Я причиню тебе боль, и ты причинишь её мне. Мы непременно сделаем это, ведь такова человеческая доля, и от неё не спастись.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, хотя была уверена, что подо мной есть пол, а подо мной — кресло, поддерживающее меня в этот момент слабости.
— Если это не Эразм… — я даже не смогла закончить фразу.
Он продолжил за меня: — Если предатель не он, то кто остается?
— Просто скажи мне, не ходи вокруг да около!
— Рассуждай, Арья! Неужели ты думаешь, это случайность, что демон мести выбрал именно тебя и так зациклился на твоей кандидатуре? У тебя внутри сила, которая напугает любого; ты знаменита в обоих мирах, и иметь тебя в команде — мечта каждого, это ясно. Никто не хотел бы видеть тебя своим врагом. Но для той роли, что тебе отвели изначально, подошел бы кто угодно, не находишь? Единственная причина, по которой Азазель настоял на твоем участии, — вовсе не твоя опасность. Он мог бы выбрать тысячу других, столь же достойных кандидатов. Он выбрал тебя, потому что был марионеткой Баала, потому что его сын предложил тебя в качестве напарницы для этого задания.
Мой мозг с трудом переваривал то, что он говорил.
— Я расскажу тебе, как всё было на самом деле: Азазель первым выбрал Данталиана, и когда он связался с ним, Баалу это показалось шансом всей жизни — идеальным способом наконец-то украсть такие мощные силы, как твои. Данталиан предложил тебя в качестве напарницы, убедив его, что без тебя не справится, и тот заглотил наживку. Но он был хитер и убедил его связаться с вами обоими одновременно, чтобы ты ничего не заподозрила.
В голове вспыхнул момент, когда я увидела его сидящим напротив в том ресторане в день нашего знакомства, и сердце надломилось от мысли, что всё это было просчитано, что всё было ложью.
Что все эти месяцы были ложью.
Мне не хватало воздуха.
Он достал из ящика стола папку и положил её перед моими глазами, открыв на первой странице. Я увидела лицо, которое знала в совершенстве: пару голубых глаз, преследовавших меня в снах месяцами, и иссиня-черные волосы, которые я не раз гладила в последние дни.
— Сын Баала и Астарты, племянник Астарота, жестокий принц-воин. Его называют по-разному, но, возможно, нам стоит называть его тем именем, что сопровождало тебя всё это время: твой муж.
Мой мозг отключился, а сердце не упало — оно просто перестало существовать. На его месте образовалась пустота, которую уже ничем не заполнить.
— Это неправда. Этого не может быть.
— Я так и думал, знал, что ты не поверишь сразу. Поэтому Рот приказал демонам своего легиона следить за ним и принести доказательства. — Он передал мне папку, позволяя пролистать её самой.
Я взяла её дрожащими руками, касаясь кончиками пальцев шершавой желтой бумаги. Мне потребовалось время, чтобы решиться. Я посмотрела на папку и сглотнула, зная, что, как только прочту содержимое, весь прогресс в отношениях с мужем будет потерян, полностью уничтожен. Я перевернула первую страницу и погрузилась в ту часть задания, которую никогда не замечала.
Там было больше сотни фотографий, главными героями которых были он и его отец. Он, которому я отдала свою кровь. Он, которому я собиралась отдать свое сердце. Может ли мышца действительно разлететься вдребезги, если она сделана не из стекла, а из плоти? Судя по всему, да.
— Я не могу в это поверить. — В ушах зазвучал невыносимый гул.
На снимках он был запечатлен в разных скрытых местах во время оживленных бесед с отцом. В Тихуане, в Малайзии, на Сицилии, в Очате. Это всегда был он. Всё это время, все эти месяцы, пока я подозревала каждого вокруг и даже собственного брата, — это всегда был он.
Мои легкие расширились в поисках кислорода — не по нужде, а потому что казались единственными органами, которые еще работали. Это был непроизвольный рефлекс, словно они хотели убедиться, что сердце всё еще на месте. Оно определенно было там, но уже стало совсем другим.
— Всё это — дело рук его отца. Он рассказал ему о тебе, он рассказал о твоих силах, и он же приказал ему убедить Азазеля выбрать тебя. Данталиан был сообщником, но он не настоящий враг, и ты должна об этом помнить. Враг — это Баал.
С комом в горле я опустила взгляд на первое попавшееся фото: Данталиан стоял перед отцом, оба были заняты разговором на повышенных тонах — по крайней мере, так казалось. Он говорил, что тот не нравится ему как человек, что он мало знает о его делах. Он лгал. Он лгал мне. Все его поступки, вечное чувство вины во взгляде, его флирт, его чувственные слова и те мелочи, что он делал все эти месяцы, — теперь всё обрело иной смысл. Для него это была лишь ролевая игра, театральная постановка, где он примерил на себя роль мужа, пытающегося наладить отношения с женой. Но реальность была иной: в его игре я была лишь пешкой.
— Хватит иносказаний, Адар. Просто скажи, как всё было на самом деле, — пробормотала я, не в силах поднять голос выше шепота.
— Думаю, принц-воин родился в нем тогда, когда его прокляла одна из первородных ведьм — их называют Старейшими, их почти не осталось в живых. Данталиан убил её дочь, её единственную дочь. Это была сделка между ним и человеком, жаждавшим любовной мести, ценой за которую была сила, что ведьма носила в себе. По крайней мере, так болтают, но я верю, что это правда. Мы все знаем, что он никогда не гнушался убивать невинных ради великой власти. Хочешь знать, как он её убил?
Я слабо покачала головой, тяжесть на плечах заставила меня ссутулиться. Я не хотела этого знать, не хотела открывать ужасные вещи, совершенные человеком, из-за которого потеряла голову, но Адар не внял моей безмолвной мольбе. Вероятно, он даже не заметил её. Эта ситуация впрыскивала ему адреналин.
— Вероятно, так же, как он хочет убить тебя с того самого момента, как ваши глаза встретились. Он подбирался к ведьме всё ближе, молча ждал, пока она влюбится, а затем, когда она полностью ему доверилась, когда поверила, что он никогда не причинит ей вреда, он зверски её убил. Единственной её виной было то, что она любила его так сильно, что хотела показать свои чувства самым нежным образом. Она ослабила ментальную защиту, и в этот краткий миг Данталиан укусил её. Он обескровил её, используя Вумен, ослабив настолько, чтобы присвоить её силу себе.
— Нет, я отказываюсь в это верить. Данталиан не…
Его яростный голос перекрыл мой, обрывая фразу на полуслове.
— Не смей говорить «Данталиан не такой», потому что ты его совсем не знаешь! Он даже не использовал слюну, чтобы унять боль; девушка мучилась в агонии перед смертью и чувствовала, как её сила утекает сквозь пальцы, словно мыло, чувствовала, как её плоть разрывает человек, в которого она влюбилась! Ты понятия не имеешь, на что способен мужчина, за которого ты согласилась выйти. — Его красные глаза сверкнули гневом.
Я задыхалась от боли.
— Ты думала, Вепо и впрямь принадлежит ему? — Он издевался надо мной, насмехаясь над моей глупостью. — Он украл её, как украдет, уничтожит и сломает всё во имя власти. Его проклятие заставляет его отказываться от единственного, чего он когда-то желал: от своей родственной души, своего фатума. Он был влюблен в саму идею иметь человека, которого можно любить и который любил бы его; мечтал о семье, о том, чтобы заполнить свое вечное одиночество правильным человеком. Прежний Данталиан был совсем другим, ты бы его и не узнала, встреть его сейчас.
Я опустила взгляд на стол, не в силах произнести ни слова.
— Его жизнь закончилась в тот день, Арья. Слухи в Аду разлетелись быстро, и вскоре он получил прозвище, под которым мы знаем его теперь: Данталиан, жестокий принц-воин.
— Я была такой дурой, — пробормотала я.
Я никогда не позволяла себе привыкать к кому-то, и уж тем более — что-то к кому-то чувствовать. Я всегда считала любовь слишком большим риском ради чего-то столь эфемерного, ошибочно полагая, что любить — это выбор. Нет, это был не выбор. И я усвоила этот урок на собственной шкуре, влюбившись в самого худшего человека. Из-за него, из-за безграничного доверия, которое я к нему питала, я сомневалась даже в том, кого всю жизнь считала братом. Я сомневалась в ком угодно, кроме единственного человека, который действительно этого заслуживал. От стыда мои щеки вспыхнули.
Адар подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Старейшая обрекла его на жизнь без любви. Если его губы коснутся губ его истинной любви, той единственной, что предначертана ему судьбой, — его сила обернется против него и заставит задыхаться. Это станет для него ядом, смерть будет медленной и мучительной, как та, что приняла её дочь. Понимаешь, к чему я клоню, верно?
Его тонкая ирония только сильнее бесила меня, но у меня не было сил ответить в тон. Сейчас было не время для издевок. Поэтому, вопреки себе, я промолчала. Я ссутулилась — ведь это был единственный способ не сломаться надвое.
— Не ищи виноватых в этой истории, в ней в какой-то мере виноват каждый из нас. Азазель лгал тебе, потому что не признался, что связался с Данталианом еще до того дня, но он не знает о его двойной игре. Он забыл включить свою хваленую хитрость и не внес в контракт, связывающий вас с его дочерью, важнейший пункт — тот, что запрещал бы вам заключать другие сделки на протяжении всего задания. Но он этого не сделал, и это позволило Меду сначала подчиниться приказам Аида, так же как Данталиану — приказам Баала.
Все мои убеждения рассыпались прахом, и каждый кусочек пазла встал на свое место. — Это его отец. Это он хочет заполучить Химену, — прошептала я в шоке.
— Думаю, я разгадал план, который эти двое задумали. Баал позволит ему забрать твои силы себе, что приведет к твоей смерти, а Данталиан передаст ему гибридку, как они и договорились. Когда вы обе будете мертвы, будет легко сломить ваших отцов, раздавленных горем потери. Вполне вероятно, что его главная цель — захватить власть в Аду вместе с Сатаной, встав в один ряд с Астаротом и Люцифером, против которых он бы никогда не пошел. Единственное, чего он жаждет, — это власть, и он сделает всё, чтобы свергнуть ваших отцов с тронов, на которых они восседают с незапамятных времен.
— А на чьей стороне во всем этом Астарот?
Он заинтересованно вскинул бровь. — Зачем бы я говорил тебе всё это, зачем бы предупреждал о реальности, которая тебя окружает, если бы Рот не был на вашей стороне? Будущее, которого хочет Баал, — это не то, чего желают многие из нас, веришь ты в это или нет. Триада — его семья, твой отец для него как брат, и хотя он видел тебя всего несколько раз в жизни, его заботит твоя безопасность так же сильно, как и безопасность твоего мужа.
Я посмотрела на него со скепсисом. Это казалось невозможным. Он вскинул ладони с усмешкой на губах. — Его слова, дорогуша.
Я улыбнулась настолько искренне, насколько смогла, но это больше походило на гримасу. — Как мило.
— Есть еще один вопрос, который тебе стоило бы мне задать.
Ногти впились в ладони, оставляя маленькие шрамы в форме полумесяцев — с такой силой я сжала кулаки. — Не представляю, какой.
— Почему Данталиан так тянет время, прежде чем сдать тебя? У него было полно возможностей сделать это, и всё же ты до сих пор здесь. Как думаешь, по какой причине? — Его улыбка была настолько раздражающей, что бесила меня даже сквозь пелену страданий.
— Я не знаю, Адар, — призналась я с легким раздражением.
— Потому что он тебя любит!
Я прищурилась. — Странный способ любить.
— Судя по всему, условия сделки изменились: он должен выдать тебя отцу во время битвы, но что-то мне подсказывает, что он не сделает этого и тогда. Не думаю, что Данталиан всё еще представляет для нас угрозу; полагаю, ты его испепелила. Но будь предельно осторожна с Баалом и его демонами, когда придет время, потому что они будут жестоки.
Я резко сжала челюсти. — Я не останусь в долгу.
— Я понимаю твой гнев, Арья, но ты сейчас меня совсем не слышишь. Кажется, ты не поняла, как обстоят дела. Любовь между тобой и Дэном — это судьба, от которой нельзя уклониться. Ваш путь предначертан историей вселенной, вы двое — фатум. Ты меня слышишь или нет?
Он уставился на меня, но я продолжала смотреть ему за спину отрешенным взглядом. Судьба не могла быть настолько жестокой, не могла связать меня навеки с человеком, который меня предал, — ведь это делало мои чувства куда глубже, чем я полагала. Если Данталиан действительно был моим фатумом, это значило, что я больше никогда не полюблю никого другого. Не с такой силой, не с такой связью. Эта мысль приводила меня в ужас, перехватывала дыхание и заставляла дрожать.
— Арья, Данталиан — твой фатум! — повысил он голос, пытаясь добиться от меня хоть какой-то реакции.
От этой возможности мой мир перевернулся; мне показалось, что он окрасился в тысячи разных цветов, а затем снова стал черно-белым. Сама того не зная, я вышла замуж за свой фатум. Но тот самый человек, с которым мне суждено было закончить свои дни, оказался тем же, кто меня предал.
Наконец я подняла на него взгляд. — Не представляю, откуда тебе это знать. Единственная, кому это ведомо, — Ананке, богиня судьбы, — пробормотала я вопреки всему, потому что принимать пугающие вещи никогда не было моей сильной стороной. Мое сердце отказывалось перестать что-либо к нему чувствовать, потому что так было предначертано, — ровно так же, как мой мозг отказывался продолжать это чувствовать.
— Ты и есть его проклятие, Арья. Ты — та девушка из пророчества, которое Старейшая провозгласила больше века назад. Она знала, что однажды ты появишься в его жизни, и Данталиан так долго бежал от тебя, что в итоге вы оказались друг перед другом по воле случая — точная встреча двух жизней в случайный момент. Любая из тысячи мелочей, приведших вас туда в тот день, могла быть иной; комбинаций того дня существует больше, чем можно сосчитать. Но судьба есть судьба, дорогуша. Нельзя убежать от того, что тебе предначертано.
Я широко раскрыла глаза. — Значит, он не знал, что я — это я.
— Нет, не знал. Представляю, каким ударом было осознать, что он согласился на задание, которое приведет к смерти девушки, в которую, как он знал, влюбится до безумия.
Он вытащил ветхий пергамент; бумага была пожелтевшей и помятой, словно её перечитывали слишком часто. Почерк был элегантным, но чернила — старыми; видеть его в руках Адара было странно, будто это не имело никакого значения — держать вещь, которая полностью разрушила жизнь человека. Я задалась вопросом, как он его раздобыл, но ответом, скорее всего, было то, что Астарот слишком могущественен, чтобы услышать «нет» даже от Старейшей.
— Прочти. Это тот самый пергамент, который поддерживает жизнь проклятия и который самоуничтожится в тот миг, когда оно будет разрушено.
Я колебалась. — Не знаю, хочу ли я это читать.
— Читай же, давай! — Он протянул его мне, подбадривая кивком головы.
Мой взгляд скользнул по словам, изъеденным неумолимым временем; они притягивали мои глаза, словно магнит. Я начала читать против собственной воли, не в силах остановиться.
«В этой жизни всё начинается и всё заканчивается на губах. Обрекаю принца на жизнь, полную боли, — такова плата за содеянное им. Явится женщина с волосами черными, как чернила, с языком острым, как змеиные зубы, и мягким сердцем; она полностью перевернет жизнь принца, и он в нее влюбится. Они будут — фатум. В миг, когда их губы соприкоснутся, сердцебиение принца замрет навеки, как бой часов. Я, глава ковена ведьм, проклинаю Данталиана, герцога Ада, принца-воина и ночного демона, предводителя тридцати шести легионов духов, отныне и до последнего его вздоха в этой вселенной».
Что-то не сходилось.
— Но мы целовались. — Я подняла на него взгляд, продолжая держать пергамент с предельной осторожностью.
Он не выглядел удивленным, лишь сцепил пальцы на столе. — Когда?
— Во время поездки на Сицилию.
Очередная забавленная усмешка промелькнула на его губах, и он начал раздражающе вертеть в руках ручку. Я была на грани того, чтобы растерять остатки терпения.
— Вероятно, потому, что тогда это было лишь физическое влечение, его сердце еще не узнало тебя. Проклятие было создано, чтобы заставить его страдать; только в тот миг, когда он начал бы что-то к тебе чувствовать, его жизнь оказалась бы под угрозой. Труднее всего избегать того, что, как ты знаешь, идеально тебе подходит. Полагаю, при первом же сомнении он решил исключить любой риск прикосновения к твоим губам, а потом, когда понял, что влюбился, проклятие активировалось само собой. Да и в любом случае, зная, что он что-то к тебе чувствует, он не стал бы рисковать жизнью, чтобы проверить это на практике. Это было бы безумием, согласна?
В этом был смысл. Кусочки пазла продолжали вставать на свои места.
— Скажи мне, Арья. Данталиан тебя еще целовал?
— Только тот единственный раз, — рассеянно пробормотала я.
Я вспомнила, как он отпрянул от моего лица, будто стремясь избежать риска коснуться меня, когда принес мороженое в комнату; и следующий раз, после атаки Молохов, когда он резко изменился, оказавшись так близко, что я почти поверила, будто он хочет меня поцеловать.
Адар кивнул как раз перед тем, как дверь распахнулась. Вошел Астарот со своим привычным ледяным спокойствием, но его взгляд казался почти обеспокоенным, когда он переводил его с моего лица на лицо Адара.
Он откашлялся. — Всё в порядке?
— Просто чудесно! — Я нацепила ироничную улыбку, но лишь для того, чтобы скрыть свои реальные эмоции.
След мрачного веселья блеснул в его глазах. — Тебя ищут, Арья. Я слышу их голоса через нашу связь; думаю, тебе пора возвращаться.
Я поднялась, но не спешила закрывать глаза, прежде чем задать один вопрос.
— Битва пройдет успешно?
Прошла добрая минута, прежде чем он перестал сверлить меня взглядом. — Всё пройдет так, как должно пройти.
Я поморщилась: это был не совсем тот ответ, который я надеялась получить.
Я слегка склонилась в поклоне, ожидая, когда меня отправят назад. Пожалуй, с этого момента мне стоит перестать называть то место «домом».
Я ни разу не подняла взгляд от пола — и не из уважения к нему, а от стыда за то, что не поняла раньше то, что теперь казалось таким очевидным.
Я позволила сердцу обвести себя вокруг пальца, и в итоге оно снова оказалось моей главной слабостью.
— С вашего позволения, я удаляюсь в земной мир.
Я услышала скрежет стула по полу. Вероятно, Адар вскочил слишком порывисто. — Всё будет хорошо, Арья. Имей веру.
Всё еще не поднимая глаз, я улыбнулась: «иметь веру» — это было по-настоящему иронично для такой, как я.
Астарот вздохнул, ставя точку в самом ужасном разговоре в моей жизни.
Я закрыла глаза, готовясь вернуться в свою комнату, но Адар меня еще не отпустил. К несчастью, ему было что добавить.
— В спешке, вываливая на тебя столько «приятных» вещей, я упустил две самые важные: тебе нужно перестать пить кофе.
— Ты хочешь лишить меня и этого удовольствия?!
Он пожал плечами. — Если хочешь и дальше давать себя травить — дело твое, дорогуша.
— Травить? — Я посмотрела на него как на сумасшедшего.
Веселье исчезло с его лица, сменившись жестким выражением.
— На записях с камер наблюдения, которые Азазель тайно установил в доме, мы видели, как Данталиан подливал какую-то жидкость во все чашки кофе, которые должны были попасть к тебе в руки. У флакона был специфический цвет, и я решил навести справки у одного своего доверенного друга. Так мы выяснили, что это было особое варево, весьма ядовитое; пара капель не убьет демона, но будет делать его всё слабее и слабее.
Головные боли последних недель, ощущение, что я не в лучшей форме — которое, вот же совпадение, прошло, пока он был в коме, — всё это было вызвано этим.
Пока я спасала Данталиана от яда монстра, он сам был монстром, который травил меня.
— Зачем ему видеть меня слабой?
— Труднее удерживать стены ментальной защиты, когда ты слаб.
Он словно не выдержал моего страдальческого взгляда.
— Ладно. И какая вторая «хорошая» новость?
Он кивком указал на мою шею.
— Советую немедленно это снять. Под слоем серебра там рубин — идеальный кристалл для тех, кто намерен кого-то соблазнить, а с правильным заклинанием он становится отличным амулетом для подавления воли. Я не говорю, что твои чувства к нему вызваны только ожерельем, но лучше не рисковать.
Я почувствовала прикосновение его кожи к моей, когда он приподнял мою футболку и выхватил случайный кинжал из черной портупеи на моей талии. Кончиком лезвия он начал соскребать верхний слой подвески, за считанные секунды уничтожая серебро.
Когда показался красный блеск рубина, Адар удовлетворенно кивнул.
Он был доволен тем, что причиняло мне невыносимую боль.
— Не представляю, как я могла быть такой дурой.
Вот оно — знакомое жжение в желудке. Тяжесть в груди, кожа горит, руки дрожат, а дыхание учащается. Вот они, прямо передо мной — первые признаки ярости.
Я обнаружила, что вцепилась пальцами в тонкую серебряную цепочку; резким движением я сорвала её и запихнула в карман, чувствуя волну разочарования…
— Наступает прекрасная фаза — та, что следует за болью. — Он посмотрел на меня с интересом.
— Неужели такая существует?
— Конечно. За болью следует только ярость — пожалуй, единственное, что способно заглушить твои страдания.
я вскинула голову, чтобы Адар не увидел пелену слез в моих глазах, и спрятала дрожащие руки в карманы брюк.
— Надеюсь тогда, что ярость будет пожирать меня заживо до последнего вздоха, потому что я устала от этой вечной боли.
Я прикусила губу так сильно, что почувствовала металлический привкус крови на кончике языка.
Однажды это будет его кровь.
Когда я открыла глаза, я снова была в темноте своей комнаты; я слышала крики Рутениса, зовущего меня к ужину с первого этажа, и Эразма за дверью, который продолжал колотить в неё кулаками, чтобы до меня достучаться. Я перевела взгляд на свечу, пламя которой таинственным образом зажглось снова.
— Простите, я спала! — крикнула я, чтобы меня услышали, выдумывая оправдание на ходу, лишь бы не вызвать подозрений. — Сейчас переоденусь во что-нибудь приличное и спущусь, вы пока начинайте!
«Всё равно я не голодна», — хотелось добавить мне.
Когда я услышала, как шаги Эразма удаляются, а веселая болтовня остальных на первом этаже продолжается, я медленно поднялась, пребывая в полном замешательстве.
Мне казалось, будто я живу не своей жизнью, будто наблюдаю со стороны за чьим-то чужим выбором, не в силах ни на что повлиять. Это была не я; я не могла быть настолько наивной, чтобы не замечать всего, что творилось у меня под самым носом, пока я обвиняла невиновных.
Добрых людей с достойным прошлым и мягким сердцем — в том числе и моего брата.
Я настолько доверилась Данталиану и хитрости Азазеля, что поставила под сомнение даже своего единственного спутника жизни, единственного человека, который поднимал меня с земли, когда остальные переступали через меня, словно я была не более чем растоптанным цветком; единственного, в ком я была уверена до конца своих дней; единственного, кто был рядом в мои худшие моменты, ложась рядом со мной, когда не мог меня поднять.
Я усомнилась в нем как последняя дура, превратно истолковав слова Меда. Так всегда и бывало, когда начинаешь кого-то любить: глаза перестают видеть вещи такими, какие они есть, и ты ошибочно начинаешь смотреть только сердцем.
Но сердце было наивным и плохо знало мировое зло. Оно отказывалось верить, что любовь может быть односторонней, что на неё могут не ответить с той же силой или что любви недостаточно, чтобы сделать кого-то хорошим человеком. Потому что анатомически обладать сердцем — вовсе не значит иметь его.
Я села на подоконник и замерла, глядя в ночь — темную и беззвездную. Горькая улыбка коснулась моих губ, а глаза обожгло жаром.
Одна из самых жестоких вещей, созданных жизнью, — это простой, но вовсе не очевидный факт: мы никак не можем управлять той болью, которую причиняем другим. Каждый день мы совершаем поступки, последствия которых нам неведомы и на которые мы всё равно не обратили бы внимания. Каждый день мы раним кого-то и даже не замечаем этого, слишком занятые своими делами, обязательствами и собственной болью.
Мы обрекаем себя на жизнь, полную страданий, потому что слишком заняты созерцанием самих себя, не думая о том, что если бы мы просто тратили чуть больше времени на то, чтобы не ранить других, возможно, и другие не ранили бы нас.
Что если бы мы сами заботились о других, возможно, никто больше не был бы забыт.
Но когда мы отводим взгляд и осознаем, скольких страданий можно было бы избежать, просто что-то изменив, в большинстве случаев исправлять что-то уже слишком поздно.
Для меня, например, было уже слишком поздно.