Джорджия Парри «Кровь Перворождённых» Глава 14

Эдрик вызвался проводить меня обратно в покои. Даже сквозь плотные слои сковавших меня защитных чар я отчетливо осязала его тепло: оно пробивалось сквозь ткань одежд, проникая под кожу ласковым маленьким солнцем. Позади нас молча крался Вейлан — напряженный, кипящий от бешенства; его тени неотступно волочились следом, скалясь свирепыми псами.
— В этом нет никакой нужды, — прорычал он.
— Я настаиваю, — отозвался Эдрик ровным голосом, в котором, однако, звенела сталь. — Твоя верность королевству весьма… сомнительна. Мне будет спокойнее приглядывать за ней лично.
— Ты созываешь Полный Круг, — оскалился Вейлан. — У меня нет ни малейшей охоты ложиться на плаху за то, что я прикоснусь к ней пальцем.
Эдрик издал ленивый, равнодушный смешок в кулак:
— Ступай своей дорогой, — холодно бросил он через плечо. — Я лично запечатаю ее дверь. Наложу собственные защитные чары. — Он бросил на Вейлана небрежный взгляд: — Дабы удержать тебя снаружи.
Лицо Вейлана перекосило от бессильной ярости; его взгляд метнулся ко мне — пылающий, сочащийся неприкрытым ядом, — после чего он бесшумно растворился в тенях коридора, не проронив ни слова.
Эдрик продолжал мерно шагать вперед, не сбавляя поступи.
— Что такое эйдра?
Этот вопрос комом стоял у меня в горле с той самой секунды, как он впервые обронил это слово.
Эдрик покосился на меня:
— Диковинные, невообразимо могущественные создания, — ответил он. — На эйдр не распространялись привычные законы магии. Их суть была чистым созиданием и чистым разрушением: они были способны оборвать жизнь единой мыслью или перекроить материю шепотом.
Мой желудок болезненно сжался:
— Как костерождённые?
Едва заметная судорога дернула уголок его губ. Не улыбка, но нечто близкое к ней.
— Нет, — произнес он, и в голосе его не слышалось жестокости. — Совсем не как костерождённые. Эйдры не ломали чужой разум. Они учились у него. Впитывали мастерство, на оттачивание которого у других уходили века. Они могли перенимать чужие способности, многократно усиливать их. Искажать до неузнаваемости. Им было под силу вобрать в себя самую суть чужих чар, постичь их, подчинить и обратить вспять. Каждое заклятие, каждое умение, с которым они сталкивались, становилось частью их естества. Их сила не была монолитной — то было собрание. Венец всего, к чему они когда-либо прикасались.
Он помедлил, словно решая, стоит ли открывать мне большее.
— Во многих отношениях, — медленно добавил он, — перед ними трепетали сильнее, чем перед любым костерождённым.
— Почему? — выдохнула я.
— Потому что потенциал эйдр был безграничен, — пояснил он. — Для их могущества не существовало потолка. Лишь пределы их собственного воображения.
Я уставилась на него, чувствуя, как сердце с глухой болью оборвалось куда-то вниз:
— И ты думаешь… я одна из них?
— Да, — отрезал он, и лицо его вновь стало непроницаемым. — Даже если бы Тарникс не признал тебя… — Его плечи напряглись: — Ты увидела, как костерождённый овладевает чужим телом. Смотрела, как зараза проникает в плоть моего воина. Ты разглядела магию под его кожей. — Он сделал паузу: — Лишь считаные единицы способны на такое — способны видеть саму суть силы. Это отличительная черта эйдры.
Он долго и пытливо разглядывал меня в тишине коридора:
— Ты проявляла какие-нибудь другие способности?
Желудок скрутило жгучим узлом, но я через силу покачала головой:
— Нет.
Наглая усмешка озарила его лицо мгновенно:
— Что ж, в таком случае нам крупно повезло, что ты — самая бесполезная эйдра за всю историю Элантиса.
Я внутренне ощетинилась, краска стыда и злости ударила в лицо:
— Раз я настолько бесполезна, — огрызнулась я, — почему бы не позволить Тарниксу забрать меня?
— Потому что, в отличие от тебя, — веско бросил он, — Тарникс отнюдь не бесполезен. Он-то прекрасно знает, как использовать тебя, чтобы вырваться на свободу.
Прежде чем я успела найтись с ответом, мы остановились перед дверью моих покоев. Эдрик лениво повел кистью, и створка распахнулась сама собой с тихим вздохом подавшихся чар.
Я замерла на пороге и обернулась к нему. Наши взгляды скрестились — и я вновь ощутила тот странный толчок глубоко в магическом средоточии. Вспышка внизу живота, похожая на искру, упавшую на сухой трут.
Он приподнял бровь:
— Что такое?
Я понизила голос почти до шепота:
— Ты поможешь мне? Сбежать?
Тонкая усмешка тронула его губы:
— Какая нетерпеливая, — промурлыкал он.
— Это не ответ.
Он скрестил руки на широкой груди:
— Зачем тебе возвращаться в мир смертных? Он же гибнет.
— Но это мой дом, — твердо сказала я. — Мое место не здесь.
— Там твое место тоже давно потеряно, — ровно возразил он. — Ты должна быть среди Перворождённых. Заперта вместе с остальными сородичами. С Тарниксом. И теми, кто пострашнее его.
У меня отвисла челюсть:
— Есть кто-то страшнее?
— О да, — усмехнулся он. — Тарникс — лишь одна из разновидностей Перворождённых. Видела бы ты истинных эйдр до того, как их род истребили под корень.
В груди похолодело:
— Истребили под корень?
Эдрик небрежно привалился плечом к стене рядом со мной. Я инстинктивно отступила на полшага, на что он лишь криво усмехнулся, прежде чем продолжить:
— Тёмный принц недолюбливал их племя. Он охотился на них. Казнил их без суда и следствия. Всех до единого. — Он смерил меня многозначительным взглядом: — Ну… почти всех.
Сердце мучительно сжалось. Риан… тот самый, кто спас меня от Тарникса, кто перенес меня сквозь Завесу, — хладнокровно вырезал весь мой род? Осознание ударило по рассудку ушатом ледяной воды. Эдрик истолковал мое оцепенение по-своему:
— Не строй из себя невинность, — закатил он глаза. — Это царство фейри. Оно испокон веков держится на крови и насилии.
— Зачем? — прошептала я.
Он беспечно пожал плечами, как делал всегда:
— Чтобы скоротать время, — отозвался он. — Знаешь ли, когда живешь так непомерно долго, как мы, приходится находить… весьма изощренные способы развлечься. Убийство может приносить чертовски много удовольствия при правильном стечении обстоятельств.
Я смотрела на него во все глаза, мысли неслись кувырком. Он убивал — и упивался этим. То, с какой поразительной легкостью он рассуждал об этом, словно резня была не более чем забавой… Пальцы в кармане судорожно сжались вокруг стеклянного пузырька.
Он чуть наклонил голову, наблюдая за мной с легким превосходством:
— Пара Гиперии вполне заслужил свой конец, — бросил он с мимолетным безразличием. — Но от этого расправа не стала менее занятной.
Он подмигнул и повернулся было уходить, но я снова окликнула его в спину:
— Ты так и не дал мне ответа.
Он замер, оглянувшись через плечо:
— И не дам, — отрезал он.
И исчез в коридоре.
Едва дверь со щелчком захлопнулась за ним, как я кожей ощутила это: покалывание свежих чар, ласково осевших на плечи. То было не ядовитое сжатие заслонов Гиперии, а нечто совершенно иное. Невесомое. Оно коснулось тела подобно теплому выдоху — интимному, обволакивающему. Осязаемому, но едва касающемуся плоти.
Новые невидимые цепи, призванные сковать мою волю.
Цепи Эдрика.
Хрупкая вера, за которую я так отчаянно цеплялась — надежда на то, что кто-то явится и поможет мне бежать, — рассыпалась прахом. Эдрик оставался моим единственным призрачным шансом на спасение. Но он был предан своему миру — что бы это ни значило, — и если моя свобода ставила эту преданность под угрозу, вряд ли он предпочел бы меня долгу.
Он воздвиг вокруг меня собственные чары. И назвал их защитой.
Вот только это была всего лишь еще одна золоченая клетка.
И вновь единственным существом на всем белом свете, на кого я могла рассчитывать, оставалась я сама.
Задыхаясь от бессильной ярости, я опустилась перед туалетным столиком. Усталость навалилась свинцом; мне отчаянно хотелось забраться в постель — хотя я сомневалась, что сумею сомкнуть глаза. Мысли теснились в голове, не давая покоя. Мне было страшно. Смутно. Одиноко.
Вытащив из волос длинную острую шпильку, я положила ее на столешницу; полированный металл тускло блеснул в полумраке. Пальцы торопливо распустили пряди, освобождая локоны из сложной прически, которую так заботливо уложила Бриалла. Затем я взяла щетку и принялась медленно вести ею по волосам, не отрывая взгляда от собственного отражения.
Эйдра. Вот кем я была. И кем, должно быть, являлась моя мать. Как бы мне хотелось знать ее… как хотелось, чтобы она прожила достаточно долго и открыла мне, кем была на самом деле. Откуда пришла. И как совладать с той дикой, чужой силой, которую я унаследовала вместе с ее кровью.
Знала ли она сама? Или в ней эта сила тоже дремала, окаменев за поколения жизни по ту сторону Завесы?
А отец — что подумал бы он, узнай, кем была на самом деле его ненаглядная Кэролинн? Испугался бы? Нет. Мой отец не боялся ничего на свете.
Возненавидел бы он ее за то, что в ее жилах текла кровь тех, кого Тёмный принц фейри истребил под корень? И что бы он подумал обо мне?
Его образ непрошено встал перед глазами: миг, когда он перерезал себе горло прямо на поле боя. Щетка со стуком упала на столешницу. Я смотрела на нее невидящим взором.
Он понял в ту же секунду, когда его укусили: он уже мертвец. Он даже не взглянул в мою сторону — на меня, застывшую с луком и пустым колчаном в руках. Быть может, так было даже лучше.
Его прощальный взгляд преследовал бы меня куда горше, чем кровь, хлещущая из разорванного горла.
Он не ведал страха. Был храбр. Находчив. Как иначе мы смогли бы выстоять в лютые зимы и пережить бесконечный голод? Он всегда умел выкручиваться, используя то немногое, что оказывалось под рукой.
Мой взгляд зацепился за длинную шпильку, лежащую на столике. Ее кончик был острым — достаточно острым, чтобы пробить плоть, если вонзить с размаху. Убить ею вряд ли удалось бы. Но пустить кровь — вполне.
Быть может, большего мне и не требовалось.
Дыхание перехватило, когда я вытащила стеклянный пузырек из кармана. Внутри темным блеском мерцал железный прах, перекатываясь мелким песком. Я с осторожностью вынула пробку, боясь проронить хоть единую крупицу, а затем потянулась к баночке с воском — тому самому, которым Бриалла приглаживала выбившиеся пряди у моего лица. На моих волосах он застывал намертво, надежно скрепляя укладку.
Наклонив флакон, я высыпала тонкую струйку железного праха прямо в воск. И принялась размешивать острием шпильки. Прах мгновенно въелся в гущу, и смесь потемнела, превращаясь в крупитчатую, угольно-черную пасту.
Медленно проворачивая шпильку, я густо обмазывала заостренный конец, пока он не покрылся тусклым темным налетом. Затем я аккуратно положила ее на туалетный столик — обработанным концом в сторону — и оставила подсыхать. На донышке пузырька еще оставалась щепотка. Тщательно запечатав его пробкой, я спрятала флакон обратно в карман.
Пальцы мелко дрожали. Я понятия не имела, сработает ли это, — знала лишь, что обязана попытаться.
Я молилась, чтобы эта хитрость подарила мне хотя бы крупицу времени: один вдох, один удар сердца, единственный миг, чтобы сорваться на бег.
Потому что в случае неудачи… второго шанса не будет. Я отдавала себе в этом отчет.
Я не собиралась ждать, пока кто-то другой снизойдет до моего спасения. Не собиралась молить о пощаде.
Я вырвусь на свободу.
Или сдохну, пытаясь это сделать.
Едва сомкнулись веки, тьма снова утянула меня на глубину.
Время рассыпалось в прах. Пространство согнулось внутрь себя. И все же бездна ощущалась живой — налитой затаившейся тяжестью и скрытой мыслью.
Перед глазами вновь замелькали видения — слишком стремительно, чтобы за них ухватиться, словно кто-то с шелестом перелистывал страницы книги.
А затем вдалеке забрезжило слабое сияние. Вспышка света там, где не должно было существовать ничего.
Он был там. Я почувствовала его прежде, чем увидела, и шагнула навстречу этому зову, не в силах сопротивляться.
Я различала его очертания — на самой границе взора, призрачные и зыбкие. А затем он обратил лицо ко мне, и его глаза полыхнули серебром, точно далекие галактики.
Шок. Узнавание. Омерзение. Голод.
Все это промелькнуло в его взоре, едва он настиг меня.
Эйдра.
Слово снова набатом ударило в голове — не произнесенное вслух, а вживленное прямо в мысли; его присутствие затопляло сознание неодолимым приливом.
Мрак вокруг забился в корчах, разрывая собственные края. Виски сдавило сокрушительным давлением. За его силуэтом клубилась черная муть — в ее недрах шевелилось нечто чудовищное, уродливое: разворачивались костяно-белые конечности, оскалились зубы в леденящей душу улыбке.
Он идет. Он найдет тебя.
Нечеловеческая ярость в этом взгляде пробрала меня до самых костей.
Если он захватит тебя, — вонзилась мысль, тяжелая и холодная, точно камень, — Завеса рухнет. Элантис падет.
Тени за его спиной взметнулись стаей волков, кружащих вокруг раненой добычи.
Освободи меня, эйдра, — прозвучала последняя мысль. — И я сокрушу чудовище.
Тьма с ревом обрушилась вперед, поглощая его без остатка…
И я проснулась.
Тело покрывала ледяная испарина, а голова раскалывалась от боли, какой мне еще никогда не доводилось испытывать, — словно внутренности черепа изодрали в клочья когтями.
Свет за окном был тусклым, стремительно угасающим, и до меня с ужасом дошло: я проспала весь день напролет. Дезориентированная, я смотрела на темнеющее небо, сбитая с толку тем, как быстро навалилась ночь. Я не могла отделаться от мысли, что этот противоестественный сон был делом рук Вейлана — его способом держать меня в повиновении после того, как вскрылась моя истинная суть.
Новая вспышка боли распорола виски, к горлу подступила рвота.
Спотыкаясь, я вывалилась из постели в купальню, рухнула на колени и зашлась мучительными спазмами над сливом. Горло обожгло едкой желчью. Боль в черепе лишь усилилась: каждое движение отзывалось ударом под веками, казалось, глаза вот-вот лопнут и выкатятся на каменные плиты.
Утерев рот рукавом, я бессильно сползла на холодный камень — отрадное спасение для пылающей кожи. Зажмурившись, я приказала себе дышать ровно.
И в этот миг я поняла. Ничего.
Глаза распахнулись рывком. Медленно, с опаской я приподнялась.
Я не чувствовала ее.
Ни привычного покалывания магии, оплетающей кожу невидимой паутиной. Ни электрического гула чар Гиперии. Даже слабого тепла силы Эдрика больше не ощущалось.
Моргнув, я вскинула руку и провела ею по воздуху. Раз. Другой.
Пусто.
Защитные чары пали.
Быть может, боги все-таки не оставили меня.
Боль в голове притупилась — ровно настолько, чтобы я смогла на неверных ногах доковылять до туалетного столика. Шпилька лежала в точности там, где я ее оставила, ее кончик покрывала темная корка из пепла расплавленного кольца.
Осторожно подняв ее, я коснулась острия. Острая боль мгновенно обожгла кончик пальца. Вскрикнув, я отдернула руку и сунула пульсирующий палец в рот. Но на губах остался лишь вкус чистейшего торжества.
Смесь застыла — и она действовала. Обжигала ровно так, как я надеялась.
Бережно скрутив волосы в узел, как делала накануне Бриалла, я взяла шпильку и вонзила ее в прическу. Едва заточенный кончик оцарапал кожу головы, из груди снова вырвался судорожный вздох. С ней нужно было обращаться предельно осторожно: смертоносное оружие находилось в волоске от моей кожи.
Опустив руку в карман, я нащупала гладкое стекло пузырька. Сжала его пальцами.
Два оружия.
Два шанса. Два способа защитить себя, если дойдет до худшего.
Искра надежды, которую я считала окончательно угасшей, разгорелась вновь.
За окном сгущался серый сумрак. Зарядил мелкий дождь; его мерный шелест по пологу леса внизу отбивал глухой, убаюкивающий ритм. Тонкий налет пепла на древесных кронах медленно размывался влагой и исчезал без следа.
Желудок скрутило жгучим узлом. То, на что я собиралась пойти, было чистым безумием. Верной смертью. Но, с другой стороны, терять мне было уже нечего.
Бриалла и Элрише вошли, как делали всегда. Одним быстрым движением я смахнула баночку с отравленным воском в ящик туалетного столика и задвинула его ровно в тот миг, когда за их спинами щелкнул замок.
Элрише недовольно прищелкнула языком:
— Надо же, какая прелесть, — процедила она с ядом. — Проснулась. Как раз к ужину.
Бриалла молча поднесла мне чашку взвара, поставив ее перед зеркалом, пока Элрише деловито сновала по комнате, ворча и поправляя убранство так, словно я разгромила покои в горячечном сне.
— Спасибо, — тихо поблагодарила я.
Бриалла расцвела — открытой, ясной улыбкой, смягчившей черты ее лица. Для существа, в котором не было ни капли человеческого, в это мгновение она выглядела почти прекрасной. Она отступила на шаг, и ее плоские пальцы на долю секунды ласково коснулись моего плеча.
Элрише фыркнула:
— Бриалла, будь добра, ступай забери грязные полотенца.
Бриалла послушно скрылась в купальне, откуда вскоре донеслись звуки ее неторопливой возни.
Элрише шагнула ко мне, впившись взглядом в мое отражение в зеркале. Ее глаза смотрели остро, проницательно:
— Чары сняты.
Я захлопала ресницами:
— Что?
Она вскинула брови; бледно-зеленая кожа на ее лбу собралась складками:
— Умоляю тебя, — она скрестила тощие руки на груди. — Будто ты сама не заметила.
Паника ударила в виски ослепительной молнией. Служанка метнула быстрый взгляд на дверь купальни, где Бриалла тихо напевала себе под нос, а затем заговорщицки подалась ко мне:
— Я понятия не имею, почему их сняли, — зашептала она едва слышно. — Но если ты хочешь сбежать, тебе нужно действовать без промедления.
— Сбежать? — опешила я, едва вытолкнув это слово сквозь онемевшие губы.
Сухая, лишенная веселья усмешка тронула ее губы, обнажив мелкие заостренные зубы:
— Сильно сомневаюсь, что ты бережешь железный прах в прикроватной тумбочке на добрую память.
Я мысленно выругалась. Разумеется, она нашла его.
— Удачи, — она выпрямилась, разглаживая складки на переднике одной рукой. — Если выберешься — тем лучше для тебя.
Я кивнула; горло мгновенно перехватило спазмом.
Вернулась Бриалла со стопкой полотенец на руках. Обе служанки направились к выходу. Элрише оглянулась на меня у самой двери — взгляд ее оставался нечитаемым: ни капли мягкости, ни следа жестокости, лишь… глубокая задумчивость.
Створка захлопнулась за ними.
Если повезет, я больше никогда в жизни не увижу ни ту, ни другую.
Вести меня вниз к ужину выпало Вейлану.
Эдрик уже был в чертоге: он развалился в кресле с бокалом вина в руке, закинув ноги на соседний стул с видом полновластного хозяина. Вейлан усадил меня так далеко от него, как только позволяла длина стола, а затем сам опустился на стул подле меня — прямой как струна и угрюмо безмолвный.
Вместо привычного пышного пиршества передо мной опустилось единственное блюдо: миска картофельной похлебки и краюха серого хлеба.
— Надо полагать, щедрость Гиперии приказала долго жить? — хохотнул Эдрик, покосившись на мою трапезу и лениво качнув рубиновое вино в бокале, прежде чем сделать неторопливый глоток.
Взгляд Вейлана заострился до бритвенной остроты:
— Гиперия не в восторге от того, что ее Двор подминает под себя чужой верховный владыка. Особенно ты.
— А-а, — Эдрик понимающе кивнул, будто оскорбление было вполне здравым замечанием. — Должно быть, именно поэтому она и не соизволила явиться к столу. Дуется в своих покоях? Закатывает истерики?
— У владычицы Гиперии пропадает аппетит, когда ее вынуждают держать под одной крышей и эйдру, и Владыку Пламени. Ни одна живая душа не посмеет ее за это корить, — отрезал Вейлан.
Эдрик театрально и тяжело вздохнул:
— Пожалуй, твоя правда.
Легким взмахом пальцев он заставил графин оторваться от столешницы и наполнить еще два бокала — один для Вейлана, другой для меня.
— Раздели со мной чашу, а, Вейлан? — предложил Эдрик почти шутливо. — Терпеть не могу пить в одиночестве.
— Покорно благодарю, воздержусь, — процедил Вейлан деревянным голосом.
Эдрик отпил еще глоток, ничуть не задетый отказом.
— Что ж, — протянул он, и глаза его блеснули, — пусть ты не желаешь пить со мной, но тебе непременно захочется выпить из-за меня. На это моих талантов уж точно хватит.
Вейлан издал глухой, ядовитый смешок, но к хрусталю не притронулся.
— Итак, — Эдрик вальяжно откинулся на спинку, — ты отозвал Мойрайтэ?
— Нельзя просто взять и отозвать Мойрайтэ, — холодно парировал Вейлан. — Они приходят и уходят по собственной прихоти. И если они решат явиться, то лишь потому, что найдут на то вескую причину.
— Выжившие из ума старые карганы, — негромко проворчал Эдрик в сторону. — Пропадали почти три сотни лет, а теперь наперебой спешат выползти из своих нор только потому, что нам в руки попалась эйдра. Типичная спесь Мойрайтэ. — Он сделал задумчивый глоток: — Какая для них досада: они не посмеют прикоснуться к ней когтем, пока Полный Круг не созовет совет и не признает сделку законной. А совет, я в этом абсолютно уверен, ее не одобрит.
— Какая преданность, — осклабился Вейлан. — Какая пламенная забота о благе королевства.
— Ценю твое признание, — невинно улыбнулся Эдрик. — Дворы положили столетия трудов, пролили реки крови и принесли несчетные жертвы ради того, чтобы Элантис вновь расцвел — уж точно не благодаря тем руинам, что оставил после себя Риан.
— Расцвел? — клюнул Вейлан на наживку. — Так ты теперь зовешь растерзанное на куски королевство, где каждый дорвавшийся до власти владыка и каждая владычица могут возомнить себя единовластными государями?
— Именно, — съязвил Эдрик. — Ты начинаешь схватывать на лету, Вейлан. А я-то грешным делом думал, что твоя черепная коробка набита свинцом.
— Вы сгубили его, — прорычал Вейлан, и темные жилы татуировок змеями поползли по его горлу. — Вы все до единого. Вы взяли живое королевство и пустили его под нож — и все ради того, чтобы править своими крошечными наделами, точно боги, чахнуть над собственной силой, вместо того чтобы позволить магии течь вольно, как ей и положено.
— Сгубили? — Эдрик изогнул бровь. — Мы отстроили заново то, что Риан обратил в пепелище. Мы вымели за ним золу.
— Тёмный принц был справедлив! — рявкнул Вейлан. — Он держал эти земли единым целым. Он не запирал силу в покоях знати — она свободно струилась по жилам земли. Он дышал в унисон с Элантисом. А теперь вы перегородили реки первозданной мощи плотинами и еще удивляетесь, отчего вокруг все кажется мертвым и пустым.
Эдрик лениво отмахнулся, словно сгонял назойливую мошку:
— Ты всегда был фанатиком. Ты упиваешься призраками прошлого лишь потому, что в настоящем тебе больше нет места.
— Нет, — Вейлан выдавил тонкую, бритвенно-острую улыбку. — Я лишь вижу ту гниль, на которую вы малодушно закрываете глаза. Я прекрасно понимаю, отчего тебе так по душе это расколотое царство: несмотря на все свои потери, из Войны Перворождённых ты вышел с весьма щедрым кушем, не так ли?
Выражение лица Эдрика переменилось в единый миг. Вся напускная язвительность слетела шелухой. Его пальцы побелели, стиснув ножку бокала.
— То, что я потерял, — произнес он с внезапным могильным холодом, — невозможно вернуть ничем. Ни землями, ни коронами.
Вейлан усмехнулся, поднимая бокал:
— Попробуй растолковать это простым фейри. — Он неторопливо пригубил вино и цокнул языком: — Сдается мне, многие при твоем Дворе предпочли бы звучный титул вечной участи лизать твои сапоги.
Эдрик с такой силой впечатал бокал в стол, что я зажмурилась, ожидая звона разлетающихся осколков. От неожиданности я дернулась, задев локтем собственную чашу. Темная жидкость хлынула по скатерти, багровой рекой растекаясь прямо к верховному владыке.
Вейлан тихо хмыкнул и повел рукой. Пятно исчезло без следа. Стол снова сиял чистотой, а бокал стоял ровно — целый и пустой.
Эдрик уже открыл рот, чтобы хлестнуть ядом в ответ, — но в эту секунду двери обеденной залы с грохотом распахнулись.
На пороге возник мужчина. Как и все фейри, он был красив, но грубой, суровой красотой: рослый, широкоплечий крепыш с окладистой бородой и длинными каштановыми волосами, перехваченными у основания шеи. Бугры мышц наливались силой под простой туникой с пламенным гербом у самого сердца. Он замер в дверях, не снимая ладони с рукояти устрашающего клинка. Его лоб прорезали глубокие борозды, а стойка звенела натянутой тетивой, будто воин стоял на кромке поля брани.
— Добрый вечер, Хэмиш, — глухо бросил Эдрик. — Мы с Вейланом как раз предавались спорам.
— Мой лорд, — пророкотал воин утробным, низким басом. — Никен и Севриен вернулись.
Эдрик мгновенно подобрался:
— И?
— Они видели Геральта.
— И что?! — нажал Эдрик.
Хэмиш лишь покачал головой.
По моей коже побежали колючие мурашки. Геральт… без сомнения, один из пропавших дозорных Эдрика. Один из тех несчастных, кого Костерождённый уволок подле Завесы.
Эдрик резко отодвинул кресло и поднялся на ноги, начисто забыв о вине:
— Где?
— В трех милях отсюда.
— Один?
Хэмиш тяжело кивнул.
— Выдвигаемся. — Эдрик широким шагом устремился к выходу. Хэмиш двинулся следом, возвышаясь над ним, хотя сам Эдрик был высок и могуч в плечах.
Вейлан провожал их глазами, лениво поглаживая пальцем край своего бокала:
— Выходит, ты доверяешь мне девчонку?
Эдрик замер как вкопанный и резко развернулся на пятках. На его лице не осталось и следа прежнего высокомерия.
— Тронь ее хотя бы пальцем, — предупреждающе поднял он руку, и в его глазах полыхнуло такое первобытное бешенство, что я невольно вжалась в спинку кресла, — и я спущу с тебя шкуру.
Взгляд Вейлана зажегся больным, извращенным восторгом при виде этой неприкрытой вспышки ярости:
— Ты невысокого мнения обо мне, Эдрик, — но даже я понимаю, что живой она стоит куда больше, чем мертвой. Во всяком случае, пока.
Челюсти Эдрика сжались с глухим стуком. Его пылающий синий взор скрестился с моим — и застыл. Мой желудок перевернулся.
— Ступай уже, — небрежно махнул пальцами Вейлан, прогоняя его. — Тебе пора сжечь заживо очередного своего солдата.
Эдрик круто развернулся и вышел вон, не проронив ни звука; Хэмиш шагал за ним след в след. Их тяжелая поступь гулко прокатилась по переходу и вскоре затихла вдали.
Оставив меня наедине с Вейланом.
Он холодно разглядывал меня поверх ободка своего бокала.
— Вот мы и одни, эйдра, — произнес он.
— Похоже на то, — отозвалась я сдавленным голосом.
Он сделал еще один размеренный глоток:
— Тебе крупно повезло, что Эдрик успел явиться раньше Мойрайтэ.
— Да, — я опустила руки под стол. — Боги милостивы.
Он фыркнул, поднялся на ноги и неторопливо подошел к стеклянной стене. Солнце тонуло в кронах, заливая чертог золотом и багрянцем. Угасающий свет ложился на его фигуру, заостряя и без того резкий профиль и зажигая белые пряди волос чистым пламенем. Вдали, в сгущающихся сумерках, едва различимой рябью трепетала Завеса.
Я сунула руку в карман и большим пальцем плавно, бесшумно вытолкнула пробку из горлышка пузырька. Мягко. Без единого шороха.
Затем я потянулась к графину, обхватив пальцами прохладное хрустальное горлышко. Голова Вейлана дернулась; он подозрительно прищурился на меня через плечо.
— Я разлила свое, — невинно пояснила я, указав взглядом на пустой бокал. — Не отказалась бы от добавки.
Он ничего не ответил и лишь снова отвернулся к окну с бесстрастным, каменным лицом.
Стараясь двигаться ровно и без суеты, я быстро извлекла пузырек из кармана, пряча его в ладони. Пальцы мелко подрагивали, когда я наклонила склянку, вытряхивая тонкую струйку железного праха прямо в вино. Несколько крупинок осели на коже. Я стиснула зубы до скрежета, давя стон: они обожгли плоть одновременно ледяным обморожением и живым огнем. Напиток, темный, как спелый гранат, прекрасно скрыл серую пыль. В его глубине и без того плавала естественная муть осадка. Идеально.
Я сунула пустой флакон обратно в карман и осторожно крутанула графин. Железо осело на дно, бесследно растворяясь среди винной гущи. Я плеснула себе в бокал.
Вейлан даже не шелохнулся, неотрывно глядя туда, где за стеклом сгущались сумерки.
— Гиперия встревожена? — Я заставила свой голос звучать ровно и беззаботно. — Из-за Инфекции… со стороны Завесы?
— Костерождённый внушает опасения, — он рассеянно постучал пальцем по ножу у пояса — моему ножу, чья костяная рукоять была почти столь же бледной, как его кожа. — Но пока дозорных Эдрика находят и уничтожают, заразу удастся удерживать. Пока что.
— Как он собирается их выследить?
Его взгляд цвета грозового неба снова обратился ко мне.
— Воин Владыки Пламени, — бросил он просто, словно этим все было сказано. — Костерождённый знает, как найти тебя. Только это имеет значение.
— Как?
— Глупая девка, — процедил он сквозь зубы и допил остатки вина из бокала. Широким шагом подойдя к столу, он взял графин и налил себе еще.
Сердце колотилось в ребра набатным молотом. Железная пыль закружилась в багровой влаге, едва различимая среди темного осадка.
— Солдата нашли всего в трех милях отсюда, — продолжала я, отчаянно удерживая его внимание.
— У меня есть уши, — огрызнулся он. И поднес бокал к губам. Я затаила дыхание. Вот оно… приготовься бежать…
Он помедлил. Его глаза встретились с моими поверх хрустального ободка.
— Пока держатся чары Гиперии, — небрежно обронил он, — нам нечего бояться кучки ходячих трупов.
Кровь застыла у меня в жилах. Защитные чары? В моих покоях заслон Гиперии пал. Неужели он рухнул и над всей Тистрой? Он не знал… Он понятия об этом не имел! Я намертво стиснула челюсти, чтобы не выдать себя ни единым звуком. Это мог быть мой единственный шанс. Я не могла сказать ему правду — ни за что на свете.
— Пока защита на месте, а Тарникс заперт за Завесой, — он пожал плечами, — костерождённые не представляют для нашего Двора сколь-либо серьезной угрозы.
Он сделал глубокий, долгий глоток.
Я замерла, боясь вздохнуть. Пальцы побелели, намертво впившись в деревянные подлокотники кресла. Сейчас. Беги…
Но ничего не произошло.
Он шумно выдохнул и со слабым звяканьем опустил бокал на стол. Его брови сошлись на переносице. Затем он скривился и брезгливо отодвинул вино прочь:
— Отвратительный урожай, — пробормотал он.
Внутри все оборвалось.
Что пошло не так? Слишком мало праха? Вино растворило его без остатка?
Я же чувствовала этот порошок на своей коже — жгучий, нестерпимый, точно раскаленная зола. Прах обжег меня до мяса. Почему же он ничуть не вредит Вейлану?
Желудок скрутило спазмом. Руки тряслись под столешницей, мысли бешено метались. Придется бить шпилькой. Иного выхода нет. Подпустит ли он меня? Хватит ли у меня сил пробить плоть? Я медленно потянула ладонь к волосам.
И тут Вейлан замер.
Его голова резко дернулась к окну. Он слегка наклонил ее, прислушиваясь, — тонкий слух фейри различил то, что было недоступно моим ушам. А затем переменился сам воздух: по комнате пробежала холодная рябь напряжения, покалывая кожу, пока волоски на затылке не встали дыбом.
— Что это еще такое? — нахмурился он. Стремительно подойдя к стеклянной стене, он вгляделся в лесную чащу внизу. Кроны были слишком густыми и не открывали взору ничего.
Пользуясь тем, что он стоял спиной, я плавно вытащила шпильку из прически, прижав отравленный кончик плашмя к плотной ткани рукава вдоль предплечья, чтобы не оцарапать собственную кожу. И поднялась на ноги.
Шаг за шагом я кралась ближе. Расстояние для удара. Затылок был открыт; он подался вперед, напряженно силясь разглядеть что-то за стеклом.
И тут… я тоже это услышала.
Крики. Сначала далекие, затем все громче, яростнее. Десятки сорванных голосов. Обезумевших от ужаса.
Следом ударил визг — утробный, нечеловеческий, выворачивающий нутро наизнанку. Звук, который я знала слишком хорошо.
Дикий ужас распорол мне грудь.
— Вейлан, — выдохнула я пересохшим горлом.
Он не ответил.
Вместо этого он судорожно провел ладонью по лицу. А затем пошатнулся, согнулся пополам и выбросил руку вперед, упираясь в стекло, чтобы не упасть. Розовая пенистая кровь мазнула по прозрачной глади. Его тени вокруг взбесились — вырвавшись из-под контроля, они закружились в слепом, паническом вихре.
— Вейлан… — Я медленно обошла его полукругом.
Он повернул ко мне лицо, и от открывшегося зрелища я попятилась назад. Он задыхался; глаза остекленели от животного страха. Пальцы скребли горло, пока изо рта толчками хлестала пенистая сукровица, заливая ворот камзола. Он рухнул на колени, тело сотрясали свирепые, ломаные судороги. Одно веко и щеку бешено сводило тиком. Другая половина лица безвольно обвисла; губы посинели, пока кожа стремительно наливалась удушливой багрово-фиолетовой синевой от нехватки воздуха.
Паника пригвоздила меня к месту.
Он протянул ко мне руку, дрожащие пальцы слепо хватали пустоту — а затем рухнул ничком, содрогаясь в агонии. Тени брызнули в стороны перепуганными птицами и унеслись прочь, растворяясь сквозь стекло в сгущающейся ночи.
Крики снаружи нарастали, ширились — визг, утробный вой и стоны бились эхом под кронами леса внизу. Я метнулась к стеклу, но сквозь сплетение ветвей по-прежнему ничего не было видно.
Ужас и смятение захлестнули меня с головой. У моих ног корчился Вейлан: он драл ногтями собственное горло, расчерчивая кожу кровавыми полосами, пока из растерзанных легких с хрипом вырывалось свистящее, булькающее клокотание.
Я застыла. Дыхание перехватило, мышцы одеревенели.
Неужели это сделала я?
Ответ отозвался в глубине разума — ледяной и кристально чистый.
Да.
Я хотела жить. Я хотела вырваться отсюда. И жизнь Вейлана — его проклятая жизнь — была ценой, которую я без колебаний готова была заплатить.
Вейлан сам сделал свой выбор. Он пленил меня. Намеревался скормить Мойрайтэ. Каковы бы ни были его замыслы, какую бы участь он мне ни готовил — это была расплата. Он сам подписал себе приговор в тот день, когда запер меня в клетке. Я выдохнула, и хоть сердце бешено колотилось в висках, на меня опустился неестественный покой. Холодная ясность потекла по венам, выжигая сомнения, притупляя жалость.
Крики внезапно грянули прямо внутри Велмирры.
Костерождённые прорвались в цитадель.
Оставалось лишь одно, что мне требовалось забрать у Вейлана перед уходом.
Я быстро закрутила волосы обратно в узел, возвращая шпильку на место, опустилась на колени рядом с ним и перевернула его на спину. Лицо было залито кровью; узор татуировок слабо угасал вокруг бьющейся жилки на шее. Остекленевшие глаза бессмысленно смотрели в пустоту. Рот открывался и закрывался, точно у рыбы, выброшенной на сушу.
Руки больше не дрожали, когда я потянулась к его поясу и вытянула кинжал из кости фейри из ножен. Мой нож. Рукоять легла в ладонь как влитая — кость была теплой и гладкой. Безупречный баланс. Невесомая сталь. Оружие слабо пульсировало, будто дышало, точно все еще принадлежало живому существу — и безошибочно узнавало меня.
Сжимая нож в руке, я поднялась на ноги. И перешагнула через его тело.
Из самых глубин твердыни взметнулся новый визг — громче прежнего. Ближе.
Не успела я опомниться, как уже оказалась у двери. Рванув створку на себя, я выскочила в темный коридор. Ноги неслись по деревянным половицам, тонкие туфли глухо стучали в такт бегу. Я понятия не имела, что буду делать, покинув Тистру, — когда выберусь за пределы города и двинусь к Завесе. Мне не хотелось думать о лесе и о тех кошмарах, что поджидали в его непроглядной тьме. Нужно было просто бежать.
Стрельчатый проем в конце перехода приближался с каждым ударом сердца. Вопли раздирали барабанные перепонки, молотом били по вискам. Но я заставила себя не слышать их. Держала в фокусе лишь тусклый свет у выхода. Мерный ритм собственного дыхания. Свое спасение.
И тут, когда свобода была уже на расстоянии вытянутой руки, в арку шарахнулся сутулый силуэт, наглухо перекрывая проход. Я замерла как вкопанная.
И в то же мгновение в нос ударил запах.
Смерть.
Гниль.
Разложение.
Вонь хлынула по коридору, клубясь в воздухе удушливым туманом. Я судорожно поперхнулась, прижимая рукав ко рту.
Он застыл в проеме, точно часовой из ночного кошмара. Мужчина — когда-то. В грубой солдатской сбруе из плотной кожи, в испачканной грязью и кровью тунике. В полумраке лица было не разобрать, лишь массивные очертания плеч да неестественный, жуткий изгиб шеи.
Он сделал еще шаг. И тогда я разглядела вышитый на его груди герб — заляпанный запекшейся сукровицей, но безошибочно узнаваемый.
Извивающийся язычок пламени.
— Нет… — прошептала я.
Один из пропавших дозорных.
Он заковылял ко мне рваными, ломаными толчками. Голова безвольно запрокинулась набок. Одна рука болталась плетью: плоть на ней была содрана до гнилого мяса, сквозь которое тускло белела кость. Кожа, исчерченная черными вздутыми венами, отливала желтушной зеленью и была до предела натянута на острые скулы.
Ужасающий оскал медленно расползся по растрескавшимся губам — широкий, безвольный, слишком неспешный, чтобы принадлежать живому человеку.
Зловоние накрыло с новой силой — от запаха разлагающегося мяса закружилась голова.
— Эйдр-р-ра-а-а-а… — прошипела тварь.
Ледяной ужас железной хваткой сдавил мне горло. Я метнула взгляд назад — туда, в обеденный зал, где на стеклянном полу недвижно распластался залитый кровью Вейлан.
Оскал мертвого солдата стал шире, когда он шаркающей походкой двинулся прямо на меня.
И до меня дошло.
Никто не придет мне на помощь.
Мне предстояло встретить костерождённого в одиночку.

Вы пропустили