Джорджия Парри «Кровь Перворождённых» Глава 12
Сумерки пали слишком быстро.
Закат полыхнул расплавленной медью, будто сами небеса возвещали о прибытии Владыки Пламени. Полосы багрянца и золота распороли горизонт; облака тлели углями на фоне сгущающейся небесной синевы. Солнце словно медлило дольше обычного, цепляясь угасающими лучами за край земли, точно длинными пальцами, и не желая уступать права ночи.
Кожу покалывало от беспокойной, бьющей через край силы. Ослепительно яркие огни мерцали меж ветвей, и сквозь просветы в кронах я угадывала внизу лихорадочное движение. Тени, сбившись в небольшие стайки, метались между домами и навесными мостами — с такой высоты они казались лишь смутными силуэтами, но их паническая спешка читалась безошибочно.
Город содрогался от ужаса, и я чувствовала эту дрожь каждой клеткой.
Стоило последней полоске света скрыться за верхушками деревьев, как Тистра погрузилась в противоестественную тьму. Ни единого фонаря не зажглось внизу на ветвях. Полог леса оставался пугающе черным, город на деревьях поглотили тишина и мрак — словно он трепетал перед огнем… или перед тем, кто повелевал им.
Бриалла нашла меня на подоконнике: я неподвижно глядела в полутьму, в океан мрака, раскинувшийся под кроной Велмирры. Не проронив ни слова, она взяла меня за запястье — с непривычной, властной твердостью — и принялась одевать.
Платье, которое она выбрала, отливало густой полночной синевой — почти такой же темной, как сгустившаяся ночь; простое, но сшитое с безупречным изяществом. Лиф облегал тонкую талию и узкие бедра гладкими, строгими линиями, переходя в струящуюся юбку, едва слышно шелестевшую по доскам при каждом шаге. Без рукавов — оно оставляло обнаженными плечи и предплечья, и эта ткань резко оттеняла бледную белизну моей кожи. Вырез оставался скромным: он шел чуть ниже ключиц, очерчивая мягкий изгиб груди со сдержанным благородством.
— Не вертись, — шикнула она, укладывая мои волосы в высокую прическу на шпильках, обнажившую изгиб шеи. И хотя голос ее не звенел той ядовитой резкостью, что у Элрише, сегодня он звучал сухо и ломко от напряжения.
Я честно пыталась. Я прижала ладони к бедрам, чтобы унять дрожь, но пальцы лоснились от холодного пота, а ожог вокруг безымянного пальца все еще зло и глухо пульсировал.
Она подвела мне веки тенями цвета индиго, а затем очертила их взмахом угольного карандаша. Когда ее пальцы коснулись моих губ мягким розоватым кремом, я перехватила мелькнувшую на ее лице тревогу.
— Он и впрямь настолько страшен? — прошептала я.
Она выпрямилась, лицо перечеркнули глубокие морщинки беспокойства. Поджав губы, она рассеянно обтерла руки о передник.
— Верховный владыка Пламени нам не друг, — выдавила она наконец.
Негромкий стук в дверь заставил нас обеих вздрогнуть. Бриалла поспешно отступила назад, а я поднялась на непослушных ногах.
Створка отворилась, и на пороге возник Вейлан.
Он был во всем черном, как обычно, но сегодня его наряд казался строже и параднее: приталенный камзол из дорогой ткани, словно впитывавшей в себя угасающий свет, скрепляли серебряные застежки в виде расходящихся звездных лучей.
Лицо его оставалось непроницаемым — прежний гнев улетучился, сменившись чем-то куда более ледяным, сосредоточенным и беспощадным. Вскинув два пальца, он властно повел рукой:
— Идем.
Едва я перешагнула порог, как знакомая тяжесть защитных чар сковала тело. Вейлан пристроился рядом, меряя шаг в такт моим шагам.
— Страшно? — поинтересовался он мгновение спустя. Интересно, слышал ли он, как бешено колотится мое сердце?
— Не страшнее, чем тебе, — буркнула я, выдавливая из себя спокойствие. По правде говоря, вопреки колющему под кожей страху, ярость за то, что он сотворил с моим кольцом, полыхала куда горячее.
— Мне страшно, — мрачно отозвался он. И добавил: — Страшно, что я прикончу его прежде, чем он успеет открыть рот.
Мы пошли не привычным путем через поместье. Вместо этого он повел меня через незнакомое крыло: стрельчатые своды оплетал ползучий серебролист, со стен свисали шпалеры с картинами былых сеч. Здесь царили тишина и густое тепло, словно мы пробирались к самому сердцу Велмирры.
Пульс колотился в горле, точно узница, бьющаяся о прутья темницы. Каковой я, строго говоря, и являлась.
Мы замерли перед исполинскими створками, сплошь покрытыми резьбой в виде шипастых лоз; темный массив красного дерева пестрел алыми блестящими жилами застывшей древесной смолы.
Вейлан внезапно повернулся ко мне — лицо его было натянуто и предельно серьезно:
— Сейчас я сниму с тебя чары. Не вздумай выкинуть какую-нибудь глупость.
Я захлопала ресницами, глядя на него снизу вверх:
— Зачем?
— Затем, что ты пустое место. — Предостережение в его голосе прозвучало недвусмысленно. В глазах Владыки Пламени я обязана была оставаться ничем — обычной смертной, недостойной даже взгляда, не стоящей ни малейших подозрений. Заклятия на мне выдали бы эту ложь с головой.
Магия осыпалась разом, словно с плеч сорвали тяжелое одеяло. От внезапной невесомости я чуть покачнулась; чистый воздух хлынул в легкие глубоким, вольным потоком. Это был первый полный вдох, который мне удалось сделать с момента появления здесь, и от него закружилась голова — воздух ударил в грудь хмельным вином.
— Для него, — продолжал наставлять Вейлан, — твой переход через границу был чистой случайностью.
— Это и была случайность, — ровно бросила я. — Я собирала…
— Грибы, знаю, — нетерпеливо взмахнул он пальцами. — Держись этой сказки. Скажи ему то же, что плела нам.
— Чистую правду?
— Правду, — презрительно скривился он. Его взгляд заострился, пригвождая меня к месту: — Я ни секунды не сомневаюсь, что в твоей «правде» нет ни единого честного слова.
Вейлан повел ладонью, и тяжелые двери со стоном разошлись, открывая взору огромный тронный зал.
Бескрайний чертог казался высеченным прямо из живой сердцевины древесного колосса. В воздухе стоял густой дух мха и сырой земли с отчетливым металлическим привкусом, в котором я уже безошибочно узнавала запах древней магии. У дальней стены пылал исполинский очаг: пламя билось в нем клубящимися языками, заливая залу духотой, тяжелой и плотной, точно в кузнице. Вдоль противоположной стены застыли стражники с хмурыми, настороженными лицами; отсветы огня метались по их латам беспокойными призраками.
На дальнем конце залы под сводчатым навесом из древнего дуба вздымалось широкое возвышение. На троне, сплетенном из черных извивающихся побегов, похожих на полированный обсидиан, восседала Гиперия. Каждый шип на спинке был инкрустирован алыми самоцветами.
На ней было платье без рукавов цвета самой глухой ночи; ткань прошивали тонкие зеленые нити, вспыхивавшие искрами на свету. Оно обтягивало ее стан столь плотно, что непристойно очерчивало каждый изгиб и каждую впадину ее чувственного тела, отчего правительница казалась змеей — смертоносной гадюкой, изготовившейся к броску. Смоляные волосы тяжелыми блестящими волнами падали до самой талии, а голову венчала витая корона из терновника, где каждый шип венчал кроваво-красный рубин под стать трону.
Она сидела не шелохнувшись, не отрывая немигающего взора от огня, натянутая как струна.
Когда мы ступили на ковер цвета мха, узкой тропой бежавший через весь зал к возвышению, змеиные изумрудные глаза Гиперии скользнули к нам, провожая каждый наш шаг без единого моргания. На ее лице не осталось и тени того, что разыгралось между нами утром: ни следа того, как она едва не переломала мне кости, ни воспоминания о том, как Вейлан со своими тенями явился рассечь ее побеги. Ее взгляд оставался непроницаемым — пристальным, хищным и обращенным внутрь себя, словно она смотрела на нас откуда-то из неизмеримой дали.
Она поднялась с кошачьей грацией, разворачивая стан подобно гюрзе, когда мы поднялись на помост и встали по правую руку от тернового трона.
И затем наступило ожидание. Тягучее, словно вечность.
Единственными звуками в зале оставались рев огня в очаге да сухой треск раскалывающихся поленьев. В гулкой тишине чертога жара становилась удушающей. Поясницу кольнуло потом, капли медленно поползли вниз по позвоночнику. Пальцы нервно дернулись, комкая ткань платья. Я неловко переступила с ноги на ногу.
Где же Владыка Пламени?
И тут, без единого предупреждения, огонь изменился.
Его ярость внезапно улеглась; пламя припало к углям, мягко заколыхавшись шелковым полотном на легком ветру. Невыносимый зной отступил, сменившись благоговейным, ласковым теплом. И в самой его глубине что-то шевельнулось.
Вейлан метнул на меня острый предостерегающий взгляд, услышав мой судорожный вдох.
Я прищурилась, вглядываясь в очертания, проступавшие из недр очага. И в то же мгновение из самого сердца пламени шагнул высокий, сияющий мужской силуэт.
Огонь вился вокруг него с кроткой, почти любовной покорностью — так кошка льнет к ногам обожаемого хозяина. Языки ласкали его плечи, лизали кончики пальцев и неохотно отступали от кожи, стоило ему перешагнуть каменный порог и ступить на плиты чертога.
Верховный владыка Пламени явился.
Он казался высеченным из первозданной сути самого света: каждая линия тела была отточена, ослепительна и исполнена столь опасного, высокомерного покоя, что это граничило с кощунством. Льняные волосы длиной до плеч были зачесаны назад с высокого чела, их бледное золото ловило каждый отблеск. Черты лица казались слишком совершенными, чтобы принадлежать живому существу: резкие, точно выверенные лезвием углы, пугающая симметрия и точеный подбородок, тронутый ровно такой тенью щетины, чтобы под безупречным лоском угадывалась дикая, грубая сила. А губы — видит Бездна, эти губы, — полные, чувственные, сводящие с ума своей выразительностью. На них вечно блуждала тень полуулыбки, словно он до последней крохи знал, насколько сокрушительно прекрасен, и упивался каждым мгновением дарованной этой красотой власти.
Но дыхание в груди перехватило вовсе не от этого, а от его глаз — пронзительных, горящих синевой, цветом пламени на самом пике жара. И под этим сокрушительным блеском скрывался взор, острый от живого ума, цепкий и беспощадный — словно он видел слишком много и не упускал ни единой мелочи.
На нем была рубаха глубокого цвета индиго с засыпанными до локтей рукавами, обнажавшими жилистые предплечья, и расстегнутая возмутительно низко, открывая вырез на груди — золотистую кожу и точеные, сухие мышцы. Простые черные штаны обтягивали бедра и длинные ноги, прилегая к телу так, что не оставляли простора воображению. Вопреки подчеркнутой простоте одеяния, он держался со сдержанным величием — каждое движение было выверенным, плавным, истинно царственным. Он стоял расслабленно, засунув руки в карманы, хотя каждая черточка его тела выдавала отдыхающего хищника, обуздавшего свою силу.
Он двинулся вперед; на его губах заиграла усмешка, когда он плавно направился к возвышению, где мы застыли в напряженном ожидании. В каждом его жесте сквозил принц, рожденный из пламени, — уверенный в себе, властный и до умопомрачения красивый. Он приоткрыл рот, собираясь заговорить, — но тут его взгляд упал на меня.
И он оступился.
Нерешительность тенью скользнула по безупречным чертам — едва заметная, но безошибочная. Наши взгляды скрестились, и на долю секунды его самообладание дало трещину: сквозь броню пробились узнавание, замешательство и странная, внезапная мягкость.
Вспышка жара обожгла меня под кожей.
А затем, в слепящее мгновение, на меня обрушился образ — железные цепи, покрытые скользкой ржавчиной. Плотная, тесная паутина магии. Тяжелый, удушливый смрад нечистот. Ужас сдавил горло с такой силой, что вышиб из легких воздух. Следом нахлынуло горе — настолько обнаженное, ноющее, что едва не разорвало мне сердце.
Видение рассеялось так же стремительно, как и нахлынуло, оставив меня дрожать с бешено, неровно колотящимся сердцем.
Перемена на его лице испарилась в мгновение ока, скрывшись за маской невыносимой небрежности. В огненных глазах заплясало ленивое веселье, будто ничего между нами не произошло.
— Владычица Гиперия, — голос его прозвучал густо и бархатно. — Одурманивающе прекрасна, как и всегда. — Взгляд скользнул к Вейлану — ровный, полный презрения: — Пёс.
Рядом со мной раздался глухой, едва различимый рык. Мне потребовалась секунда, чтобы с изумлением осознать: рычал Вейлан.
— Владыка Эдрик. — Тон Гиперии сочился неприкрытой ненавистью.
— Благодарю за то, что распахнула передо мной и моими воинами врата Тистры, — он с наигранным изяществом прижал ладонь к груди. — Ну, или перед тем, что от них осталось.
Гиперия медленно, с деревянной чопорностью склонила голову. Ее губы сжались в столь тонкую полоску, что вокруг накрашенных алых краев проступила белая кайма напряжения.
Он повел длиннопалой кистью в сторону стражников, застывших изваяниями вдоль стены с поблескивающими в свете очага клинками. Его брови изогнулись:
— Неужели вооруженная стража столь необходима? Там, откуда я родом, гостей встречают вином, а не сталью.
Гиперия обнажила зубы:
— Тебе здесь не рады. Не при моем Дворе. Никогда.
Эдрик с театральным разочарованием скрестил руки на широкой груди:
— Полно тебе, Гиперия, — протянул он. — Неужели после стольких лет мы не можем просто зарыть топор войны? Триста лет — чертовски долгий срок для обид, тебе не кажется?
— Ты убил моего мужа. — Шипастые побеги выскользнули из кончиков ее пальцев, обвиваясь вокруг запястий браслетами.
— А-а, — невозмутимо отозвался Эдрик. — Точно. Было дело. Полагаю, это ставит крест на примирении.
Я нахмурилась, не веря собственным ушам. Муж? Гиперия была замужем? И он — этот ослепительно прекрасный незнакомец, беспечно стоящий перед нами, — хладнокровно оборвал его жизнь? Я не посмела взглянуть на правительницу, уж точно не сейчас, когда ярость исходила от нее ощутимым жаром. Привлечь к себе ее внимание в эту минуту значило добровольно пойти на плаху.
— Чего ты хочешь, Эдрик? — закипела угрозой Гиперия.
Улыбка не сошла с лица Эдрика, но его глаза, пылающие и немигающие, впились в нее с пугающей точностью.
— Я хочу знать, — произнес он с отсекающей сухостью, в которой клокотала с трудом сдерживаемая ярость, — почему весь отряд моих дозорных — за исключением одного — бесследно сгинул. — Он сделал неторопливый шаг вперед, и каждое слово звучало горячее предыдущего: — Я хочу знать, что растревожило Завесу. — Он указал на меня: — Это ведь та самая смертная, что прошла сквозь нее, не так ли?
— Браво, Эдрик, — сухо бросил Вейлан, сочась сарказмом. — Приятно видеть, что ты все так же сообразителен.
Взгляд Эдрика был настолько пронзительным, что я не могла оторвать от него глаз. Но Гиперия вернула его внимание к себе, хлестнув голосом:
— Ты сам во всем виноват! Ты самовольно вздумал рыскать по моим землям в поисках ответов…
Пренебрежительным взмахом руки он оборвал ее на полуслове:
— Земли у Завесы не принадлежат никому. Это не твои владения, Гиперия. То, что я спросил твоего дозволения подойти к границе, было лишь жестом вежливости — ничем иным.
— Как бы то ни было, — выплюнула она, — судьба твоих псов — прямое следствие твоей безрассудной натуры. Их гибель — не моя забота.
Его плечи напряглись под дорогим сукном рубахи.
— Мне казалось, это заботит тебя в той же мере, что и меня, — он оскалился. — Твои владения лежат вплотную к Завесе. Брешь требует немедленного ответа от твоего Двора — и все же Полный Круг не услышал от тебя ни единого слова. — Он сделал паузу, склонив голову: — Уж прости, если твое гробовое молчание кажется мне… подозрительным.
Гиперия холодно рассмеялась:
— Умоляю, Эдрик. Скрывай я что-то, я бы не преподнесла ее тебе сейчас на блюдечке с золотой каемкой. Пошевели мозгами.
Его лицо потемнело.
— Завесу пересекли, — прорычал он. — И это вовсе не повод для зубоскальства.
Эдрик обвел залу взглядом, его пыл внезапно угас, а черты разгладились, возвращая себе обаятельное и спокойное выражение. Он негромко кашлянул в кулак.
— Так мне и стоять здесь, словно кающемуся смерду, недоплатившему оброк? Или ты наконец поднесешь мне вина, как подобает встречать верховного владыку?
Гиперия шумно фыркнула — точно разъяренный бык, — но не удостоила его ответом. Не оглядываясь, она резко развернулась и зашагала к узкой двери за помостом; в каждом ее шаге звенело раздражение. Рванув створку на себя, она скрылась в проеме. Мы поспешили следом; Вейлан безмолвно пристроился рядом со мной. За спиной зазвучала размеренная, уверенная поступь Владыки Пламени. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать: его взгляд прожигает мой затылок насквозь.
Комната, куда мы вошли, оказалась куда меньше и скромнее. Большие окна занимали одну стену, но вид на Тистру тонул во тьме ночи. В центре стоял длинный стол из ясеня — строгий, но благородной работы, окруженный креслами с высокими спинками, на каждом из которых был вырезан герб Дома Шипов: шипастые стебли вокруг истекающей кровью розы.
Мягкий свет сочился прямо из деревянных стен — природное свечение струилось медленными, дышащими волнами сине-зеленых и призрачно-золотых переливов, окутывая комнату мерцающим ореолом. В углу чернел очаг, холодный и пустой, в котором не осталось даже щепки или щепотки золы.
Гиперия без единого слова заняла место во главе стола, держа осанку с царственным величием; побеги лениво вились вокруг ее запястий, взбираясь по предплечьям наподобие украшений. Вейлан сел подле меня, настороженный как никогда. Эдрик с развязной грацией опустился прямо напротив. Его глаза впились в мои — немигающие, опаляющие, пожирающие каждый дюйм моего тела, точно пламя, изголодавшееся по воздуху.
Мне стоило неимоверных трудов не забыть, как дышать.
— Говори, раз пришел, — процедила Гиперия сквозь зубы, сжимая подлокотники кресла.
Эдрик легонько постучал пальцами по горлу:
— Я нахожу, что за вином переговоры текут куда глаже. Если тебя, конечно, не затруднит…
Гиперия закатила глаза. Коротким щелчком заостренного ногтя она заставила бутыль соткаться прямо на столе в сопровождении четырех хрустальных бокалов, блеснувших в полумраке хищными клыками.
— Отрадно видеть, что твое гостеприимство еще не увяло окончательно, — бархатно обронил Эдрик. — Давненько я не бывал на твоих знаменитых пирах.
Он небрежно повел пальцем, и бутыль поднялась в воздух сама собой; пробка вылетела с тихим вздохом. Вино полилось в его бокал подобно чернилам — темное, тягучее, вспыхивающее на свету глубоким гранатовым отливом.
Поднеся бокал к полным губам, он сделал неторопливый глоток и задумчиво причмокнул.
— Не лучший твой урожай, — поморщился он, опуская ножку на стол.
— Скажи спасибо, что не моча, — огрызнулась Гиперия.
— Твоя правда, — покладисто кивнул он. Затем повернул голову ко мне, покачивая вино в бокале: — Разделишь со мной чашу, смертная?
Не дожидаясь ответа, он поднял бутыль в воздух еще раз, наливая темную струю во второй бокал. Тот плавно опустился передо мной.
— Итак, — он уперся локтем в столешницу, будто мы вели неспешную светскую беседу. — Начнем с простого: как твое имя?
Я моргнула. И лишь сейчас осознала: с момента моего появления здесь никто ни разу об этом не спросил. Гиперия шевельнулась в кресле, едва заметно сузив веки.
Заметив мою заминку, он приподнял бровь:
— Или ты предпочитаешь, чтобы я и дальше звал тебя смертной?
— Элоуэн, — ответила я. — Элоуэн Теллер.
— Ты перешла Завесу, Элоуэн Теллер. — Это прозвучало не как вопрос, а как приговор.
Я кивнула:
— Да.
— Ты намеренно искала проход?
— Нет, — поспешно возразила я. — Конечно же нет. Я собирала…
Он повел кистью, и слова застряли у меня в горле.
— Неважно.
— Я же говорила, Эдрик, — Гиперия лениво крутанула пальцем, наполняя вином собственный бокал с помощью магии. — Девчонка до зевоты заурядна.
— Раз так, — пробормотал Эдрик, и тень усмешки тронула его губы, — возможно, я заберу ее с собой, когда буду уходить.
— Ты? — голос Гиперии ощетинился колючками. — На кой черт она тебе сдалась?
— Она — первое живое существо, перешагнувшее Завесу более чем за три сотни лет, — ровно произнес Эдрик. — Возможно, для тебя это сущая мелочь… — Он сделал глоток, не отрывая взгляда от моих глаз поверх ободка стекла, — …но только не для меня.
— Нет. — Одинокое слово прогремело под сводами комнаты.
— Нет? — мягко переспросил Эдрик, словно пробуя отказ на вкус. — Зачем же ты тогда держишь у себя смертную, Гиперия? Неужели нынче тебе больше нечем развлечься? Я слышал, Вейлан весьма недурно управляется с театром теней…
Вейлан с размаху ударил ладонями по столу; резкий хлопок гулким эхом прокатился по чертогу. Лицо его побелело почти так же, как волосы.
Эдрик даже не шелохнулся. Он лишь смерил его ледяным, равнодушным взглядом, словно заметил не более чем кружащуюся в воздухе пылинку.
— Она останется при Дворе Шипов, — процедил Вейлан, чеканя слова. — До тех пор, пока не соберётся Полный Круг и её участь не решится по закону.
— Где бы ни содержали Элоуэн, — мой желудок странно сжался от того, как моё имя прозвучало на его губах, — нам необходимо выяснить, почему Завеса вообще пропустила её.
Его взгляд заострился, полоснув по мне. Он ждал.
Я прочистила горло, сцепив дрожащие пальцы под столом:
— Меня протащила сквозь неё тварь.
Его брови поползли вверх:
— Тварь? — повторил он. — Что за тварь?
— Высокая, тощая, — выдохнула я. — Мертвенно-бледная.
Губы Эдрика тронула едкая усмешка:
— А-а. Выходит, кто-то из родичей Вейлана.
Вейлан глухо, утробно зарычал. Вопреки охватившему меня страху, губы предательски дрогнули от этой колкости.
— Вполне разумно предположить, — Гиперия покосилась на Вейлана, — что Завеса попросту разрушается.
Эдрик лишь пожал плечами:
— В ней с самого начала крылся изъян. Полагаю, было лишь вопросом времени, когда что-нибудь дотянется сквозь неё. — Он осушил свой бокал и шевельнул двумя пальцами. Бутыль сама поднялась в воздух и плеснула ему ещё вина. — Риан в ту ночь сплоховал, не находите?
Вейлан оскалился:
— Его отдали в лапы Мойрайтэ против его воли!
— И всё же под конец он отдал свою жизнь по доброй воле, разве нет? — Эдрик откинулся на спинку кресла. — Великий и могучий Тёмный принц. — В последних двух словах сочилось неприкрытое презрение.
— Вы не оставили ему выбора! — прорычал Вейлан.
На лице Эдрика медленно расцвела ядовитая улыбка:
— Выбор есть всегда.
— Мойрайтэ заподозрили предательство, — Вейлан сжал кулаки до белых костяшек. — Иначе с чего бы им не совладать с его нитью жизни?
Эдрик замер. На комнату опустилась тишина — внезапная, удушающая. Казалось, даже пламя затаило дыхание. Эдрик едва заметно шевельнулся — ничтожное, еле уловимое движение, но хищный взор Вейлана уловил его с безупречной точностью ястреба.
— Чушь собачья, — произнёс наконец Эдрик, с нарочитым стуком опустив бокал на стол. Он скрестил руки на груди. — Как удобно. Как предсказуемо для тебя, пёс, — списывать провал Мойрайтэ на призраков и тени.
— Магия сочла жертву недостойной, — напирал Вейлан. — Завет остался неисполненным. И потому… — он позволил тишине натянуться тончайшей острой струной, — …Риана привязало к Завесе. Мойрайтэ не смогли забрать его в уплату долга.
— Нелепица, — бросил Эдрик, и это слово обожгло воздух каплей кислоты. — Это тени нашептали тебе на ухо, Вейлан? Или ты в последнее время снова пристрастился к вину?
Вейлан яростно зашипел сквозь зубы.
— Я в толк не возьму, зачем ты вообще явился, Эдрик, — Гиперия провела указательным пальцем по лозе, вившейся вокруг её запястья. — Оргилус и Талассис уже осмотрели обнаруженную брешь. Отчего же Завеса как таковая заботит тебя куда меньше, чем то, что сквозь неё просочилось? — Она вскинула глаза; в полумраке её взгляд блеснул жестокой насмешкой. — Ты надеялся найти нечто определённое? Или кого-то конкретного?
— Довольно. — Эдрик окаменел в кресле. — Никто не принёс большей жертвы ради того, чтобы выковать Завесу, чем я. Никто.
Тяжёлое, предгрозовое напряжение вновь опустилось на чертог. Каждый из них словно изготовился к смертельному броску, выжидая, кто заговорит первым.
— У неё были чёрные вены, — выпалила я, и все взгляды мгновенно скрестились на мне, точно обнажённые клинки. — У твари, что схватила меня.
— Чёрные вены? — Эдрик подался вперёд. — Ты уверена?
Я кивнула:
— Они просвечивали сквозь кожу.
Вейлан и Гиперия застыли, уставившись на меня с такой пугающей пристальностью, что у меня свело желудок. Я утаила это от них, и подобное открытие пришлось им не по вкусу.
— Были ли ещё какие-то… потрясения в землях смертных? — Эдрик медленно провёл ладонью по подбородку.
Я заколебалась. Я не рассказывала ни Вейлану, ни Гиперии о заражённых. И сейчас открыть правду было нельзя.
— Земли гибнут, — выдавила я пересохшим горлом. — Всё увядает уже много лет. С тех самых пор, как поднялась Завеса. Посевы чернеют за ночь. Скот чахнет на глазах. Выживать становится невыносимо.
— Иссушение, — едва слышно обронил Вейлан.
По фейри прокатилась безмолвная волна понимания. Между ними замелькали взгляды — тяжёлые, непроницаемые.
— Что это значит? — спросила я, пока сердце гулко колотилось о рёбра. По их лицам я уже знала: ничего хорошего.
Взгляд Эдрика вновь пригвоздил меня к месту — холодный, расчетливый. Он скользнул по выступающим ключицам, по болезненной худобе, которую невозможно было скрыть. Он прикусил нижнюю губу:
— Представь, что Завеса — это жгут. Что происходит, когда кровь не может поступить в перетянутую конечность?
Я нахмурилась:
— Она… отмирает?
Эдрик склонил голову, и в его глазах промелькнула тень скорби — столь мимолётная, что я едва успела её перехватить:
— Да.
Ледяная дрожь прошила позвоночник.
— Значит, если Завеса — это жгут… то кровь этой земли…
— …магия, — тихо закончил за меня Эдрик. — Ваша земля умирает от истощения.
— Но… — беспомощно пролепетала я, сжимая руки на коленях так сильно, что захрустели суставы. — В наших землях нет магии.
— Ошибаешься, — громко процедила Гиперия.
— Магия, — продолжил Эдрик, глядя исключительно на меня, словно в чертоге больше никого не существовало. Тяжесть его безраздельного внимания выбивала почву из-под ног. — Это искра, дарующая жизнь всему сущему. Видишь ты её или нет, она течёт во всём. Мир требует тончайшего равновесия, чтобы жить. Чтобы процветать.
Истина обрушилась на меня сокрушительным ударом; к горлу подступил удушливый жар.
— Завеса втягивает последние нити магии обратно в Элантис, — тихо продолжил он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на извинение. — Тянет её домой. Словно кровь отступает к сердцу, когда тело умирает. — Я заморгала, сдерживая слёзы. Лори. Его имя набатом ударило в виски. — Завесу никогда не замышляли для того, чтобы оторвать людей от живой земли.
— Полно тебе, смертная, — глумливо усмехнулась Гиперия, упиваясь выражением моего лица. — Ты бренна, и смерть — единственный твой удел. Отчего же ваше племя всякий раз впадает в столбняк, когда она приходит за данью?
— Ты говоришь о смерти так, словно сама стоишь выше неё, Гиперия, — с укором бросил Вейлан. — Но я прекрасно помню, как ты визжала от ужаса, когда Эдрик пришёл за твоей парой.
У меня отвисла челюсть.
На бесконечно долгое, страшное мгновение правительница онемела. Воздух из комнаты словно выкачали без остатка. Затем её губы побелели от напряжения, а пальцы мелко задрожали. Я смотрела, оцепенев, как верховная владычица Шипов надломилась изнутри — не телом, но духом. Её стан остался прямым как стрела, но что-то внутри рухнуло. Это было похоже на беззвучное падение крепости: внешние стены ещё высятся неприступными бастионами, но всё внутри уже обратилось в прах.
Гиперия отвернулась ровно настолько, чтобы скрыть предательскую дрожь в подбородке, — но я успела её заметить. В её глазах, вечно стылых и непроницаемых, полыхнуло нечто куда более опасное, чем ярость: неизбывное, вековое горе, пробирающее до костей.
Эдрик неловко кашлянул в кулак, метнув на Вейлана косой, исполненный отвращения взгляд:
— Я ведь извинился, разве нет?
Лозы вокруг запястий Гиперии шевельнулись, взбираясь выше — обвивая предплечья, плечи и горло медленными, ласковыми кольцами, словно пытались утешить свою госпожу. Она подняла бокал и сделала размеренный глоток. И когда опустила его обратно, мелькнувшая на мгновение трещина исчезла без следа. На лицо вновь легла непробиваемая маска высокомерного презрения, будто её ничто и никогда не способно было сломать.
— Что ж, — неловко прокашлялся Эдрик, разбивая хрупкую тишину. — Прелестное вышло воссоединение. Благодарю за вино, Гиперия, — он поднялся с лёгким поклоном. — И за кров. А теперь прошу меня извинить: мне нужно позаботиться о своём воине. Его ногу искромсали в лохмотья, пора проверить, вернулась ли к нему способность говорить.
— О воине, на которого напали? — Я резко вскинула голову. — Он здесь? В Тистре?
Эдрик нахмурился, озадаченный моей внезапной тревогой:
— Разумеется.
Я вскочила на ноги с такой силой, что кресло позади с грохотом опрокинулось на пол. Гиперия и Вейлан изумленно уставились на меня.
— Умоляю, — я шагнула к Эдрику. — Я должна его видеть!
— С какой стати? — Гиперия подобралась в кресле.
— Это важно!
Она изогнула бровь и закатила глаза, сочась сарказмом:
— Дай угадаю: в мире смертных ты мнила себя целительницей?
— Вроде того. — Мой взгляд вновь скрестился со взглядом Эдрика. — Прошу… я обязана его осмотреть.
На скуле Эдрика дернулся желвак. Глядя поверх моей головы, он обратился к правительнице:
— Дозволишь смертной осмотреть моего воина?
Гиперия тяжело вздохнула и небрежно махнула рукой:
— Дозволяю.
— Нет, — воспротивился Вейлан, поднимаясь со своего места.
— Город закрыт защитными чарами, — Гиперия даже не удостоила его взглядом. — Он не покинет его стен без моего благословения. К тому же, — добавила она с неприкрытым злорадством, — весь огонь в округе залит до капли. Пока он здесь, не посмеет зажечься ни единая свеча.
— Я заметил, — отозвался Эдрик с полнейшей невозмутимостью. Он склонил голову, словно признавая ее победу в искусно разыгранной партии: — Прелестный штрих, Гиперия. Ты продумала решительно все.
Он опустил взгляд на меня:
— Прямо сейчас?
— Да, — выдохнула я, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Прямо сейчас.
Вейлан шагнул вперед; всем своим видом он давал понять, что намеревается следовать за нами неотступно. Эдрик шумно и тяжело вздохнул:
— Ты не доверяешь мне свою драгоценную гостью?
— Я ни на грош тебе не верю, — оскалился Вейлан, скривив губы в презрительной усмешке.
На лице Эдрика мелькнула слабая полуулыбка:
— Отрадно видеть, что ты делаешь выводы из собственных ошибок.
Его взгляд вновь уперся в меня; два пальца лениво поманили по воздуху:
— Идем.
Я вежливо наклонила голову в сторону Гиперии, но та даже глазом не моргнула в ответ — лишь ее алые губы скривились в привычной ядовитой и скучающей гримасе, которую она носила с таким пугающим изяществом.
Эдрик предложил мне согнутую в локте руку. Я замешкалась лишь на долю секунды, а затем вложила ладонь, едва касаясь пальцами плотного льна его рукава. Едва кожа соприкоснулась с тканью, как внутри что-то болезненно дернулось — резкий, внезапный толчок, словно изнутри меня с размаху ударил маленький кулак. Перехватив дыхание, я заставила себя проглотить судорожный спазм.
Нервы. Не более того.
В полном молчании мы покинули залу, и Вейлан скользнул следом — вечно бдящая, безмолвная тень.
Мне отчаянно хотелось сорваться на бег. Хотелось кричать во все горло. Был ли тот ночной визг настоящим? Неужели заражённые и впрямь прорвались в Элантис? Я заставляла себя дышать, заставляла мыслить связно. Нет… не может быть. Мне просто нужно увидеть раненого воина. Взять себя в руки. Убедиться, что тварь не пробилась сквозь границу. Что Инфекция не увязалась за мной по пятам. Что по эту сторону Завесы все еще безопасно.
От идущего рядом Эдрика исходило плотное, живое тепло — точно от углей, слишком долго лишенных доступа воздуха. Так близко от него я отчетливо улавливала его запах. Тлеющий янтарь. Весенний дождь, прибивший пыль на раскаленных камнях. Едва уловимый шлейф горьковатого дыма на ветру.
Мы шли в абсолютной тишине. Он вел меня через поместье с такой уверенностью, словно был здесь полновластным хозяином: вниз по длинной винтовой лестнице, затем по череде полутемных коридоров, переходящих из одной залитой окнами залы в другую. Украдкой взглянув на него из-под ресниц, я заметила, что самодовольная, наглая усмешка бесследно сползла с его лица. На скуле едва заметно дергался желвак. Приглядевшись, я увидела печать глухого изнурения — вид существа, не смыкавшего глаз всю ночь напролет.
Почувствовав мой взгляд, он повернул голову. Наши глаза снова встретились. На один краткий вдох мир вокруг замер — и мое магическое средоточие вновь судорожно сжалось. Он приоткрыл было губы, собираясь что-то сказать, но осекся, лишь сдавленно прочистил горло и снова уставился прямо перед собой.
Он казался… встревоженным. Это выражение выглядело до странности чужеродным на лице, привыкшем насмехаться над всем сущим. Оно меняло его без остатка, словно с него сорвали фальшивую маску. Без привычного дерзкого блеска в глазах он казался неожиданно открытым. Пугающе похожим на человека.
Мы подошли к тяжелым двойным дверям, которые сами разошлись перед нами, выпуская наружу, в объятия ночи. Впереди темнели еще одни ворота, охраняемые полудюжиной тяжело вооруженных стражей. Эдрик провел меня мимо них прямо на навесной мост. С неба сорвался дождь — мелкий, но обжигающе холодный на коже.
— Мой воин плохо принимает исцеление, — глухо бросил он, не повышая голоса. — У Гиперии одни из лучших знахарей во всем Элантисе, но от них мало проку.
— Говори погромче, — протянул сзади Вейлан. — Отсюда тебя едва слышно.
Лицо Эдрика перекосило при звуке его голоса, будто он на мгновение забыл, что Вейлан плетется следом. Он даже не обернулся:
— Я говорил не с тобой.
Вскоре мы приблизились к исполинскому строению, вырубленному прямо в стволе колоссального дерева. То был своего рода гостевой дом, чьи покои уходили вглубь живой древесины. Едва мы подошли, двое вооруженных стражников молча распахнули калитку, и мы начали подниматься по наружной лестнице, змеящейся спиралью вокруг древесного ствола.
Остановившись на втором ярусе, Эдрик повел меня по открытой террасе к двери, врезанной между широкими стеклянными окнами, наглухо задернутыми тяжелыми шторами.
— Кровотечение почти остановили, — предупредил он у самого порога, — но ему становится только хуже.
— Ногу отсекли?
Эдрик обернулся ко мне, непонимающе нахмурив брови:
— С какой стати им отсекать ногу?
К горлу подступил горький ком желчи.
Эдрик сделал глубокий, беззвучный вдох и толкнул дверь.
Вонь ударила мне в лицо в то же мгновение.
Знакомый удушливый, приторно-сладкий запах разложения встал в воздухе плотной стеной, точно плесень в больных легких, не оставляя ни глотка для чистого вздоха. Я поперхнулась, желудок мгновенно скрутило спазмом тошноты. Ладонь сама взметнулась ко рту, силясь не впустить эту заразу внутрь. Дышать через рот не спасало: я буквально чувствовала этот вкус — вкус гнили и нарыва, густой и маслянистый на корне языка.
Эдрик обернулся, неподдельно удивленный:
— Что с тобой?
Глаза заслезились от тошнотворного зловония, оглушающего своей тяжестью.
— Запах, — глухо выдавила я из-под ладони.
Он нахмурился:
— Какой запах?
Бросив последний отчаянный взгляд на открытую галерею за спиной и жадно глотнув чистого ночного воздуха, я стиснула зубы и шагнула в комнату вслед за ним.
Вонь облепила меня липкой пленкой, оседая на коже, просачиваясь в поры. Я чувствовала себя оскверненной от одного лишь присутствия здесь — казалось, язва вот-вот пролезет под плоть и пустит там корни.
Вейлан замер прямо за порогом, прищурившись и вглядываясь внутрь. Он сделал движение, намереваясь войти, но в то же мгновение его тени взметнулись — в слепой, безумной панике — и плотной стеной встали перед ним. Они сгустили воздух, непроницаемые и глухие, словно сама ночь поднялась на дыбы, преграждая ему путь.
— Вейлан? — неуверенно позвала я.
Он шагнул вперед — и дернулся назад, точно от удара хлыстом. Его глаза изумленно распахнулись: казалось, даже сам он не ожидал от собственных теней подобного мятежа.
— Я не могу войти, — глухо проговорил он, сбитый с толку. — Они меня не пускают. — Он с силой надавил на темную преграду, но та стояла намертво, не поддаваясь. Его взгляд метнулся ко мне, вспыхнув острой, отчаянной тревогой: — Убирайся оттуда, смертная, — прорычал он, протягивая ко мне руку.
Я хотела. Видит Бездна, как я хотела! Бежать без оглядки от смерти и морока, душивших эту комнату. Бежать прочь от того, что я неизбежно найду, если останусь. Я сделала шаг назад к выходу.
— Элоуэн.
Он произнес мое имя так тихо, почти вопросительно, и этот звук заставил меня замереть. Я обернулась. Эдрик стоял передо мной; на его лице залегли глубокие тени боли и щемящей тревоги. Этот взгляд — беззащитный, до боли обнаженный в своем беспокойстве — пригвоздил меня к месту. Ему не было все равно. Он искренне переживал за своего раненого воина. И только я одна во всем этом чертовом мире могла сказать, есть ли у того надежда на спасение.
— Смертная! — снова окликнул Вейлан — надтреснуто, властно, отчаянно тяня ко мне пальцы.
Я отвернулась от него.
Эдрик стоял и ждал, сжав губы в бледную, жесткую линию.
— Показывай, — сказала я.
Он коротко кивнул, и его синие глаза ярко полыхнули во тьме:
— Сюда.
Он повел меня через комнату. В гостиной царил полумрак: солнечный свет был начисто отрезан тяжелыми шторами, наглухо закрывавшими окна. Обстановка выглядела со вкусом — диваны, низкий столик, полки, заставленные старинными фолиантами. Вдоль стен тускло тлели светильники, источая бледное фосфоресцирующее свечение, придававшее всему вокруг мертвенный, призрачный оттенок.
Эдрик ступал бесшумно, увлекая меня мимо кресел в узкий коридор за ними. По одну сторону виднелись три двери. Опочивальни.
Вонь стала невыносимой.
Он замер у последней двери. Без единого слова, без малейших церемоний он толкнул створку.
Зловоние ударило в лицо, как кованый кулак.
Эдрик распахнул дверь настежь, жестом приглашая внутрь с холодным спокойствием, будто воздух в комнате вовсе не сочился дыханием смерти. Он смотрел на меня сверху вниз почти с любопытством, искренне недоумевая от моей реакции.
Здесь светильники горели еще слабее, отбрасывая по полу длинные, дергающиеся тени. У дальней стены, за комодом и выцветшим ковром, стояла кровать. И там, в дрожащих отблесках бледного света, лежал мужчина. Он спал.
Его дыхание срывалось на сухое, неглубокое хрипение. Темные волосы влажными прядями прилипли ко лбу, лоснясь от испарины. Кожа отливала восковой, серой больничной пленкой, и даже в тяжелой духоте комнаты он мелко дрожал под одеялом, словно скованный лютой стужей.
Эдрик уже опустился возле него. Он смотрел на своего воина, и черты его лица смягчились тихой, щемящей нежностью. В эту минуту он не был ни верховным правителем, ни грозным военачальником. Лишь мужчиной, несущим ночной дозор у постели того, кто был ему дорог.
Прядь льняных волос упала ему на лоб, когда он склонил голову, и когда он взглянул на меня из-под густых ресниц, в его глазах читалось немое предостережение: держись.
Он откинул одеяло.
Запах стал откровенно гнилостным.
Я с трудом сглотнула, отчаянно подавляя рвотный позыв. Эдрик оставался абсолютно невозмутим — его чувства не улавливали ровным счетом ничего. Точно так же, как было и со смертными в моем родном мире.
Раны на теле мужчины были зашиты наглухо — плоть на ноге, судя по всему, содрали до самой кости, но теперь края аккуратно стянули с поразительным мастерством. Целитель Гиперии знал свое дело. По всем законам нога должна была зажить: остался бы безобразный рубец, но воин встал бы на ноги. Будь эти раны обычными.
Я наклонилась ближе.
И вот они предстали перед глазами. То самое, чего я всем сердцем молила не увидеть.
Паутина вен оплела голени, ветвясь и неумолимо взбираясь вверх по бедрам. Побеги были черными, вздутыми, похожими на корни, слишком долго пролежавшие в сырой земле — разбухшие и гниющие заживо изнутри.
Я судорожно втянула воздух.
Эдрик помрачнел:
— Ему велено лежать неподвижно, иначе швы разойдутся, — он указал на воина. — И все равно… я не знаю, выкарабкается ли он. Рана слишком страшная. — Он наблюдал за тем, как я разглядываю ногу, и спросил: — Ты уже видела подобное, не так ли?
— Да, — едва смогла выдавить я пересохшими губами. — Да… — Во рту пересохло, под кожей заколол тошнотворный холод. — Можно мне…? — я показала на рубаху раненого.
— Конечно, — он нахмурился, пока мои дрожащие пальцы расправлялись с пуговицами.
Еще до того, как ткань распахнулась, я знала, что обнаружу. Черные вены покрывали весь его торс: они расползались от живота по груди, перехлестывали через плечи. Они уже змеились вверх по шее, оплетая лицо.
У меня перехватило дыхание. Нет. Нет, нет, нет…
Паника полоснула по горлу — ледяная, острая, беспощадная.
— Дай мне свой нож…
— Что? — Эдрик ошеломленно уставился на меня.
— Твой нож! — взмолилась я, протягивая руку. — Сруби ему голову, пока не…
— Что?!
Но я уже знала: слишком поздно.
Мужчина на постели содрогнулся в единой судороге — и затих. Его грудь поднялась в коротком, неестественном вздохе, затем опустилась, вытолкнув весь воздух без остатка. И больше он не дышал.
Из груди Эдрика вырвался глухой, сдавленный стон отчаяния:
— Киран!
Он рванулся было вперед, но я вцепилась ему в локоть, удерживая на месте.
Глаза воина распахнулись рывком.
И затем — медленно, противоестественно — его голова повернулась в мою сторону.
Дыхание застряло у меня в груди.
Ни белков, ни радужки, ни зрачков — сплошная зияющая пустота. Та же самая непроглядная тьма, что я видела у твари в Завесе. Тот же стылый, древний взор.
Оно видело меня.
Оно узнало меня.
— Киран? — неуверенно позвал Эдрик.
Существо внутри мертвого воина улыбнулось. Улыбкой, не принадлежавшей человеческому лицу: искаженной, глумливой пародией на радость, настолько чудовищно неправильной, что перед глазами поплыли серые круги.
Тварь зашлась смехом — звуком, похожим на скрежет раскалывающегося льда и хруст битого стекла.
— Эйдр-р-ра-а-а… — проскрежетало оно. Эдрик судорожно втянул воздух. Я почувствовала, как он весь окаменел рядом со мной; его ладонь дернулась к рукояти клинка, но обнажить сталь он не успел. Голос монстра заскрежетал железом по камню: — Я ви-и-ижу тебя, эйдра.
Рот воина дергался в неловких, рваных судорогах, будто засевшее внутри чудовище не знало, как управлять чужой плотью. Кожа на скулах натянулась до треска.
— Я нашел тебя, — прошипело оно. — Выпусти меня, эйдр-р-ра-а-а… — Его голова дернулась набок, черные провалы глазниц сузились от слепого бешенства. Вены вздулись на виске, уходя под волосы: — Освободи нас, эйдр-р-ра-а-а…
— Нет, — выдавила я, захлебываясь собственным голосом. — Нет!
Пасть воина распахнулась настежь; десны и язык были черными, как у гадюки. Из глотки вырвался визг — пронзительный, сдирающий кожу вой, распоровший воздух пополам.
Рука твари метнулась вперед, впившись мне в предплечье с нечеловеческой, сокрушительной силой. Оно поволокло меня на себя, прямо к зловонной, распахнутой пасти.
— Элоуэн!
Руки Эдрика сомкнулись вокруг меня, рванув назад со страшной силой и с мясом выдирая из мертвой хватки.
— Убей его! — завопила я, срывая связки в паническом ужасе. — Убей его немедленно!
На этот раз он не колебался. Выхватив из-за пояса нож, он развернулся к кровати. Но постель была пуста.
Воин исчез.
Эдрик яростно выругался.
— Эдрик… — я едва смогла вытолкнуть это имя; голос срывался на тонкий, дрожащий писк.
Единым текучим движением он заслонил меня своим телом, хищным взглядом вспарывая полумрак комнаты, прочесывая каждую тень.
Шлепок густой, дегтярно-черной крови ударил в половицы у самых наших ног.
Мы оба вскинули головы.
Мертвец скалился на нас прямо с потолка.
Он вцепился в балки подобно исполинской мерзкой ящерице — перекрученный, неестественный. Черная паутина сплошь покрывала каждый дюйм его кожи, дико контрастируя с мертвенно-серой бледностью плоти. Раны на ногах вновь разошлись, зияя кровавыми провалами. Густая сукровица срывалась вниз тяжелыми запекшимися сгустками.
В нем не осталось ни следа фейри. Тварь безраздельно завладела телом.
Оно вновь издало шипение — змеиное, сухое — и рухнуло вниз.
Быстрее молнии Эдрик отшвырнул меня в сторону. Я с размаху врезалась в кровать как раз в тот миг, когда тварь обрушилась на него, сбивая с ног и увлекая обоих на пол. Они сплелись в яростный, клубящийся узел; нож взмыл в воздух. Клинок Эдрика раз за разом с дикой яростью вонзался монстру в торс, но та не думала умирать.
С утробным клекотом чудовище вцепилось обеими руками в голову Эдрика и со всего размаху впечатало его затылком в доски пола. Треск кости гулким эхом прокатился по комнате.
Тело Эдрика обмякло.
В оцепенении, скованная ледяным ужасом, я наблюдала, как то, что захватило тело воина, медленно поднимается на ноги — двигаясь так, словно эта чужая оболочка жала ему в плечах, воспроизводя гротескное, ломаное подобие человеческой осанки. А затем оно дергаными шажками заковыляло ко мне, пока растерзанные раны на ногах сочились сукровицей — отвратительные, гниющие.
— Эйдр-р-ра-а-а… — прохрипело оно. — Моя-я… Моя эйдра-а-а…
Оно осклабилось, глядя на меня перекошенным, знающим оскалом.
И бросилось вперед.
Я скатилась с постели в последнюю долю секунды. С глухим рыком тварь врезалась в матрас.
За моей спиной взревело пламя. Волна удушающего жара ударила в лопатки, когда струя огня накрыла чудовище — и кровать вместе с ним.
Оно взвыло — звуком столь жутким, противоестественным, что кровь застыла у меня в жилах, — забившись в простынях и лишь глубже зарываясь в огненное пекло.
Я резко обернулась: Эдрик уже стоял на ногах, потоки огня все еще срывались с кончиков его пальцев. Он смотрел, как горит тварь; его глаза сверкали осколками разбитого стекла, отражая бушующее пламя.
Огонь вздымался все выше, разгораясь жарче, ослепительнее. И внезапно нечеловеческий визг твари сломался, переродился… пока не обратился в истошный крик.
Крик погибающего воина.
А затем вопль захлебнулся, угас вместе с обугленным телом, рухнувшим прямо в костер — безмолвным, застывшим. Больше он не поднялся.
Пламя ревело, обдавая невыносимым, сдирающим кожу жаром. Оно пожрало кровать, перекинулось на прикроватный столик, взметнулось по занавесям, с жадностью вылизывая дощатый пол. Густой, едкий дым клубами поднимался кверху, распирая потолок.
Чужая ладонь намертво сомкнулась на моем запястье. Меня с силой дернуло назад.
— Уходим! — рявкнул Эдрик, силой выволакивая меня из комнаты.
Мы вихрем пронеслись по коридору, миновали гостиную и вылетели наружу. Вейлан ждал за порогом с распахнутыми от шока глазами; его тени бешено метались вокруг, пока он ошеломленно взирал на клубы черного дыма, валившие из окон древесного дома.
— Не сейчас! — оборвал Эдрик, едва Вейлан приоткрыл рот.
Не сбавляя шага, Эдрик снес его с дороги, увлекая меня за собой. Вейлан бросился следом, на полной скорости несясь по навесной галерее и слетая вниз по винтовой лестнице. Позади с оглушительным треском что-то обрушилось. Стражники с криками устремились за нами.
Мы не останавливались ни на миг — пока не перемахнули через подвесной мост, ходивший ходуном под ударами наших ног. Легкие горели огнем, под ребрами нещадно кололо. Оказавшись на другой стороне, мы разом обернулись.
Колоссальное древо полыхало: ствол утопал в стене огня, освещавшей ночь ослепительным заревом. Даже отсюда на нас накатывали волны обжигающего зноя.
Эдрик замер рядом со мной; его лицо было перепачкано копотью, на опаленном светлом льне рубахи темнели брызги крови. Он запустил пятерню во влажные от пота волосы — золотые, спутавшиеся в беспорядке.
— Гиперия меня убьет, — выдохнул он.
