Прошло несколько недель после фестиваля, прежде чем жизнь в Замковом городе вошла в свою колею, и люди привыкали к новой реальности — и хорошей, и плохой. Ни одна из замковых гончих не была заражена. Бешеные псы оказались пришлыми, они просто воспользовались открытыми воротами. Никто не знал, откуда они взялись (раньше болезнь разносили только крысы), но большинство из них быстро истребили. Пятнадцать человек — включая стражников и жителей всех возрастов — были укушены и теперь проходили лечение в замке.
Тем временем большинство людей старались держаться своих домов и своего круга — скорее по привычке, чем по приказу. Псы были крупнее и страшнее крыс, но они не умели так искусно прятаться и так быстро плодиться. Как только их уничтожили, угроза миновала.
По крайней мере, так казалось Арчи и другим обычным горожанам.
Софи сидела на кухонной стойке Благотворительного дома, болтая ногами и наблюдая за работой Арчи.
— Матрона Грэнни Тэтчер сказала, что сегодня к нам придет принцесса, — пропела она дразнящим голосом, в котором не было ни капли скромности. — Ты выйдешь почитать нам сказки?
— Не думаю, Софи, — ответил Арчи, не поднимая головы.
Девочка посмотрела на него с таким возмущением, будто он только что заявил, что солнце больше не взойдет.
— Но ты же Андердольф!
Арчи покачал головой. Он не знал, как объяснить Софи, что больше не хочет быть Андердольфом. Что реальная жизнь не похожа на сказку, и что его отец, возможно, всё это время был прав. Фантазия затянулась, и всё, чего он теперь хотел, — это чего-то настоящего.
После того как он официально лишился наследства и ушел с мельницы, у Арчи осталось только одно место. Благотворительный дом матрон. Теперь он, строго говоря, был сиротой. И несовершеннолетним, по крайней мере, еще несколько месяцев. Матронам он нравился. По крайней мере, они знали, что он отработает свой хлеб — выпечкой, уборкой или переноской тяжестей. Это не было долгосрочным решением; возможно, в итоге ему всё равно придется впрячь свои мускулы в чужую телегу и пойти в подмастерья, как предлагали пекари, но это хотя бы будет телега по его собственному выбору — без вмешательства брата, кота или принцессы.
Арчи продолжал работать, и когда пришла принцесса, а Софи убежала её встречать, он остался на своем месте в кухне.
Он даже не открыл дверь.
Впрочем, он не был сильно удивлен или разочарован, когда принцесса сама открыла дверь и вошла. Казалось, он всё еще хотел, чтобы она была рядом, даже если боялся, что их отношения стали неправильными
Он стоял к ней спиной, позволяя её голосу окутать его.
— Арчи, — произнесла она неуверенно и немного грустно, — я скучала по тебе. Знаю, я была занята в замке последние недели, но я посылала за тобой на мельницу. Ты не ответил. От детей я узнала, что ты поселился здесь. И я подумала… если тебе нужно было жилье, ты мог бы прийти ко мне. Мы бы нашли тебе место получше.
Арчи не мог представить, что позволит принцессе оказать ему еще одну подобную услугу. Он бы никогда не почувствовал себя на своем месте. Он больше не притрагивался к луку, даже когда кот сверлил его взглядом, будто Арчи был не лучше отрыгнутого комка шерсти. И каждый раз, когда он думал о том, чтобы ответить на королевский призыв и навестить её в замке — он просто не мог себя заставить.
Он хотел помогать своим людям оправиться после нападения на фестивале, но не хотел больше притворяться.
В Благотворительном доме было полно работы, и здесь никто не ждал, что он будет кем-то иным, кроме сына мельника.
Это был не тот разговор, который он хотел бы вести на глазах у гвардейцев Эйнсли, матрон или кота, но, похоже, выбора ему не оставили.
— Я тоже слышал о вас новости, принцесса. Может, расскажете, как поживает Деклан?
— Он… становится невыносимым, — осторожно ответила Эйнсли, каким-то образом сохраняя придворное изящество. Она не выглядела обиженной. И, по правде говоря, у неё не было причин для обид. То, что она помогала ухаживать за ранеными в замке, не было виной, хотя Арчи и пытался выставить это именно так. — Говорят, в уходе за павшим героем есть нечто романтичное, но он по-прежнему Деклан. А это, вероятно, значит, что он идет на поправку, и скоро мы отправим его домой.
Арчи покачал головой и, наконец, повернулся к принцессе.
— Идет на поправку?
— Лекарство существует, — сказала Эйнсли, глядя на подол своего платья. — Его зачатки. Лекари и матроны в замке работали над ним последние несколько лет, и, похоже, оно помогает. Несколько человек, укушенных на фестивале, умерли, но некоторые из молодых и сильных жертв начинают выкарабкиваться.
— Хорошо. Это хорошо. — Арчи хотел, чтобы это звучало искренне, но не мог. Его мать умерла. Столько других людей погибло.
И, конечно же, выжить должен был именно Деклан.
— Это действительно хорошо, — повторила Эйнсли, и теперь он наконец заметил следы слез и кудри, прилипшие к её лицу. Она держалась не так стойко, как он предполагал. — Арчи, когда ты не приходил в замок… когда я не могла тебя найти… Неужели дело только в Деклане? Я ведь говорила тебе, что он никогда не был мне дорог так, как ты. Он мне вообще не дорог.
Она говорила это. И Арчи тогда ей поверил, но при всех своих недостатках Деклан держался как истинный придворный и ровня принцессе.
Всё, чем Арчи не был. Оригинал против подделки.
Ненависть к раненому парню — умирал тот на самом деле или нет — была ниже достоинства Арчи, но клубок противоречивых эмоций внутри него превратился в нечто дикое. Часть его была готова к тому, чтобы принцесса, наконец, увидела его с худшей стороны и отвернулась.
Он опустился до того, что бросил вызов, который даже ему самому показался мелочным.
— Что ж, простите, что разочаровал вас, принцесса. Но, возможно, так даже лучше. Охотник из меня был никакой, и для меня нет места лучше этого. Я больше не буду вас беспокоить.
— Беспокоить? Арчи, ты с первой нашей встречи сказал мне, кто ты такой. Почему ты думаешь, что сейчас это меня удивит? — Она эффектно опустилась перед ним на колени. — Неужели ты не знал, что меня покорил вовсе не твой статный рост, а нежность твоей души? — Снова Андердольф, но слова уже утратили свое очарование.
В том, чтобы отречься от себя ради любви, даже от собственного имени, должно быть нечто романтичное, но на вкус это было горько.
Арчи, наконец, был готов говорить от своего имени. Он всё еще не мог выносить слез принцессы, но понимал, что этот финал был неизбежен с самого начала, и оставалось только сделать разрыв быстрым и окончательным.
— Вы так говорите, принцесса, но с того момента, как мы встретились, я чувствовал, что вы пытаетесь вылепить из меня кого-то другого. Части меня было всё равно. И сейчас всё равно. Я хотел учиться, хотел, чтобы моя жизнь была похожа на сказку. Вы можете наряжать меня, учить стрелять, танцевать — чему угодно, и я буду только благодарен. Но мне не нравится лгать вашему отцу или кому-либо еще. Я не хочу чувствовать, что моя жизнь — это карточный домик, который в один день рухнет. Это слишком большой риск. Я не похож на вашего брата и, возможно, никогда не буду. Я — Арчи Миллер. Просто Арчи. Понимаете?
— На моего брата? — Эйнсли нахмурилась, и даже кот попятился от неё. — Я могу рассказать тебе о своем брате. Он был принцем и воображал себя охотником. Он любил наряды и стрельбу и был достаточно умен, чтобы заставлять всех вокруг ходить по струнке. Еще он был высокомерен, хотя в детстве я этого не замечала. Он чувствовал ответственность перед королевством, которая заставляла его рисковать больше, чем следовало бы.
Затем принцесса потянулась к луку, который всегда держала при себе, луку, который был слишком велик и совсем не предназначался для неё.
— Он не умер от чумы, знаешь ли. Тогда гибло столько людей, что об этом не всегда говорят прямо, но он исчез после смерти матери, надеясь найти лекарство, отправившись к лесным фейри. Отец никогда бы не отпустил его одного, но я прикрыла его, так же, как мы всегда прикрывали друг друга. А потом…
Эйнсли покачала головой и отложила лук.
— Мы нашли его брошенный лук в Сумрачном лесу. Он так и не вернулся домой. И иногда я гадаю: что было бы, если бы рядом с моим братом был кто-то, кто больше бы его предостерегал, а не идеализировал и подначивал.
Эйнсли всё еще стояла на коленях. Арчи никогда этого не хотел — даже в игре. Она выглядела такой печальной, такой сломленной, что он невольно сделал шаг к ней.
— Я люблю брата и скучаю по нему. Не стану отрицать, когда-то я хотела быть точь-в-точь как он, но это не значит, что я хотела выйти за него замуж или за кого-то, кого я создала по его образу и подобию — даже если бы это порадовало моего отца.
Арчи не был уверен, кто из них сделал последний шаг, чтобы сократить расстояние, но он уже держал её за руку, а по её щеке катилась слеза.
— А ты добрый, Арчи. Я заметила это сразу. Но ты почти не мог со мной разговаривать. Я боялась, что ты никогда не решишься высказать то, что у тебя на уме, и сказать, чего ты хочешь на самом деле. И теперь, когда ты это сделал — и я точно знаю, насколько ты на самом деле добр, надежен и честен… Что ты можешь отправиться со мной в приключение, не потеряв себя в нем… Что ж, я не могу представить мужчину, которого хотела бы видеть рядом больше. И если ты когда-нибудь решишь, что я тебе тоже нужна, если ты будешь достаточно смел, чтобы показать мне это…
У Арчи не было слов. Эйнсли действительно дорожила им. Ей не было скучно, и она не была очарована лишь тем, что подстроил кот. Она увидела за всеми масками его собственную душу и полюбила её, какой бы малой та ни казалась. И впервые Арчи обнаружил, что ему плевать на гвардейцев, на кота и на всех остальных. Он наклонился и поцеловал её.
Её губы, вздрогнувшие от неожиданности, были такими сладкими, как он и представлял. Она отвечала ему на каждое прикосновение, на каждый вздох. Мир сузился до одной точки.
— Да! Настоящий! — закричала Софи где-то позади них, прежде чем матроны успели её увести. Голос её удалялся, но восторг не утихал. — Я расскажу близнецам! А они говорили, что всё это понарошку и настоящие принцессы никогда не целуют таких, как мы!
Эйнсли хихикнула, всё еще прижимаясь лицом к его лицу.
— Знаешь, а ведь они правы. Я никогда не целовала никого вроде тебя. Я вообще никого не целовала.
— Хорошо, — выдохнул Арчи. Что-то первобытное внутри него ликовало от мысли, что он стал первым и единственным, кто поцеловал свою принцессу.
Но, пожалуй, это больше не имело значения.
Его пугал титул принцессы — глупо это отрицать. Он видел в ней «идеальную принцессу» и восхищался ею, как картиной на стене. Как принцессой из сказки про Андердольфа, у которой даже не было имени. Но Эйнсли не была своим титулом, и он, возможно, судил её строже, чем она когда-либо судила его.
Она с самого начала хотела, чтобы он говорил с ней откровенно, и теперь он был уверен: если бы он просто сказал ей «нет» в любой момент раньше, она бы прислушалась.
Он отстранился и помог девушке подняться.
— Принцесса, — сказал он, но лишь по привычке, и тут же понял, что ошибся. Ведь она никогда не просила называть её «принцессой». Возможно, она никогда этого и не хотела.
Возможно, ровно настолько же, насколько он мечтал относиться к ней как к обычной девушке, она мечтала об этом сама.
Она была одинока после смерти брата. Она уже говорила об этом Арчи. Но он возвел её в своей голове на слишком высокий пьедестал, что привело к тому, что он снова бросил и изолировал её — просто из-за собственной неуверенности. Теперь он будет говорить прямо с её сердцем.
— Эйнсли, — произнес он, и она просияла, как искра. — Если бы я когда-нибудь увидел такую яркую и красивую девушку, как ты, на стройке амбара, мне было бы плевать, пастушка ты или дочь пекаря. Я бы пробился сквозь толпу твоих поклонников и спросил, не хочешь ли ты прогуляться по городу. И если бы ты всё так же улыбалась мне, я бы отвел тебя к реке и сорвал самый красивый цветок, какой только смог бы найти. А потом, вручая его тебе, я бы посмотрел, позволишь ли ты мне держать тебя за руку весь обратный путь. — Это был не Андердольф, но, судя по тому, как янтарные глаза Эйнсли вспыхнули ярче пламени, она была совсем не против.
Она прильнула к нему, охотно протягивая руку.
— А что потом? Ты бы поцеловал меня снова?
Арчи посмотрел на их соединенные руки, всё еще чувствуя легкий укол совести.
— Возможно. Если бы мы встречались. Если бы я сначала поговорил с твоим отцом.
— Понимаю, — тихо проговорила Эйнсли, принимая его слова. — Да, ты был бы идеальным джентльменом. И будь я пастушкой, я бы уронила платок, чтобы ты его нашел. Будь я дочерью пекаря, я бы припрятала последний кусок пирога, чтобы ты зашел ко мне в конце дня. Но я принцесса, и я слишком сильно давила. Прости за это, Арчи. И если ты когда-нибудь снова заговоришь с моим отцом, обещаю: я позволю тебе говорить всё, что ты захочешь. Всё, что ты считаешь правдой, и что должно быть сказано. Я просто беспокоюсь… Понимаешь, ты видишь себя совсем не так, как вижу тебя я. И это, пожалуй, единственное, что мне хотелось бы в тебе изменить.
Они постояли вместе еще мгновение, пока остальной мир не затих.
— И ты считаешь, что я — джентльмен? — Еще недавно он бы с этим согласился.
Но, возможно, они оба ошибались.
Потому что, если он собирается просить у короля разрешения официально ухаживать за его дочерью, он может лишиться головы, а перед смертью ему хотелось бы сделать еще кое-что.
Арчи нашел свой старый лук и повернулся к гвардейцу принцессы, больше не пытаясь казаться меньше, чем он есть. Словно он и впрямь был лордом. Эйнсли всегда твердила, что гвардейцы нужны только для защиты от разбойников, и, похоже, пришло время проверить эту теорию на практике.
— Сэр Каллум, я знаю, что еще не всему у вас научился, но не сочтете ли вы за честь позволить мне самому проводить принцессу домой?
Рыцарь кивнул — серьезно и быстрее, чем Арчи мог ожидать.
— Проследи, чтобы она добралась в целости и сохранности. Арчи улыбнулся, готовый отвести Эйнсли на прогулку к реке, попытаться найти цветок, который мог бы сравниться с её красотой, а затем найти новое применение тому самому дубу со следами от стрел — прижать свою принцессу к его коре и целовать её до самого восхода луны.