Джорджия Парри «Кровь Перворождённых» Глава 15

Костерождённый двигался быстрее, чем я ожидала, — быстрее, чем вообще способно двигаться любое живое существо: его конечности дергались, точно у марионетки на оборванных нитях, пока он несся на меня.
Я едва успела отшатнуться в сторону.
Он разминулся со мной на считаные дюймы и с размаху врезался в зеркальную стену за моей спиной. Стекло взорвалось, осыпая все вокруг дождем острых осколков. Тварь развернулась; из глубоких рваных порезов сочилась черная жижа, когда она оттолкнулась от стены с тошнотворным, сухим хрустом в позвоночнике.
Чудовище метнулось в броске.
Я закричала и полоснула ножом наугад. Костерождённый отшатнулся назад, зашипев, точно закипающий котел. Рукоять кинжала отозвалась в ладони гулким теплом: по пальцам пробежала легкая вибрация, будто оружие внезапно ожило. Времени раздумывать над этим не оставалось.
Заражённый бросился снова. Я взмахнула клинком. Лезвие чисто срезало три его пальца.
Я опешила от такой точности — от той пугающей легкости, с которой плоть поддалась удару. Сам монстр даже не заметил потери.
А в следующее мгновение он уже подмял меня под себя.
Мы вместе рухнули на пол; спина отозвалась страшным ударом о камень, из легких вышибло весь воздух, и туша костерождённого навалилась сверху. Мое запястье оказалось прижато к полу, но пальцы намертво сжимали рукоять ножа. Тварь зашлась истошным воем прямо надо мной, щелкая зубами в волоске от моего лица. Зловоние ударило в нос с такой силой, что перед глазами поплыли серые круги. Свободной рукой я изо всех сил уперлась ему в грудь, но он был слишком тяжелым — неподъемным. Я извивалась, била ногами, давясь рвотным спазмом, отчаянно пытаясь вывернуться, пока когти на его уцелевшей руке со скрежетом распарывали ткань моего платья.
Рукоять кинжала пульсировала в ладони живым ритмом, когда костерождённый запрокинул голову назад: челюсть его с омерзительным щелчком вывернулась из суставов, распахивая пасть настежь для смертельного укуса. Собрав последние крохи сил, я вырвала прижатую руку — и в тот самый миг, когда его клыки устремились вниз, с силой вогнала лезвие прямо ему в глазницу.
Клинок вошел в череп мягко, точно в масло.
Существо мелко задрожало и тяжелым мешком осело на меня, застыв без движения.
Я не могла дышать. Не могла соображать. Дрожащими руками спихнув с себя мертвое тело, я перекатилась на бок, судорожно хватая ртом воздух. Платье было разорвано в клочья, кожа исполосована когтями и залита кровью. Руку все еще покалывало от тепла клинка, который я продолжала судорожно сжимать в кулаке.
Каким-то чудом я поднялась на ноги — и заставила себя двигаться. Шаг. Еще шаг.
Спотыкаясь, я проковыляла сквозь арку и вывалилась вглубь поместья, устремляясь к северному выходу, пока привкус гнили въедался в корень языка.
Вокруг царил сущий ад.
Крики эхом неслись под сводами галерей — тонкие, пронзительные, полные слепого ужаса. Фейри в панике метались во все стороны: одни хромали, другие волокли на себе истекающих кровью товарищей, многие уже не двигались вовсе. Кровь разливалась лужами под павшими телами, пятнала полированные полы, полосами размазывалась по стенам. Воздух пропитался тяжелым, удушливым чадом мертвечины.
Впереди придворный из высших фейри отчаянно бился с другим костерождённым — еще одним воином, на сей раз в доспехах с заляпанным кровью гербом Дома Шипов.
Я вывернула из-за угла ровно в тот миг, когда голова монстра хищно дернулась вниз. Тварь вонзила гнилые клыки мужчине прямо в шею.
Влажный, глухой треск раздираемой плоти.
Лопнули жилы. Мясо повисло лохмотьями. Кровь брызнула фонтаном, точно внезапный ливень.
Костерождённый вскинул голову и зашелся визгом — булькающим, многоголосым воем, разорвавшим воздух и раскатившимся по коридорам, когда остальные твари откликнулись ему единым хором, наслаивая свои визгливые, нестройные голоса.
Я вжалась в темную нишу, судорожно сжимая в руке нож и силясь унять дыхание, чтобы не разрыдаться, не издать ни единого звука. Двигаясь медленно, шаг за шагом, я кралась вперед, жмясь к самым глубоким теням.
Движение справа привлекло мое внимание.
Женщина-фейри — совсем юная, судя по простому платью, служанка — сидела на полу, привалившись к стене; ее плечо было выдрано с мясом. Она в отчаянии зажимала рану ладонью, тщетно пытаясь остановить темный поток, насквозь пропитавший ткань рукава. Но было уже слишком поздно.
Вены расползались прямо на глазах.
Они змеились под кожей черными побегами, взбираясь по шее, ветвясь по щекам, расцветая в белках глаз. Ее дыхание перехватило, когда белки помутнели, а затем налились беспросветной чернильной тьмой.
Тело женщины содрогнулось в единой судороге.
А затем медленно — пугающе медленно — она подняла голову.
Лицо обвисло мертвой маской. Нечеловеческие, безжизненные глаза повели по сторонам: влево, вправо. Выслеживая. Охотясь.
Затаив дыхание, я наблюдала, как она встала на ноги и, шаркая, заковыляла в боковой переход, на доносившиеся оттуда крики.
Я бросилась вперед, теперь уже не сбавляя шага. Взгляд намертво прикипел к спасительному выходу — приоткрытой двери северных врат, за которой виднелась узкая полоска ночного неба. Тела стражников лежали по обе стороны от прохода окровавленными неподвижными кучами.
Стоило мне приблизиться к дверям, как прохладный ночной воздух ударил в лицо глотком долгожданной свободы. Надежда вспыхнула в груди — острая, отчаянная.
И тут я замерла.
Створка слева распахнулась с треском, и в коридор вывалилась Гиперия. Волосы ее были спутаны, глаза безумно расширены. Не заметив меня, она пронеслась мимо: темно-зеленый плащ взметнулся над голенищами сапог, пока она неслась к выходу, волоча подол прямо по размазанной по полу крови.
— Сюда, моя госпожа! — истошно заверещал знакомый голос.
Бриалла.
Она стояла у самого порога, отчаянно махая своими приплюснутыми пальцами — теми самыми, что так нежно укладывали мои волосы.
Гиперия рванулась к ней напролом, и под ее сапогами захрустели тела павших воинов.
— Берегитесь! — взвизгнула Бриалла, когда из груды трупов внезапно выметнулась скользкая от крови рука и намертво сомкнулась вокруг щиколотки Гиперии.
Вскрикнув, правительница покачнулась. Бриалла метнулась вперед, перехватив ее за запястье, но от этого рывка обе потеряли равновесие. Обезумев от паники, Гиперия с силой выдернула руку и толкнула служанку вперед. Та с криком полетела прямо в раскрытые когти костерождённого.
С утробным рыком монстр вцепился в ногу Бриаллы; клыки с чавканьем вонзились в икру.
Бриалла взвыла от боли, пытаясь отползти, но тварь держала мертвой хваткой, разрывая зубами мышцы и жилы. Служанка скребла ногтями каменные плиты, затем вцепилась в плащ Гиперии, сминая расшитый край подола:
— Помогите! Моя госпожа, умоляю!
Гиперия замерла в дверях. Ее голова едва заметно повернулась назад. И внезапно через все это побоище ее глаза встретились с моими — всего на долю секунды. В них вспыхнуло ошеломление, которое мгновенно сменилось чуждым для нее выражением, какого мне еще ни разу не доводилось видеть на ее лице. Стыдом.
Рванув плащ из слабеющих пальцев Бриаллы, она шагнула в ночь и растворилась во тьме.
Крик Бриаллы разорвал воздух на части.
Костерождённый рвал ее плоть, ее кровь лоснилась на его пепельных губах. Сорвавшись с места, я шагнула из тени вперед. Обезображенная голова твари тут же метнулась ко мне — и стоило ей увидеть меня, как пасть растянулась в широком оскале.
Выпустив растерзанную ногу Бриаллы, монстр заковылял на меня — быстро, точно огромный паук, неестественно переставляя переломанные конечности. Жуткое ползучее движение под непрерывный треск и хруст выворачивающихся костей.
Я попятилась назад, вскинув нож, ровно в тот миг, когда размытый силуэт вылетел справа.
Элрише.
Задыхающаяся, с горящими безумием глазами, с волосами, слипшимися от чужой крови. Обеими руками она сжимала тяжелую железную кочергу и обрушила ее вниз со всей силой слепого отчаяния.
Сухой хруст кости.
Кочерга с глухим стуком врубилась в череп костерождённого. Раз. Другой. Еще раз. Серая жижа мозгов брызнула на белый передник Элрише. Тварь рухнула на пол дергающейся кучей.
Элрише упала на колени подле Бриаллы; та безутешно рыдала, содрогаясь всем телом в мелкой, бьющей дрожи.
— Элрише… — скулила она, глотая слезы. — Элрише…
Я опустилась на колени рядом с ними, выронив нож; безумный, остекленевший от страха взгляд Бриаллы метнулся ко мне. Лоб ее лоснился от холодного пота.
Замирая перед тем, что я и так знала наверняка, я опустила глаза на ее рану. Черные вены уже ползли вверх: паутина оплетала ногу служанки, взбиралась по бедру, проступала над воротом платья, неумолимо подбираясь к основанию шеи.
Элрише безмолвно смотрела на меня, сжав губы в тонкую, полную немой мольбы полосу. Я встретила ее взгляд и едва заметно качнула головой. Слишком поздно.
Глаза Бриаллы распахнулись от первобытного ужаса, тело забилось крупной дрожью:
— Не дай ей забрать меня, — зашептала она в панике, срываясь на тонкий, истончившийся шепот. Ее пальцы до синяков впились в ладонь Элрише: — Не отдавай меня ей…
Я перевела взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как черные жилы расползаются по лицу Бриаллы: они ветвились под кожей, перечеркивали щеки, лоб, спиралями вкручивались прямо в глазницы.
— Что нам делать? — Лицо Элрише осунулось, заострившись от страха; казалось, она из последних сил удерживает себя от того, чтобы не закричать и не сломаться.
Я сделала глубокий, дрожащий вдох и молча протянула руку. Ее рот приоткрылся в немом ужасе, когда до нее дошел страшный смысл жеста, — а затем захлопнулся; черты исказились такой сокрушительной мукой, что мне стоило нечеловеческих усилий не отвести глаза. В последний раз стиснув руку подруги, Элрише издала утробный звук — наполовину всхлип, наполовину рык. И вложила мне в пальцы тяжелую железную кочергу.
Бриалла жалобно заскулила.
Не проронив ни звука, я поднялась на ноги, занося кочергу над ее головой. Бриалла зажмурилась, стиснув веки изо всех сил.
Я вспомнила отца — его узловатые, мозолистые руки, никогда не дрожавшие перед последним, добивающим ударом. Один удар. Нет большего милосердия, чем оборвать муку единым точным ударом.
Я вскинула железо высоко над головой. И обрушила его вниз изо всех сил. Плоть и кость подались с жутким, сухим хрустом.
Бриалла затихла. Пальцы разжались, кочерга со звоном отскочила от пола; глядя на свои перепачканные алым ладони, я судорожно прижала их ко рту, пока горькая желчь подступала к самому горлу.
Элрише развязала тесемки передника и бережно укрыла тканью лицо и тело Бриаллы — точно заботливо подоткнула одеяло, укладывая ту спать. Кровь веснушками темнела на ее бледной коже: пятнала ладони, шею, изгибы скул. Ее грудь тяжело вздымалась от прерывистых вдохов, взгляд остекленел, сделавшись абсолютно пустым.
Затем она подняла на меня глаза — влажные, блестящие от застывших слез.
— Беги, смертная, — глухо выдавила она.
И тут же, без единого звука, она круто развернулась, взметнулась вверх по деревянной стене и в считаные секунды исчезла среди потолочных балок.
Оставшись одна, я тупо смотрела на мертвое тело, дрожа от шока, пока в ушах звенело натянутой струной.
На белом полотне передника расплывалось багровое пятно. Оно медленно проступало наружу, чернея на ткани прямо над лицом Бриаллы, наливаясь тяжестью, расползаясь все шире.
Один удар — в точности как учил отец. Он бы мной гордился.
Мысли путались, рассыпаясь бессмысленными осколками, пока я обходила ее тело, протискивалась в дверной проем и оступалась на пороге распахнутых настежь ворот.
Свежий ночной воздух полоснул по пылающей коже ледяным клинком, холодя размазанные по щекам слезы и кровь.
Я вырвалась. Выбралась из поместья.
Вот только вид раскинувшегося впереди города не принес ни капли облегчения.
Фонари вдоль узких подвесных улочек горели неровно, чадя и дергаясь, отбрасывая меж стволов длинные, изломанные тени.
Вдоль деревянных настилов вповалку лежали растерзанные тела: одни были перерублены надвое, другие искромсаны до неузнаваемости. Рядом с обезглавленным трупом лениво крутилось маленькое деревянное колесико детской игрушки. Кровавый след вел в полуразрушенное жилище, где в оконных проемах отчаянно метались и дрались смутные силуэты. Я пробежала мимо опрокинутой телеги: возница был насквозь проткнут сломанной спицей колеса и все еще сипло хрипел, испуская последний дух. Где-то в глубине города ночную тишину распорол истошный вопль ужаса — и резко оборвался на полуноте.
Я щурилась в темноту, пока в голове гудел хаос из страха и звона, отчаянно силясь вспомнить дорогу к спасительному ходу.
А мгновение спустя меня настигло зловоние. Сладковатый дух тухлого мяса, слишком долго пролежавшего под палящим солнцем. Паника затопила с головой.
Я резко крутанулась на пятках, вскидывая нож…
И оказалась лицом к лицу с костерождённым.
Этот был другим. Оболочкой ему служило тело фейри: кожа походила на древнюю кору, изборожденную глубокими трещинами. Из лба вились два коротких, крутых рога, точно у козла. Рот искривился в знающей, жестокой ухмылке — слишком широкой для нормального лица; из приоткрытых губ капала вязкая слюна, а толстый язык жадно метался из стороны в сторону.
Запах смерти оглушал, когда он подался ко мне вплотную.
— Я ви-и-ижу тебя, — проскрежетало оно. — Эйдр-р-ра-а-а. — Слова многоголосым эхом прокатились по улицам Тистры, точно шипение стоглавой гидры — словно все заражённые говорили разом, единой пастью.
Его рука метнулась вперед, сдавив мое предплечье сокрушительными тисками. Я вскрикнула, забилась, отчаянно пытаясь вырваться. Хватка оставалась мертвой. Оскал твари стал лишь шире.
Но вторая рука была свободна.
Нож в ладони снова отозвался глухим гудением. Он поймал неверный отсвет фонаря, когда я взметнула руку снизу вверх, и клинок распорол ночь падающей кометой.
Дикий, яростный крик вырвался из моего горла, когда я вогнала лезвие снизу вверх прямо ему под подбородок, пробивая мозг. Монстр конвульсивно дернулся. Чернота хлынула из его глазниц, и на долю секунды я разглядела того, кем он был когда-то: карие глаза уставились на меня, полные немого ошеломления, и тут же затянулись тусклой пленкой смерти.
Тело опрокинулось навзничь, безвольно роняя конечности, когда я с силой выдернула нож. Кровь с рукояти хлестнула по запястью — горячая, липкая.
А затем…
Шорох. Шаркающие, волочащиеся шаги.
Я метнулась в тень ближайшего дверного проема, едва смея дышать.
Они повалили из-за угла сплошным потоком.
Десятки тварей.
Суставы вывернуты под неестественными углами, рты распахнуты настежь. На этот раз они двигались молча: прислушиваясь, чуя, рыща. Они облепили труп сородича, которого я только что прикончила, обнюхивая его и толкая лапами.
Один поднял голову. Другой повел носом вслед за ним. Но меня они не заметили.
Я вжалась глубже в темноту; пульс глухо бил в самое горло, скользкий нож застыл в руке.
Спустя мучительно долгое мгновение они развернулись и побрели прочь.
Я мысленно досчитала до десяти, убеждаясь, что они ушли, — и сорвалась на бег к переулку. Завеса плюща висела нетронутым тяжелым пологом, словно об этой служебной тропе начисто забыли в кровавой бойне.
А быть может, о ней вовсе не забыли. Просто никто, кроме меня, не сумел добраться сюда живым.
Я скользнула сквозь листву бесплотным призраком. За ней открылась узкая тропа, вырубленная прямо в толще древесной коры исполина: ступени уходили спиралью вниз, на самое дно чащи. Прочь от поместья. Прочь от города. Прочь от огней.
Я торопливо бросилась вниз, сжимая кинжал в кулаке с такой силой, что костяшки пальцев заломило от боли. Зарево за спиной тускнело с каждым шагом; тени сгущались, заглатывая мир без остатка. Вопли за спиной лишь подстегивали мой бег.
Внезапно я замерла на месте, напряженно прислушиваясь. Мне показалось, я что-то уловила.
Тишина. Лишь далекие крики сверху.
Я сделала шаг вперед.
И оцепенела.
Звук повторился. Едва различимый, но безошибочно узнаваемый: неровные, волочащиеся шаги, поднимающиеся из непроглядного мрака внизу.
Костерождённый.
Я вскинула нож перед собой; пальцы дрожали так отчаянно, что рукоять едва держалась в ладони, дыхание застряло комом между легкими и горлом. Драться, бежать, принять смерть… Я не знала, к чему готовиться. Знала лишь одно: из-за поворота поднималось нечто — сгусток тьмы чернее самой ночи.
Чья-то рука намертво обхватила мою талию.
Меня с силой дернуло назад. Вскрик сорвался с губ, но чужая ладонь мгновенно впечаталась мне в рот, глуша звук на корню. Спина встретила широкую, твердую грудь — теплую, невозможно теплую, — и меня увлекло в темноту замшелой ниши, которую я даже не заметила. Инстинктивно забившись, я попыталась вдохнуть сквозь тиски чужих пальцев. Сделала вдох — и все внутри меня оборвалось и замерло.
Запах тлеющего янтаря и летней грозы, слабый шлейф горьковатого дыма на ветру.
Я застыла как вкопанная.
Его горячее дыхание обожгло мне ухо, когда он наклонился; голос прозвучал яростным, глухим шепотом:
— Ни звука.
Он крепко прижал меня к себе, намертво блокируя руку с ножом у моего бедра и лишая малейшей возможности ударить.
Шарканье становилось громче. Ближе. Влажное, булькающее сипение рвало темноту у самого входа в нишу.
Каждая жилка кричала мне бежать без оглядки. Но Эдрик не разжимал объятий, удерживая меня прижатой к своему телу — твердому, несокрушимому, недвижимому.
Сквозь висящий полог мха я различила силуэт — сгорбленную, искривленную тень, тащившуюся мимо в ломаных, противоестественных судорогах. Тварь замерла прямо перед нами, в считаных футах, и шумно втянула ноздрями воздух.
Словно чуяла мой запах.
Ладонь Эдрика медленно сползла с моих губ, уверенно скользнув вниз по предплечью. Его пальцы накрыли мои, смыкаясь вокруг рукояти ножа, который я все еще сжимала мертвой хваткой. Он прерывисто вдохнул, едва кожа коснулась резной кости, и опустил взгляд на лезвие. Его дыхание легким сквозняком коснулось моего затылка. Бережно, осторожно он разжал мои одеревеневшие пальцы, забирая клинок, а затем мягко задвинул меня себе за спину, заслоняя широкими плечами.
Он замер, выжидая и следя за костерождённым сквозь замшелую завесу.
Монстр отвернулся.
Эдрик сорвался с места. Со смертоносной стремительностью он выскользнул из укрытия и всадил острие у основания черепа твари. Мертвец конвульсивно дернулся и рухнул наземь бесформенным мешком.
Тело мужчины осталось лежать ничком на сырой тропе; нож торчал из его затылка. Плавным движением Эдрик выдернул лезвие и поддел труп носком сапога, переворачивая на спину. Стеклянные глаза уставились в раскинувшуюся в вышине листву. На нагруднике доспеха темнел выжженный знак в виде языка пламени. Эдрик лишь глухо хмыкнул, узнав своего воина.
Он поманил меня рукой:
— Кто-нибудь из них видел, как ты бежала сюда?
Я покачала головой:
— Вряд ли. — Горло саднило, сорванное от недавних криков.
Он протянул мне раскрытую ладонь:
— Идем.
Внутри меня снова шевельнулось нечто темное, живое и голодное.
Я заставила его замолчать:
— Куда мы направляемся?
Эдрик ответил сухой, кривой усмешкой — из тех, что не касаются глаз:
— Я возвращаю тебя домой.
Слово ударило в самое сердце. Домой. Дыхание перехватило, к глазам подступили жгучие слезы.
Он собирался помочь мне вернуться в земли смертных. В точности как обещал.
Без лишних колебаний я вложила свою руку в его ладонь. Кожа его пальцев была огрубевшей и мозолистой. Прежде я не замечала этого — ни когда он вырывал меня из когтей перерожденного солдата, ни среди бушующего пожара. Заметила лишь сейчас.
Его пальцы мягко сомкнулись вокруг моих, укутывая жаром, точно коконом.
— Уходим, — бросил он.
И мы начали спуск по тайной тропе — все ниже, и ниже, и ниже — на протяжении часов, казавшихся бесконечностью. Вокруг стоял непроглядный мрак. Огни Тистры остались далеко в вышине, превратившись в едва различимое пятно туманного зарева. Рядом со мной Эдрик ступал в абсолютной тишине, двигаясь мягко и хищно, словно лесной кот.
Наконец мы достигли подножия великого древа. Земля под ногами была мягкой от мха, скрадывавшей каждый шаг, пока он вел меня в чащу. Древние исполины смыкались со всех сторон, кружа голову своей головокружительной высотой.
Крики из Тистры долетали теперь столь слабо, что их легко можно было спутать с шелестом ветра в ветвях.
Эдрик уводил меня все дальше, через скользкие валуны и гниющие колоды; тишина древней пущи заглатывала звуки нашей поступи. Воздух полнился запахом торфа и влажного прелого перегноя — сырой, тяжелый, вековой. Я и не понимала, насколько замерзла, пока кровь не покинул бушующий адреналин. Пот, насквозь пропитавший спинку платья, стал липким и обжигал кожу ледяным холодом. Я мелко задрожала, но не проронила ни слова.
Я украдкой взглянула на спутника. Казалось, он вовсе не чувствовал стужи. Он шагал впереди — собранный, напряженный, вперив пристальный взор в темнеющие недра чащи.
Наконец Эдрик замер, всматриваясь в просветы меж стволами, и издал короткий, резкий свист.
— Что… — начала я, но он вскинул руку, безмолвно приказывая замолчать. Вопрос так и застрял у меня на языке.
Мы затаили дыхание.
Я обхватила себя руками за плечи, пытаясь сохранить последние крохи тепла; изо рта вырывались облачка белого пара.
Тишина натянулась до предела, заставляя внутренности сжиматься в тугой узел. А затем в подлеске раздался едва слышный шорох. Инстинктивно я шагнула ближе к Эдрику. Он не повернулся, лишь едва заметно повел головой, и уголок его губ дрогнул в ленивой усмешке.
Из темноты выступила лошадь.
Не просто лошадь — создание чистой силы и неземного благородства, чья масть отливала чистым лунным серебром, сияя даже в глухом мраке чащи. Она ступала с текучей грацией и замерла прямо перед Эдриком, подставляя морду под его руку. Кобыла тихо заржала, с ласковой покорностью ткнувшись носом в его ладонь.
— Умница, Ашра, — негромко прошептал он ей.
Лошадь шумно фыркнула, выпуская струи пара в холодный воздух. Эдрик расстегнул седельную суму и вытащил плотный шерстяной сверток. Одним взмахом он встряхнул его — то оказался простой дорожный плащ — и протянул мне.
— Держи, — сказал он. — Пригодится.
Я благодарно кивнула и укутала плечи тяжелой тканью.
Эдрик перехватил поводья и единым текучим движением взлетел в седло. А затем протянул руку вниз, мне.
Я замешкалась, объятая страхом совсем иного толка:
— Я не умею, — призналась я; голос прозвучал куда тише и беспомощнее, чем мне хотелось бы. Мне ни разу в жизни не доводилось сидеть верхом, и сейчас кобыла казалась исполинской — высокой, мощной, мускулистой, отчего мои колени предательски подгибались. Что, если я сорвусь? Или хуже — и почему после встречи с костерождёнными в голову лезла именно эта глупость, — что, если я выставлю себя полной дурой?
Бровь Эдрика насмешливо взметнулась вверх:
— Не бойся, — в изгибе его губ заиграло неприкрытое веселье. — Я удержу тебя.
Этим трем словам не следовало выбивать меня из колеи, но они выбили. Лицо обдало жаром, и я не посмела поднять на него глаз.
И все же я вложила свою руку в его ладонь.
Он с поразительной легкостью подхватил меня, усаживая в седло перед собой. И притянул назад, пока я не оказалась вплотную прижата к нему; его грудь была твердой и горячей за моей спиной даже сквозь плотное сукно плаща. Его руки взяли меня в кольцо, перехватывая поводья.
— Держись крепче. — В его голосе явственно слышалась улыбка, когда он опустил мои неловкие ладони на переднюю луку седла.
Я деревянно кивнула, вытянувшись в струну, напуганная собственной неловкостью. Все это казалось чуждым и до крайности неуклюжим.
Я понятия не имела, куда девать ноги и как удержаться от соскальзывания. Щеки вспыхнули еще ярче, когда я поняла, что подол платья нескладно задрался между бедрами, — но прежде чем я успела его поправить, Эдрик негромко прищелкнул языком и пустил лошадь вперед.
Ашра двинулась бесплотной тенью — текучая, бесшумная, лавирующая между стволами подобно призраку. На мгновение я забыла, как дышать.
Его сильные ноги плотно прижались к моим, посылая кобылу быстрее. Она перешла на кентер — и вот тогда накатил чистый ужас.
Тело швыряло на каждом темпе, точно тряпичную куклу, брошенную на растерзание буре. Дыхание сбилось на судорожные всхлипы; каждый толчок заставлял меня до боли сжимать луку седла, но пальцы раз за разом предательски соскальзывали.
Сзади Эдрик покачивался с непринужденной легкостью, двигаясь в едином ритме со скакуном, словно они были продолжением друг друга. Чуть наклонившись, он издал тихий смешок у самого моего уха:
— Ослабь хватку.
Сделав глубокий вдох, я заставила сведенные пальцы разжаться, позволила плечам опуститься и ослабила мертвую хватку бедер. Перемена наступила мгновенно. Скачка не стала легкой, но перестала казаться невозможной. Тело начало подстраиваться, нащупывая равновесие и вливаясь в общее движение.
Лес поглотил нас целиком; ветер шептался высоко вверху, в кронах, терявшихся за пределами взора. Осколки лунного света пробивались сквозь листву, роняя на лесную подстилку мимолетные серебряные ленты. Внизу время текло по странным законам: минуты растягивались в часы, пока мы неслись сквозь ночное безмолвие.
Наконец, спустя вечность, когда поясница уже ныла от жесткого седла, а бедра саднило от судорожного сжатия конских боков, я ощутила, как тело Эдрика едва заметно изменило позу. Мышцы на его предплечьях напряглись, и лошадь под нами сбавила ход, переходя на рысь, а затем на мягкий, размеренный шаг.
— Приехали, — тихо обронил Эдрик.
Пульс испуганно подскочил.
Я вгляделась в сгущающуюся чащу. Деревья здесь росли гуще, были ниже и плотнее поднебесных исполинов Тистры, а узловатые корни перечеркивали тропу причудливыми узлами. Воздух был сырым и густым, пропитанным сладковатым запахом перегноя. В полумраке подлеска завивались побеги папоротников, их нежные вайи блестели от росы. Где-то совсем рядом журчал ручей, пробивающий себе путь меж замшелых камней.
Я судорожно вглядывалась вдаль, надеясь различить впереди тонкую, едва уловимую рябь Завесы. Но впереди были лишь вековой мох да тени.
А затем до слуха донесся грубый смех.
Он вспорол ночную тишину — низкий, раскатистый, мужской. Я вздрогнула от неожиданности, но Эдрик даже бровью не повел. Не сбавил шага.
Он направил Ашру вперед, и вскоре между древесных стволов замерцали отблески костра. Мы выехали на небольшую поляну. У мелкого ручья к ветвям были привязаны кони, от чьих лоснящихся боков поднимался пар. В лагере расположилась горстка мужчин: один сидел на корточках над точильным камнем, размеренно водя по широкому массивному клинку; другой свежевал кроликов, пока три тушки уже аппетитно шкворчали на вертеле над пламенем. Третий возился с лошадьми, что-то ласково нашептывая им на ухо, а четвертый обходил стоянку по кругу, собирая хворост.
Все они разом подобрались, едва Эдрик вынырнул из темноты леса. Широкие ухмылки озарили их лица, когда он с легкой грацией соскользнул из седла на землю.
— А вот и он! — окликнул мужчина с клинком в руках. Бычья шея, бугры литых мышц, а аккуратные заостренные кончики ушей фейри, выглядывавшие из-под всклокоченных каштановых волос, казались почти комично неуместными. Он мог бы сойти за красавца — той грубой, диковатой породой, — если бы не рваные шрамы, исполосовавшие все лицо, точно по нему прошлась когтями чудовищная тварь. Один рубец тянулся от виска до подбородка, чудом не задев правый глаз. Другой начисто рассекал верхнюю губу, отчего его кривая ухмылка казалась навеки застывшим обрубком. — Прихватил сувенир из Тистры, а, старина? — добавил он, выразительно косясь в мою сторону.
Эдрик хмыкнул и покачал головой, опускаясь на поваленное бревно у костра и закатывая рукава, будто ночь выдалась для него чересчур душной. Золотая прядь упала ему на лоб, вспыхнув в отблесках огня расплавленной медью.
— Ты бы и пень в лесу обхаживал, Эррол, нацепи на него юбку да сносный парик.
Воины покатились со смеху.
Эррол махнул рукой в сторону сухопарого, изящного фейри, хлопотавшего возле коней:
— Ошибаешься. Это Малек у нас охотник до тонких веточек, не я. — Он с шутовской гордостью ударил себя кулаком в широкую грудь: — Я предпочитаю дам. Хоть с пеньками, хоть без.
Хохот грянул с удвоенной силой — раскатистый, бесстыдный. Даже Малек скривил тонкие губы в насмешливой улыбке, не поднимая головы.
Ведя кобылу к остальным скакунам, Эдрик бросил на меня взгляд снизу вверх; на лице его читалось мимолетное извинение, пока он небрежно обводил рукой расположившихся воинов:
— Заранее прошу прощения, — он с наигранной торжественностью прижал ладонь к груди. — За мою шайку неотесанных бродяг.
Он привязал Ашру рядом с другими лошадьми и ласково потрепал ее по шее, когда та опустила голову к струям ручья.
Я все еще неловко сидела верхом, и от этого резкого движения меня мотнуло вперед. Инстинктивно выбросив руки, я успела удержать равновесие — но новый взрыв хохота у костра уже раскатился по поляне.
Сгорая от жгучего стыда, я попыталась перекинуть ногу, чтобы спрыгнуть на землю самостоятельно, но Эдрик уже стоял рядом.
Он тихо рассмеялся — глухо, бархатно, с легким весельем. Его ладони обхватили мою талию, и прежде чем я успела возмутиться, он с легкостью снял меня с седла, будто я не весила вовсе ничего. Прикосновение было бережным, осторожным. Он не разжимал рук, пока обе мои ноги твердо не встали на землю. И даже тогда… его пальцы задержались на моей талии на долю секунды дольше положенного.
Или, быть может, мне это лишь почудилось.
Я подняла глаза — и тут же пожалела об этом. Его лицо оказалось слишком близко, а обжигающие синие глаза впились в меня со все тем же невыносимым спокойствием, словно он читал каждую паническую мысль, метавшуюся в моей голове.
Я поспешно отшатнулась назад и едва не пересчитала носом корни.
Очень ловко. И донельзя величаво.
Эдрик расплылся в улыбке, но промолчал. Подойдя к деревянной бадье, до краев наполненной водой из ручья, он присел и плеснул ледяной влаги себе в лицо, выдохнув с тихим наслаждением. Кровь все еще запекалась на тыльной стороне его ладоней — кровь погибшего друга, — и он тщательно смыл ее, а затем провел мокрыми руками по волосам, зачесывая их назад. Отсветы пламени заиграли на влажных золотых прядях, обнажив высокий лоб; от этого его глаза вспыхнули еще пронзительнее. Точно два осколка сапфира, объятые огнем.
Я силой заставила себя отвести взгляд, едва позади раздался топот копыт: кто-то во весь опор несся по той же тропе, по которой мы только что уходили.
Из ночной тьмы вылетел рослый, широкоплечий всадник на гнедом жеребце, чья лоснящаяся шкура блестела полированным красным деревом в свете костра. Я узнала его. Тот самый бородатый воин с узлом на затылке — вестник, ворвавшийся в обеденный чертог с новостью о пропавшем дозорном. Сейчас он выглядел не менее грозно: насупленный, взъерошенный ветром.
Не дожидаясь, пока конь окончательно замрет, он на ходу соскользнул из седла, мягко и выверенно приземлившись прямо перед Эдриком; тугие мышцы вздулись под кожей, когда он одной рукой осадил поводья.
— Ты оторвался от меня, — пророкотал он глухим, надтреснутым басом.
Ухмылка Эдрика стала шире. Он поднял палец:
— Эдрик — один. Хэмиш — ноль.
— Это не смешно, — отрезал воин — Хэмиш, — с непроницаемым лицом.
— Умей проигрывать, — Эдрик со стуком хлопнул его по плечу, но великан даже не шелохнулся. С тем же успехом можно было колотить гранитную скалу.
Улыбка сошла с лица Эдрика в то же мгновение, едва он вгляделся в лицо соратника. Он отдернул руку:
— Насколько все плохо? Хэмиш?
Лицо Хэмиша потемнело:
— Плохо.
Эррол лениво подошел ближе, проверяя лезвие клинка подушечкой большого пальца:
— Что стряслось?
— Костерождённые прорвались в Тистру, — глухо бросил Эдрик. Молодой фейри, свежевавший кроликов, шумно втянул воздух; из-под шапки смоляных волос я заметила, что у него срезана половина уха.
— Хуже, — оборвал Хэмиш. — Тистра пала.
Эдрик тихо, сквозь зубы выругался. В костре с громким треском раскололось полено. Всякая тень веселья начисто стерлась с лиц мужчин.
— А Гиперия? — спросил Эдрик.
— Сгинула без следа, — отозвался Хэмиш.
— А гончая теней?
Сердце подскочило к самому горлу при упоминании Вейлана.
Взгляд Хэмиша тяжело опустился на меня. Глаза его отливали густым медовым янтарем — почти под стать выдубленной солнцем коже — и оставались пугающе неподвижными. В них не читалось осуждения, лишь холодный расчет. Из тех взглядов, под которыми кожа начинает чесаться от неловкости.
Он едва заметно качнул головой:
— Не знаю, — обронил он наконец и отвернулся.
Эдрик повысил голос, чтобы слова разнеслись по всей поляне:
— Гиперия держала в темнице Элоуэн, — он указал на меня рукой. — Она пришла из земель смертных. Из-за Завесы.
Тяжелая, вязкая тишина опустилась на лагерь туманом. Каждый воин повернулся ко мне; во взглядах замелькали изумление, недоверие и нечто, близкое к священному оцепенению.
Затем вперед шагнул рыжеволосый фейри, собиравший хворост; охапка сухих сучьев покоилась у него на руках. На его шее болтался кожаный шнурок, унизанный крупными, блестящими клыками. Мне не хотелось даже думать о том, из чьих пастей он их вырвал. Огонь очертил его жилистую фигуру, заиграв на острых скулах и тонких губах, искривленных в презрительной усмешке.
— И ради этого ты рисковал всеми нами? — заговорил он с клокочущей, злой обидой. — Ради этого гибли наши братья? Ради тощей смертной девки с той стороны Завесы? — Он сплюнул в пыль под ногами.
В одно мгновение Эдрик стоял подле меня. В следующее — сучья и сушняк брызнули во все стороны, когда Эдрик со всего маху впечатал рыжего спиной в древесный ствол, так что сапоги того повисли над землей. Дым зашипел там, где пальцы верховного владыки впились воину в горло; в воздухе запахло паленой плотью.
— Еще раз посмеешь раскрыть пасть в таком тоне, — глухо прорычал Эдрик, наклонившись так близко, что их носы едва не соприкоснулись, — и я собственноручно спущу с тебя шкуру до самых костей, Севриен.
Севриен зашелся хрипом, судорожно вцепившись пальцами в запястье Эдрика; его подбитые железом носки сапог бессильно скребли по коре.
Затем Эдрик разжал руку.
Севриен рухнул на колени, заходясь лающим кашлем и прижимая ладонь к багровым, сочащимся жаром волдырям на шее — ожог безошибочно повторял форму чужой пятерни. Он не смел поднять на меня глаз. Ни один из них не смел.
— Если у кого-то еще остались сомнения, — отчеканил Эдрик, и голос его хлестнул плетью, — самое время высказаться. Как ваш правитель, я всегда готов выслушать подданных. — Его ледяной взор окинул поляну: — Но я не гарантирую, что услышанное придется мне по вкусу.
Гробовое молчание. Казалось, даже пламя за нашими спинами стало потрескивать тише, боясь привлечь к себе его гнев.
Эдрик встретился со мной взглядом. Лицо его вмиг разгладилось, утратив свирепость, а голос прозвучал куда мягче:
— Прошу прощения, — он потер затылок, виновато улыбнувшись мне. — Подобное больше не повторится.
Рыжий согнулся, с желчным видом подбирая разлетевшиеся ветки; движения его были деревянными и полными затаенной злобы, но взгляда он больше не поднимал.
— Сегодня ночуем здесь, — Эдрик расстегнул перевязь и бережно опустил ее на бревно. Движение обнажило смертоносную россыпь клинков в ножнах, тускло мерцавших в отсветах костра. Ворот его рубахи распахнулся шире, выставляя напоказ точеную стать груди. Выглядело это до того намеренно, слишком вызывающе расстегнуто, чтобы сойти за случайность или оплошность. Этот вид притягивал взор с непристойной легкостью. Мой взор. — Выступаем с первыми лучами.
Он прошел мимо меня, не задерживаясь, и опустился у огня. Воин, жаривший кроликов, протянул ему деревянный вертел; Эдрик впился зубами в мясо, и жирный сок потек по его подбородку, пока он жевал с жадной, дикой ненасытностью. То, как он ел — первобытно, хищно, — заставило жар предательски поползти вверх по моей шее. В этом не должно было быть ничего греховного. Но было. Он слизнул жир с губ. Я силой заставила себя отвернуться.
Я неловко переступила с ноги на ногу, не зная, куда себя деть. Ноги мелко дрожали после долгой скачки; бедра ломило в тех местах, где, как мне казалось, мышц отродясь не водилось. Ломота расцветала внутри ядовитыми цветами, тело отзывалось болью на каждый шаг.
Хэмиш стреножил коня и тяжело опустился рядом с Эдриком, извлекая из потайных карманов сбруи ножи и один за другим принимаясь полировать лезвия. Остальные молча вернулись к своим делам: ели, проверяли оружие, в напряженной чуткой тишине вглядывались в темнеющий подлесок. Севриен с глухим стуком сбросил дрова у огня и сел на корточки, подкармливая пламя сучьями; отсветы плясали по его угрюмому лицу.
Сделав нерешительный шаг к теплу костра, я подала голос:
— Мы и впрямь собираемся ждать до утра? — Я с опаской покосилась на обступившую нас чащу: деревья во тьме изгибались диковинными чудовищами.
Эдрик оторвался от еды. Хэмиш проследил за его взглядом.
— Костерождённые могут… — начала я.
— Выступаем на рассвете, — твердо повторил Эдрик, опуская вертел на колено. — Сейчас отдых, а затем держим путь к границе.
— К границе? — эхом отозвалась я, не понимая.
В его глазах заплясали отблески костра:
— Во Двор Камня.
Ледяная волна дурного предчувствия медленно прокатилась по позвоночнику. Что-то в его интонации заставило сердце испуганно споткнуться. На меня накатила страшная уверенность: я уже знаю, что он скажет дальше. Я поняла все превратно. Я была непроходимой дурой.
— Но ведь Завеса… — прошептала я.
— Мы бесконечно далеки от Завесы, — отрезал Эдрик с сухим равнодушием, а затем оторвал еще один кусок мяса и принялся медленно, с расстановкой жевать.
Желудок скрутило судорогой.
— Но… — выдавила я пересохшим горлом. — Ты же обещал отвезти меня домой.
Глаза Эдрика снова скрестились с моими, и на сей раз в них не осталось ни крупицы прежнего тепла.
— Обещал, — ровно произнес он. — Но я ведь не уточнял, в чей именно дом… не так ли?

Вы пропустили