигмент сейчас будет в сотни раз проще, чем возиться с порошками из мастерской Дурака.
Я уже почти у самого сердца уцелевших катакомб. На такой глубине переходы пострадали меньше: они врезаются прямо в монолитную скальную породу, в стороне от эпицентра той сокрушительной магии, которую обрушил сюда Каэлис. Кажется, эти книжные стеллажи годами не ведали света, пока их не коснулся слабый язычок пламени моей свечи. Воздух стоит тяжелый, пропитанный удушливым запахом медленно гниющего пергамента.
Пальцы скользят по влажным кожаным корешкам, едва удерживающим остатки страниц. Каким-то чудом в этой глубочайшей тьме несколько книг все еще сохранили форму. Знания, заживо похороненные Кланом Отшельника в недрах этой библиотеки, все еще цепляются за существование. Хотя большинство текстов безнадежно размыло и уничтожило сыростью.
И именно здесь, среди разбитых полок и погребенных книг, я натыкаюсь на обрывок карты.
Всего лишь оторванный уголок аркана, но я узнаю его мгновенно. Дрожащими пальцами я подношу его ближе к свету, уже заранее зная: он почти неотличим от того куска, что принес мне Грегор. Более того… Глаза расширяются от догадки — это вполне может быть фрагмент той самой карты.
Я резко разворачиваюсь на месте, вглядываясь во мрак коридоров, которые вдруг кажутся чересчур огромными. В этих тенях может таиться что угодно, а слабый огонек свечи едва пробивает давящую мглу. Но этого света оказывается достаточно, чтобы заметить свежие следы на потревоженном вековом слое пыли. Отпечатки подошв уродуют девственную гладь пола.
Грегор уверял, будто стащил карту из тайной мастерской Равина. Неужели Равин спускался сюда? Или… Вадуин? Вадуин знал об этом месте и явно питает к Каэлису глубокую, застарелую ненависть. Неужели он проделал весь этот путь лишь для того, чтобы натравить на меня Грегора из-за связи с принцем? Не потому ли он так рвался пойти со мной сегодня?
Уйти или пойти по следу? Я смотрю на свежие отпечатки и делаю выбор: спускаться дальше, ступая след в след, чтобы не оставлять за собой лишней цепочки.
Следы обрываются возле стеллажа, который больше напоминает разгромленные верхние ярусы: книги здесь раскиданы в полном хаосе. Но это не следы яростной взрывной магии, какой свет еще не видывал. Здесь орудовали расчетливо. Словно кто-то лихорадочно перерывал полки в поисках чего-то конкретного.
Нахмурившись, я подбираю с пола один из выпавших из переплета листов.
Теория Малых Арканов. Ничего тайного. Ничего уникального. Я оглядываюсь по сторонам. Все остальные полки не тронуты. Тот, кто побывал здесь, охотился исключительно за этим фолиантом. Более того, эти знания были настолько драгоценны, что Клан Отшельника спрятал их на такую глубину, где они смогли бы пережить катастрофу.
Неужели это та самая книга, которую так отчаянно выслеживал Равин? «Основы Малых Арканов»… Вполне логично, что она хранилась именно здесь. Но зачем Равину идти на такие жертвы ради базового учебника? Прежний вопрос вспыхивает с новой силой — теперь, когда я знаю правду о его природе. Быть может, он верит, что эти знания способны даровать ему спасение?
— У меня нет на это времени, — шепчу я себе под нос, словно громкое слово способно выдать мое присутствие неведомому врагу. И все же я не ухожу. Я продолжаю лихорадочно просматривать корешки и свитки. Но книги нигде нет.
Резко выдохнув, я заставляю себя собраться с мыслями и поворачиваю назад. Кем бы ни был этот таинственный гость, пока его тайна останется нераскрытой.
Поправив ремень походной сумки, я начинаю подъем, попутно собирая искрящиеся чешуйки перевернутых арканов. Но стоит мне покинуть спасительную тьму туннеля и сделать шаг на дно залитого пасмурным светом кратера, как нутро скручивает ледяное, острое дурное предчувствие. Я наивно полагала, что открытое небо ослабит тугой узел напряжения между лопатками. Вышло с точностью до наоборот.
Едва я выхожу из-под каменного навеса, как взгляд мгновенно выхватывает силуэт. Фигура застыла в полной неподвижности, лишь порывы ветра хлещут полами плаща по щиколоткам. Глубокий капюшон скрывает лицо в густой тени.
Это просто темный силуэт на фоне свинцового серого неба, но каким-то непостижимым чутьем я точно знаю, кто передо мной. Знаю каждой костью своего тела.
Каэлис ждет меня.
— Долго же ты копалась. — Голос Каэлиса со свистом рассекает воздух, вонзаясь мне под ребра почище кинжала.
— Что… Как ты здесь оказался? — Каким-то чудом мне удается сохранить голос ровным, хотя кажется, будто каждая вена и каждая жилка под кожей сейчас разорвутся от бешеной дрожи.
— В отличие от тебя, у меня есть право находиться здесь. — Он холодно наблюдает за тем, как я преодолеваю последние метры подъема. Я уже почти у самой кромки кратера — на последнем уступе перед ровной землей.
В этот миг в нем сквозит нечто от вымуштрованного хищника. Сколь бы идеальной ни была его выучка, сколь бы твердо хозяин ни держал поводок — зверь внутри остается диким. В Каэлисе клокочет первобытная, темная ярость, готовая вот-вот сорваться с цепи. Незримая, пугающая сила, вечно встающая между нами стеной и бьющая по моим защитным инстинктам.
— Неужели ты думала, будто я не замечу твоего исчезновения? Будто я не почувствую в то же мгновение, как только ты покинешь город? — цедит он, когда я подхожу ближе. В тени его капюшона полыхают два провала глаз. Голос звенит от затаенной, глубокой обиды. — Думала, мне будет плевать, что ты явилась именно сюда?
— Мне нужны были компоненты для сосуда, — ровно отвечаю я.
Он презрительно кривит губы:
— И заодно — чтобы утолить свое вечное, ненасытное недоверие ко мне! Что бы я ни сказал, что бы ни сделал — ты во всем продолжаешь сомневаться!
— А как мне, черт возьми, не сомневаться, если ты без конца мне лжешь?! — взрываюсь я. Это похоже на лопнувший гнойник — отвратительный, сочащийся ядом. Нарыв, который я так долго пыталась прятать и делать вид, будто его нет, но больше терпеть невозможно.
— Я лгу тебе?! А это тогда что такое?! — Он выдергивает из кармана карту Смерти — мою подделку. — Ты правда считала, что я не замечу твой почерк нанесения?! Я дал тебе несколько месяцев, чтобы признаться! Я прощупывал почву на случай, если ты каким-то чудом запамятовала, но ты так и не соизволила открыться мне! — Одним яростным движением он рвет карту пополам, и обрывки разлетаются на ветру.
— Значит, мы оба скрываем друг от друга правду! — бросаю я ему в лицо.
— Я никогда тебе не лгал.
— Тогда что это такое?! — Я переступаю через страх, сковывавший меня месяцами, и швыряю перед его глазами осколок перевернутого аркана.
Его зрачки расширяются, и все ядовитые слова, готовые сорваться с его губ, застревают в глотке. Он молча смотрит, как я сокращаю разделяющее нас расстояние. Его взгляд намертво прикован к клочку бумаги, обращенному бешеной, бушующей магией в нечто куда более зловещее, чем простая карта.
— Это ведь твои чернила, не так ли? — требую я. Он молчит, и я срываюсь на крик: — Отвечай же!
— Мои. — Пугающее, смертельное оцепенение сковывает его фигуру.
— И эта карта перевернулась, верно? — Я почти вижу, как лихорадочно в его голове крутятся шестеренки, пытаясь найти способ увильнуть от ответа. Но вокруг не слышно ничего, кроме свиста ветра, гуляющего по руинам тотального уничтожения. — Я даю тебе последний шанс сказать мне правду, Каэлис. Твои карты хоть раз переворачивались?
Снова безмолвный, молниеносный расчет за завесой этих темных глаз. То, что он вообще взвешивает, не солгать ли мне снова, вызывает желание закричать во все горло. Под гнетом внутренних решений его лицо становится жестким и ледяным, словно камень этого мертвого кратера.
— Да. Переворачивались.
— Ну наконец-то, блядь. — Я заталкиваю обрывок карты обратно в карман и делаю еще шаг вперед, бесцеремонно вторгаясь в его личное пространство. — И она перевернулась случайно… или ты сам сотворил заклинание Перевернутым Арканом?
Его губы поджимаются в тонкую линию, и я не могу разобрать, давит ли он в себе очередную ложь или пытается умолчать о главном.
— Ответь мне, Каэлис. Ты готов перекроить весь этот чертов мир, лишь бы быть со мной. Так скажи мне!
— Не делай меня своим врагом, — наконец выдыхает он, и в его глазах вспыхивает невыносимая боль.
— Врагом? Твоим врагом?! — Я хватаю его за лацканы плаща, сминая тяжелую ткань в кулаках, и с силой дергаю на себя. Наши лица оказываются в волоске друг от друга. Я сама не знаю, чего хочу сильнее — поцеловать его или залепить звонкую пощечину. — Всю свою жизнь я видела в тебе только врага! Всю свою гребаную жизнь я не желала ничего, кроме как уничтожить тебя! Найти любую лазейку, чтобы разодрать само твое существование в клочья — увидеть, как все, что тебе дорого, обратится в пепел и труху!
Я встряхиваю его:
— Ты сам сделал все, чтобы я стала твоим злейшим врагом! Ты сам перечеркнул наше общее будущее! Хотел, чтобы я оставалась твоим врагом — тебе нужно было просто сидеть сложа руки и не делать ничего!
Дыхание сбивается от ярости:
— Но это ты пошел войной против самой судьбы! Это ты нашел меня! Выследил меня в этом мире, где я, блядь, вообще не должна была быть с тобой знакома, и силком затащил в свои безумные интриги! Это ты первым проявил ко мне нежность и заботу — ты защищал меня!
Слова обжигают губы:
— Я была готова быть твоим врагом. Но ты сам потребовал стать моим любовником! И вот мы здесь, Каэлис. Вот где мы оказались! Мир лежит у наших ног. Я принадлежу тебе — я отдала тебе свое доверие! Я перестала задавать вопросы даже тогда, когда слишком многие вещи не сходились и вели к пугающим выводам! И сейчас, прямо здесь, все, о чем я прошу, — это гребаная правда! И после всего, через что мы прошли, ты собираешься сдать назад просто потому, что тебе страшно?! — Мой голос срывается от брезгливости и гнева. Но эта ярость направлена не на него одного. — Знаешь что? Мне тоже пиздец как страшно! Мне страшно каждый раз, когда я открываю тебе душу, а призрак матери в голове орет, чтобы я держала рот на замке! Мне до смерти страшно, что ты окажешься вовсе не тем человеком, каким я тебя считаю! Я месяцами живу в диком ужасе от мысли, что потеряю тебя точно так же, как потеряла каждого, кого посмела полюбить!
Горло саднит, предательские слезы, которым я ни за что не позволю пролиться, жгут глаза, но я не останавливаюсь. Не потому, что хочу говорить, а потому, что обязана. Если я не выскажу это прямо сейчас, я не скажу этого уже никогда — и никакого будущего у нас не будет. По крайней мере, такого будущего, которого хочу я.
— Ты — одна из последних опор, что у меня остались. Один из последних людей, стоящих на моей стороне. Единственное место, которое кажется мне домом. Но каждый раз, стоит мне обрести дом, его с мясом вырывают у меня из рук! Тебя тоже отнимут у меня, Каэлис?! Я потеряю и тебя тоже?! И из-за чего — из-за паутины нашей лжи или из-за горькой правды?! Потому что на данный момент я уже не знаю, что из этого хуже!
В провалах его глаз все еще тлеет сопротивление. Но теперь оно подернуто глубокой, неподъемной скорбью. Он видит меня насквозь. Его брови трагически сдвигаются к переносице, словно от физической муки:
— Клара…
— Если ты любишь меня — ответь, — вырывается у меня прежде, чем успевает вмешаться разум. В ту же секунду, когда эти слова — и все то, что за ними стоит, — обрушиваются на нас обоих, мы замираем. Одновременно делаем резкий вдох. — Если ты любишь меня, Каэлис, скажи мне, — повторяю я уже тише, мягче. — Если ты веришь, что я способна любить тебя в этом мире и в любом из миров, несмотря ни на что, какие бы зверства ни совершил каждый из нас… тогда открой мне все. А я открою все тебе. Давай наконец сделаем все правильно — без страха, без осуждения, без чертовых тайн. Если нам суждено любить — давай любить безоглядно, без остатка и без единого сомнения.
И в тот самый миг, когда его губы приоткрываются, когда я вижу, что он готов сдаться и уступить, чужой голос разрубает мгновение надвое:
— Неужели ты и впрямь возомнила, будто сможешь вечно бегать от меня… — доносится торжествующий, ядовитый голос Эмилии с каменного карниза прямо над нашими головами, — Клара Дайгар?