Джорджия Парри «Кровь Перворождённых» Глава 17
— Эл? Ты в порядке?
— Не смей меня так называть.
По правде говоря, я сама не знала, в порядке ли я. Ничего во мне не было в порядке. Казалось, глубоко внутри что-то треснуло и продолжало раскалываться на части — бесконечно, безжалостно. Весь мир сорвался с петель, словно я блуждала в чужом безумном кошмаре. Будто все это происходило не со мной, не могло быть правдой.
Разве смогу я вообще когда-нибудь прийти в себя?
Ведь все те смерти… каждая оборванная жизнь, каждое оскверненное тело, каждый захлебнувшийся крик, пожранный Тарниксом и его костерождёнными… во всем была моя вина. Не потому, что я совершила злодейство, подвиг или хоть что-то намеренно. Лишь потому, что я существовала. Жила и дышала.
И это жгло куда страшнее, чем осознание себя злодейкой. Злодей по крайней мере совершает выбор, и последствия этого выбора служат цели.
А я? Я просто появилась на свет — и теперь весь мир расплачивался за это сполна.
Дрожа под плащом, я плотнее запахнула его на груди и отвернулась к темноте. Эдрик заметил движение и счел его дрожью от холода. Мгновение спустя мягкая волна жара коснулась моей спины, медленно растекаясь от затылка до самых кончиков пальцев ног. Мне следовало поблагодарить его за чуткость. Но я промолчала.
Вместо этого я возненавидела его еще сильнее. Это тепло казалось очередной западней, изощренной, бесшумной манипуляцией. Он не помог мне — во всяком случае, не так, как клялся. Он втерся в доверие лишь затем, чтобы сплести из него поводок. Я была глупой зайчихой, беззаботно скачущей по тропе, пока силок не захлестнул горло намертво.
Он лгал мне в глаза.
И теперь я оказалась еще дальше от Завесы, еще дальше от дома, брошенная посреди чужого мира — полного чудовищ и колдовства, сути которого я едва могла коснуться разумом. А горше всего было то, что я была вынуждена полагаться на него. У меня не оставалось иного выбора, кроме как зависеть от того самого существа, которое отобрало мой единственный шанс на свободу.
И этого я не могла ему простить.
Я имела полное право на эту ярость. Но даже когда эта мысль обожгла грудь, я понимала — отчетливо понимала, — что в моей злости не было ни чистоты, ни правды. Она была щитом. Ширмой, прикрывавшей то, что бушевало на самом дне.
Гнев был лишь верхушкой айсберга. Под ним меня заживо хоронили вина и слепой ужас. Они вздымались внутри сокрушительным приливом — неуправляемым, удушливым. Я едва могла дышать под их неподъемным гнетом.
— Элоуэн? — едва слышно позвал Эдрик.
Я не ответила.
Я просто лежала во тьме, тщетно пытаясь разогнать мысли, кружившие в голове бесконечным хороводом. Рядом со мной Эдрик вздохнул и сбросил край парусины. Вскоре его дыхание выровнялось, стало глубоким и мерным. Он уснул.
Я подумала о том, не сбежать ли прямо сейчас.
У кромки леса послышался приглушенный зевок — должно быть, Эррол, — и размеренная, мягкая поступь дозорного. Быть может, Эдрик спит достаточно крепко и ничего не заметит? Быть может, я успею уйти далеко в чащу, прежде чем они хватятся беглянки? Быть может, мне стоит вонзить в него сталь прямо сейчас — вытащить отравленную шпильку из волос и вогнать ему в глотку, пока весь лагерь погружен в сон?
Строя планы побега от очередного пленителя, я сама не заметила, как провалилась в забытье.
Я соскользнула в бездну. Но та никуда не вела и никого мне не явила. Я была одна. И пустота, казалось, умиротворенно плескалась у самых границ моего сознания. Она льнула к чужому теплу, словно сворачивалась клубочком в объятиях давнего друга.
Я проснулась рывком.
Магическое средоточие внутри натянулось струной — резко, до предела, выдернув меня из сна, словно от удара молнии. Глаза распахнулись в темноту.
Что-то было не так. Я поняла это мгновенно.
По ту сторону кострища все еще спали воины. Малек и Эррол не шевелились, а Севриена и Никена на стоянке не было. Смена караула уже произошла. Настал черед второго дозора.
Я села — медленно, бесшумно, пока плащ едва слышно шуршал о мерзлую землю. Эдрик все так же лежал рядом, размеренно дыша во сне, ничего не ведая. Вокруг стоял полумрак, но уже не та глухая, удушливая чернота ночи. Край неба начал подтаивать: бледные, сизые полосы рассвета едва заметно проступали у горизонта.
Я вгляделась в деревья; чутье вопило об опасности.
Ни следа Севриена. Ни намека на Никена. А ведь им полагалось патрулировать границу стоянки.
Ветер тихо шелестел в узловатых кронах, заставляя ветви скрипеть и постанывать. Ручей неподалеку все так же звенел по камням — звонко, неутомимо, и этот звук казался оглушительным посреди всеобщего затишья.
Лошади замерли как вкопанные, навострив уши, напряженные и настороженные до предела. Они вглядывались в чащу — недвижные, чуткие, словно тоже почуяли неладное.
На другом конце поляны шевельнулась тень. Хэмиш.
Он осторожно приподнялся, плечи его окаменели. В предрассветных сумерках лицо великана казалось осунувшимся, тревожным. Перехватив мой взгляд, он поднес палец к губам — безмолвный, не терпящий возражений приказ: тишина.
Хэмиш бесшумно подался вперед и тронул Малека за плечо. Фейри проснулся в то же мгновение. Ни моргания спросонья. Ни единого вопроса. Он стремительно поднялся на ноги и вперил немигающий взор в лесную чащу.
Они вслушивались.
Во что — я не могла разобрать. Не было слышно ровным счетом ничего. Ни насекомых. Ни птичьих трелей. Даже сухой лист не шуршал, ни одна мелкая зверушка не копошилась в подлеске. Абсолютная, могильная тишина, от которой звенело в ушах.
Что они улавливали такое, чего не слышала я?
Малек повернулся и легкими толчками разбудил остальных. Один за другим воины открывали глаза и бесшумно вставали на ноги. Никакой дремоты, ни тени колебаний. Каждый двигался с выверенной, привычной точностью. Напряженные. Собранные. Невидимки. Они потянулись к оружию — медленно, расчетливо, не издав при этом ни малейшего бряцания стали.
Что происходит?
Хэмиш выпрямился во весь рост, столь легкий и беззвучный, что вполне сошел бы за одну из теней Вейлана. Призраком он скользнул через поляну — и, как я с изумлением поняла, направлялся вовсе не ко мне, а к Эдрику.
Он опустился на корточки рядом с ним, но глаза Эдрика распахнулись еще до того, как пальцы Хэмиша коснулись его плеча.
Они не проронили ни звука. Лишь нечто промелькнуло между ними — безмолвный обмен взглядами, которого я не понимала: казалось, они одновременно слушали темноту и вели разговор без слов. И по-прежнему — ни единого шепота.
Будто весь лагерь внезапно онемел.
Я приоткрыла рот, собираясь спросить, в чем дело…
Ладонь Эдрика намертво запечатала мне губы прежде, чем сорвался хоть звук. Вторую руку он вскинул вверх, прижав указательный палец к собственным губам; в синих глазах полыхнула лютая ярость предостережения.
Молчи.
Он потянулся к кинжалу, заткнутому за пояс спереди. Мой взгляд невольно проследил за движением его руки — и застыл. Рубаха задралась во сне, обнажая полоску загорелой кожи и четкие, точеные линии паховых связок на бедрах, прямо между которыми покоилась рукоять клинка.
Я торопливо отвела глаза, но было поздно. Он поймал меня. Несмотря на опасность, рыскавшую вокруг стоянки, на его лице мгновенно расцвела та самая невыносимая усмешка — и он подмигнул мне. Подмигнул!
Видят боги, мне следовало зарезать его этим самым кинжалом, пока он спал без задних ног.
Он извлек клинок из ножен медленно, с филигранной осторожностью — и мне даже свет не требовался, чтобы понять, что это за оружие. Железный кинжал. Я онемела от шока: в голове не укладывалось, что верховный владыка фейри спал с куском смертоносного железа, засунутым прямо за пояс штанов.
Единым текучим движением Эдрик поднялся на ноги. Внезапное исчезновение его тепла ударило по мне ледяной водой, начисто сдирая жар с кожи.
Остальные уже стояли наготове, сжимая в руках оружие; клинки тускло поблескивали в мутных сумерках рассвета. Эдрик подал беззвучный знак рукой, и воины один за другим растворились среди стволов, бесшумно исчезая во мраке бесплотными призраками.
Затем он повернулся ко мне. Я посмотрела снизу вверх — и не узнала его.
Самодовольный, несносный наглец испарился без следа. Мужчина, возвышавшийся надо мной, был холодным, закаленным в боях полководцем. Верховным владыкой. Резкий разворот челюсти, сжатые в нить губы, сталь в прищуренных глазах — от его суровой мощи перехватывало дыхание.
Тонкая льняная рубаха льнула к телу — слишком легкая для этой стужи, но холода он словно не замечал вовсе. Он стоял, широко расставив ноги, сжимая железный клинок в твердой руке, готовый к схватке до последнего вздоха.
Он ткнул пальцем в меня. А затем указал на землю.
Сиди здесь.
Безмолвный приказ. Взгляд его синих глаз красноречивее любых слов давал понять, насколько он был серьезен.
Он еще раз прижал палец к губам.
Затем развернулся и бесшумно скользнул в лесную чащу вслед за остальными — мягко, текуче, по-хищному. Я не услышала даже шороха его шагов.
И осталась одна.
Я плотнее запахнула плащ на плечах; сердце колотилось в горле, дыхание срывалось облачками белого пара в предрассветную стужу. Я всматривалась в подлесок, но мгла за пределами поляны стояла плотная, непроницаемая. Деревья высились немыми стражами, ветви застыли — казалось, даже сама пуща затаила дыхание.
Тишина была слишком глубокой. Пугающе противоестественной.
Я чувствовала себя голой. Маленькой. Беззащитной.
Неужели Эдрик и впрямь бросил бы меня здесь на произвол судьбы, будь опасность у самого порога? Неужели бросил бы?
Сомнение ядовитой иглой кольнуло сердце. Быть может, все, что он выказывал, — каждый намек на защиту, — было лишь очередной маской? Очередным мимолетным капризом? Он менял настроения, точно погоду: от палящего зноя к ледяному равнодушию без малейшего предупреждения.
Морозный воздух щипал кожу, но я едва замечала стужу. Меня душил страх.
А затем…
Одна из лошадей тревожно заржала.
Прежде чем я успела моргнуть, исполинская тень с грохотом вырвалась из темноты.
Огромнее любого смертного мужа, она неслась комком вздутых жил и чешуи — с чудовищной скоростью и смертоносной грацией. Ее шкура была грубой, пятнистой, сотканной из бледных рептильных пластин, ловивших редкие отблески рассвета, сочащиеся сквозь листву. Там, где полагалось быть глазам, натянулись толстые, белесые складки кожи — наглухо закрытые, слепые глазницы.
Безгубая пасть распахнулась зияющим провалом, обнажая ряды и ряды бритвенно-острых клыков. Уши представляли собой не более чем крошечные точечные отверстия по бокам черепа, чутко подрагивавшие от малейшего шороха. Длинные мускулистые лапы почти касались лесной подстилки, каждая венчалась тремя загнутыми когтями, похожими на обсидиановые серпы. Задние лапы — мощные, скрученные пружинами чистой силы — вынесли чудовище из-за деревьев смазанным вихрем.
Оно обрушилось на лошадь точно сокрушительный молот.
Кобыла истошно взвизгнула, когда тварь впилась в нее: когти полосовали глубоко и стремительно, с кошмарной легкостью взрезая плоть и мышцы. Брызнула кровь. Пар повалил от растерзанного тела, когда внутренности хлынули на мерзлую землю.
Остальные кони забились на привязи, в слепом ужасе вставая на дыбы. Но чудовище даже не шелохнулось. Оно припало к дергающемуся трупу, вонзив клыки прямо в брюхо: жадно пожирая, раздирая, заглатывая дымящиеся куски.
Я не смогла сдержать сдавленный стон, вырвавшийся из горла.
Тварь замерла.
Медленно она подняла окровавленную морду. Кровь лоснилась на зубах и подбородке, струями стекая по бледной груди. Лошади вокруг бились в истерике, но зверь словно не замечал их. Перешагнув через растерзанную тушу, он повернулся в мою сторону.
Морда качнулась влево, затем вправо — прислушиваясь.
А затем зверь шумно потянул носом воздух.
Он двинулся ко мне: шаг за шагом — медленно, тяжело, раскачивая головой из стороны в сторону, словно маятник.
Слеп. Он меня не видел.
Но он услышал меня. Знал, где я примерно нахожусь. Зверь снова замер — абсолютно неподвижно, поджидая новый звук. Выжидая, пока я не выдам себя.
Где Эдрик? Где его воины?
Чудовище вновь поползло вперед; когти с сухим хрустом крошили палые листья под тяжелыми лапами. Наступив на чей-то брошенный спальник, оно тут же опустило морду, обнюхивая ткань, жадно втягивая запах долгими, влажными вдохами. Челюсть слегка отвисла, слюна тягучими нитями свисала с клыков.
Затем зверь вскинул голову и двинулся дальше. Ближе. Он перешагнул остывшее кострище и взял курс прямо на меня.
Три прыжка. Не больше.
Оно снова остановилось, пробуя воздух на вкус, а затем резко дернуло головой вбок — словно далекий шум на мгновение привлек его внимание. Впадины слуховых отверстий сжались. Тварь слушала.
Я судорожно зажала рот трясущейся рукой; слезы безудержно катились по щекам. Я не смела дышать. Не смела издать ни звука. Сделай я хоть шорох — и оно найдет меня. И тогда…
Очередной шаг. Еще ближе.
Оно было уже почти надо мной. Оставаться на месте нельзя. Нужно двигаться.
Но я все еще была укутана в этот проклятый богами спальник: каждый дюйм парусины грозил стать предателем. Я ни секунды не сомневалась, что даже малейшего шелеста ткани хватит, чтобы подписать мне смертный приговор.
Медленно, дюйм за дюймом, я стянула край брезента с груди. Быть может, удастся отползти назад, ровно настолько, чтобы…
Пальцы наткнулись на что-то гладкое и холодное.
Камень. Величиной примерно с куриное яйцо — твердый, увесистый, округлый. Пальцы инстинктивно сомкнулись вокруг него, пока в ушах набатом гремел пульс.
Я не знала, смогу ли зашвырнуть его достаточно далеко. Или достаточно бесшумно замахнуться. Но это был мой единственный шанс.
Отведя руку назад, я изо всех сил метнула камень через всю поляну. Он с сухим стуком врезался в древесный ствол, эхом раскатившись по звенящей тишине.
Морда чудовища мгновенно метнулась на звук; тварь сорвалась в броске — размытая вспышка чешуи и вздутых жил, прыгнувшая на стук.
Я кубарем вывалилась из спальника, больше не заботясь о шуме. Я просто бежала: ноги скользили по гнилой листве, хриплый воздух со свистом рвался из груди. Позади раздался пронзительный визг — нечеловеческий, полный слепого бешенства. Тварь поняла, что ее провели.
Я рванула к деревьям, но не успела. Земля позади содрогнулась от тяжелого удара: чудовище приземлилось прямо за моей спиной.
Зацепившись носком за корень, я со всего маху рухнула ничком. Боль обожгла колени и ладони. Перевернувшись на спину с бешено колотящимся сердцем, я увидела, как пасть летит прямо к моим ногам.
Я вслепую ударила ногой и угодила пяткой прямо ему в морду. Зверь отпрянул с резким визгом. Озверев, он поднялся во весь исполинский рост и оскалился, занося изогнутый серп когтя, чтобы растерзать меня в клочья.
И тут…
Влажный, сокрушительный треск. Брызги крови.
Тварь качнулась назад: толстый арбалетный болт по самое оперение вошел ей в висок. Она покачнулась — и бесформенной грудой рухнула на лесную подстилку.
Я судорожно ловила ртом воздух, колотясь в неудержимой дрожи; легкие хватали холод слишком жадно. Перевернувшись на живот, я попыталась отползти прочь, пальцы скользили по сырому перегною. Я не знала, куда ползу… лишь бы подальше отсюда.
Тяжелые сапоги с глухим стуком опустились прямо передо мной.
Я замерла на месте.
Подняв глаза, я увидела огненно-рыжие волосы, вспыхнувшие в мутном свете утра. Севриен.
Он возвышался надо мной, небрежно опустив арбалет вдоль бедра; за плечами висел колчан. Лицо его оставалось невозмутимым, а тонкие губы кривились в ленивой, самодовольной усмешке.
— Какая досада, — протянул он ровно настолько громко, чтобы я услышала каждое слово. — А я-то думал, что на этот раз промажу. — И перешагнул через меня, направляясь к поверженному зверю.
Не в силах унять крупную дрожь, я смотрела, как Севриен запустил руку в распахнутую пасть твари, уперся сапогом ей в челюсть и обеими руками с хрустом вырвал длинный клык. Лишь сейчас до меня дошло, чьи именно зубы украшали кожаный ремешок на его шее.
С пугающе довольным видом он спрятал трофей в поясную суму, пока из чащи один за другим не начали появляться остальные воины.
— Отличный выстрел! — крикнул Эррол, склоняясь над массивной тушей. Я перехватила взглядом страшные рубцы на его лице и с тошнотворным ужасом подумала: уж не от такой ли твари они ему достались? Ухватившись за торчащий из черепа болт, он с силой выдернул его и отступил на шаг, когда свежая струя крови хлынула из раны. Ухмыльнувшись, он протянул железо Севриену; тот принял его с хищным, диким блеском в глазах.
На другом краю поляны я заметила Малека подле коней. Едва он подошел к ним, лошади успокоились, умиротворенные чем-то, исходившим от его рук. Он задержался, чтобы погладить Ашру по морде, прежде чем опуститься на колени рядом с павшим скакуном. Нахмурив брови, он с тихой скорбью положил ладонь на слипшуюся от крови гриву.
Тошнота накатила свинцовой волной — запоздалый удар пережитого ужаса. Я прижала ладони к лицу, отчаянно пытаясь отгородиться от всего этого: от Севриена с его зубами, от гогота Эррола, от удушливого смрада свежей крови… Воздуха не хватало. Сердце колотилось в ребра — бешено, слепо, неукротимо.
Мне не нужно было слышать шагов, чтобы знать, что он рядом. Я кожей почувствовала, как волна его тепла накрыла меня, когда он опустился на корточки у моего плеча.
— Эл?
— Не смей меня так называть, — пробормотала я, пряча лицо в ладонях.
Его пальцы коснулись моих, осторожно отводя руки в стороны. Когда я наконец подняла взгляд, в его синих глазах теплилась неподдельная, тревожная забота:
— Ты цела?
Я покачала головой: слова застряли в горле.
И все же его взор скользнул по мне с ног до головы, задерживаясь на плечах и коленях в поисках крови.
— Цела, — пробормотал он скорее себе, чем мне.
— Я знаю, что цела! — огрызнулась я. От этой резкости его брови удивленно поползли вверх.
— А ты сообразительная, — произнес он мгновение спустя. — Швырнуть камень — это было умно.
Я лишь молча уставилась на него.
Эдрик слегка кивнул и добавил:
— Чисто… на будущее. Если бы ты продолжала двигаться плавно, раск мог бы и не взять твой след. Он ведь слеп, знаешь ли. Охотится исключительно на слух. А ты подняла слишком много шума, когда бросилась бежать.
У меня отвисла челюсть. Ярость взметнулась в груди — мгновенная, обжигающая:
— Ты все видел?!
Он кивнул с абсолютным, невозмутимым спокойствием.
— Ты наблюдал за мной?!
— От начала и до конца, — отозвался он с полнейшей беззаботностью. — Тебе не о чем было беспокоиться.
— Не о чем беспо… — я осеклась, задыхаясь и мелко дрожа, но уже вовсе не от страха. — Ты оставил меня здесь! Одну!
Он моргнул, искренне сбитый с толку:
— Что? — переспросил он так, будто действительно не понимал сути моих претензий.
— Что?! — передразнила я, повышая голос: — Ты меня бросил!
— Я же показал тебе, как себя вести! — Он шутливо защитился жестом: прижал палец к губам, затем ткнул в землю — повторив в точности те же знаки, что подавал перед уходом. Словно эта нелепица хоть что-то объясняла.
Глухой, яростный рык вырвался из моего горла: шагнув вперед, я со всей силы толкнула его в грудь. Не удержав равновесия на корточках, он с глухим кряхтением плюхнулся на спину, успев опереться на локти.
Воины вокруг покатились со смеху. Даже сам Эдрик рассмеялся — легко, без тени обиды, и от этого смеха ярость внутри полыхнула еще ярче.
Запутавшись в полах плаща, я кое-как поднялась на ноги; колени подгибались от отступающего адреналина. Эдрик тоже вскочил единым текучим движением, преграждая мне путь:
— Ну полно дуться, — он протянул руку, стряхивая сухие листья с моего плеча. Я зло дернулась в сторону. — Ты отлично справилась.
— Пошел прочь с дороги, — прорычала я.
Он беспечно пожал плечами:
— По крайней мере, теперь ты готова.
— Готова к чему?
Эррол, прочесывавший взглядом кромку леса позади меня, ответил вместо него:
— Это был всего лишь один из трех.
Слова ударили под дых.
— Один из трех? — тупо повторила я, не понимая смысла.
Я обернулась к Эдрику. Тот сумрачно кивнул:
— Раски охотятся тройками.
Ледяная игла ужаса прошила внутренности:
— Тройками? — беспомощно выдохнула я.
— Две самки, — он поднял пальцы. — И один самец.
— Мечта любого мужчины, — осклабился Эррол. — Ну… кроме Малека.
Воины снова хрипло гоготнули, но их взгляды уже вернулись к чарующей тьме подлеска, а пальцы легли на рукояти клинков. Малек лишь покачал головой, оставив шутку без ответа.
— Самца мы уложили, — Эдрик поддел тушу носком сапога.
— Тогда какого черта вы так шумите?! — зашипела я, срываясь на испуганный шепот. Я нервно оглянулась на деревья, ежесекундно ожидая, что из кустов вылетит новая тварь.
Эдрик чуть наклонил голову набок:
— Слышишь?
Я замерла, напрягая слух до боли. Но речь шла вовсе не о хищниках. До меня дошло почти сразу.
— Птицы. Насекомые. Лошади, — негромко пояснил он.
И он был прав. Я не замечала этого в панике, но лес снова ожил. В ветвях звенели птичьи трели. Жужжала мошкара. Даже кони заметно успокоились — тихо всхрапывали и лениво били копытами по сырой земле.
— Да… — выдохнула я.
Эдрик кивнул:
— Тревогу нужно бить тогда, когда вокруг воцаряется мертвая тишина. Вот тогда раски рядом. — Он ободряюще улыбнулся мне уголком рта, но я не ответила на улыбку.
— Где же вы, красавицы? — протянул Эррол с напускной игривостью, вглядываясь во мрак. Но его поза оставалась натянутой тетивой. Судя по всему, появление самца в одиночку было дурным, нетипичным знаком.
Эдрик окинул стоянку тяжелым взором:
— Где Хэмиш? И где Никен? — Он адресовал вопрос Севриену.
Севриен нахмурился, вглядываясь в заросли:
— Мы пытались увести выводок подальше от лагеря. Когда навалилась тишина, Никен двинул на север, чтобы оттянуть стаю на себя. А я заложил крюк назад, проверить поляну.
В эту самую секунду ветви в подлеске сухо затрещали; сердце мое едва не выскочило из груди. Воины вскинули руки на чистом рефлексе, наполовину обнажая клинки.
Из-за стволов показался Хэмиш.
Несмотря на свои исполинские размеры, он ступал поразительно плавно и бесшумно. Едва первые лучи зари коснулись его бороды, я увидела, как тяжело и горько сжаты его губы.
— Нашел, — бросил он единственное слово.
Одного взгляда на его лицо было довольно, чтобы понять: случилась беда. Эдрик мгновенно подобрался, вся его расслабленность слетела шелухой. Без единого слова он шагнул к Хэмишу, и оба скрылись в темнеющей чаще.
Остальные двинулись следом — с каменными лицами и напряженными плечами.
Оставаться одной я больше не собиралась ни за что на свете. Я поспешила за ними, едва поспевая за широким шагом мужчин. Малек приноровился к моей поступи, поравнявшись со мной плечом к плечу. Сущая мелочь: он не проронил ни слова и даже не взглянул в мою сторону. Но в этом молчаливом жесте читалась неподдельная чуткость. И я была искренне благодарна ему за нее.
Мы резко встали как вкопанные на приличном удалении от стоянки.
На замшелом поваленном бревне безвольно покоилось тело Никена.
Длинный рваный разрез перечеркивал спину его туники, обнажая рассеченную до мяса плоть. И там, среди багрового месива, ослепительно белел обнаженный хребет. Его позвоночник. Я застыла, не в силах оторвать взгляда. Всего несколько часов назад он был жив — сидел у костра, криво ухмылялся, свежевал кроликов… А теперь…
Внутренности оборвались. Все казалось дурным сном.
Эдрик застыл на месте; краска медленно сходила с его лица, пока скорбь перекраивала черты в пугающую, неузнаваемую строгость. В золотом утреннем свете тени залегли в резких изломах его скул, делая облик нечеловечески свирепым и величественным. Его губы приоткрылись, словно он хотел заговорить, но наружу вырвался лишь глухой, придушенный стон — надтреснутый звук непоправимой утраты, который казался совершенно чужим в его устах. Он прозвучал столь обнаженно и мучительно, что мне пришлось отвести глаза.
— Там, — Хэмиш указал рукой в чащу.
В нескольких шагах на земле распластался мертвый раск. Этот отличался от первого: его шкура отливала болотной зеленью с рыжими подпалинами, идеально сливаясь с лесным перегноем.
Эдрик тут же подошел к чудовищу, опустился на колено и выдернул клинок, торчавший из его бока. Лезвие тускло блеснуло в лучах зари.
Железо.
Он тяжело, надсадно вздохнул — в этом звуке сплелись бездонная тоска и вековое изнурение — и вытер сталь о ковер из влажного мха.
Хэмиш шагнул вперед, снял пустые ножны с пояса павшего Никена и протянул их своему предводителю. Эдрик молча принял их, закрепил потертую кожу на собственной перевязи и бережно вернул клинок соратника на место.
Хэмиш наклонился ближе, и мужчины заговорили — тихо, отрывисто, вполголоса. Слов я разобрать не могла, но видела, как дрогнуло лицо великана: сначала ошеломление, а затем нечто, до боли похожее на ледяной ужас. Едва Эдрик закончил фразу, Хэмиш выпрямился во весь рост и провел ладонью по щетине; кровь отхлынула от его щек. Видеть его — вечно невозмутимого, несокрушимого, как гранитная скала, — настолько выбитым из колеи было почти столь же жутко, как встретиться взглядом с самим чудовищем.
Эдрик повернулся к мертвому воину и подал знак остальным. Молча, без суеты воины выступили вперед, смыкаясь вокруг тела в неплотное кольцо. Не сговариваясь, каждый обнажил изящный ритуальный кинжал с золотой насечкой на рукояти, поймавшей первые лучи солнца.
Эдрик сделал первый шаг.
Единым плавным движением он полоснул лезвием по собственной ладони. Я судорожно втянула воздух, глядя, как на коже рубиновыми каплями набухает густая кровь. На долю секунды его взгляд метнулся ко мне — непроницаемый, темный.
А затем он снова опустил глаза на безжизненное тело у своих ног.
Один за другим остальные последовали его примеру, твердой рукой полосуя собственные ладони.
— Из пепла мы рождены, — выдавил Эдрик; крылья его носа яростно раздулись.
— В пепел возвращаемся, — глухим благоговейным эхом отозвался стройный хор голосов.
— Гори ярко, брат, — едва слышно прошептал Эдрик телу Никена.
Затем они разом протянули вперед кровоточащие руки. Тяжелые рубиновые капли окропили мертвеца — и в то же мгновение пламя взревело с такой яростной силой, что я инстинктивно отшатнулась назад. Языки огня взметнулись ввысь ослепительными, ненасытными вспышками, в считаные секунды пожирая плоть и одежду. Даже там, где я стояла, колючий жар костра нещадно впивался в кожу.
Спустя мгновения огонь угас так же внезапно, как и вспыхнул. От Никена не осталось ничего, кроме горсти пепла, тихо кружащегося на ветру, да тонких струек сизого дыма, таявших в утреннем воздухе.
— Выдвигаемся, — хрипло бросил Эдрик. — Собирайте лагерь. Едем к границе.
Он отвернулся от тлеющего пепелища и запустил пятерню в волосы. Порез на его ладони бесследно исчез: рана уже затянулась, оставив на коже лишь едва заметную розовую полоску.
Проходя мимо меня, он даже не повернул головы. Я молча последовала за ним.
Как и остальные воины. Они скользили по лесу призраками — бесшумные, выверенные, точно тени, лавирующие между стволами, в то время как я с треском продиралась сквозь низкие ветви и запиналась о коряги, точно неуклюжий кабан. Рядом с ними я чувствовала себя до нелепого нескладной, вопиюще смертной.
Шагая следом за Эдриком, я почти физически ощущала тяжесть его утраты, навалившуюся на его плечи подобно траурному плащу. Она исходила от него — глухая, сдержанная, но яростная. Я невольно задумалась, оплакивал ли он каждого своего воина с такой же щемящей болью. Точно так же, как Кирана Халвара, которого он сжег заживо, лишь бы не отдать на растерзание костерождённым?
Или Никен значил для него нечто большее?
Я вновь поймала себя на том, что разглядываю его: прямая, окаменевшая спина, каждый мускул туго натянут под тонким сукном рубахи. Скорбь высекла себя на его теле, сквозила в каждом его движении.
И в этот миг я оступилась. Нога намертво зацепилась за скользкий от мха камень, скрытый глубоко в подлеске, и я едва не полетела носом в грязь. Резкая боль прошила щиколотку; выровнявшись, я грязно выругалась себе под нос, пока краска стыда заливала лицо. Проклятые чувяки! Когда я подняла глаза, в ветвях надо мной что-то сухо зашуршало.
На соседнем дереве сидела птица; ее глянцевые черные перья ловили редкие блики света, пробивавшиеся сквозь полог крон. Она отрывисто, резко каркнула, сорвалась с ветки и бесшумно растворилась в темных недрах чащи.
Я не успела разглядеть ее глаз, но по спине все равно пробежал колючий холодок недоброго предчувствия. Вздрогнув, я прибавила шагу.
В лагере мужчины собирались быстро и слаженно. Скарба было немного: спальники, притороченные к седлам, пара походных котелков, распиханных по сумам, да оружие — проверенное и намертво закрепленное на перевязях. Мечи, кинжалы, арбалеты… все холодно поблескивало в лучах утренней зари.
Эдрик стоял возле Ашры, положив ладонь на ее гриву, и неотрывно глядел на противоположный берег ручья — взором, обращенным глубоко внутрь себя. Он не проронил ни слова. Даже не обернулся, когда его люди один за другим сели верхом и растворились среди деревьев, беря курс на запад. Они рассредоточились в тишине, бесследно растаяв в зарослях, точно привидения.
Где-то в чаще все еще рыскал один раск — где-то совсем рядом, — но лес не замер. Птицы продолжали перекликаться. Ветер тихо шевелил кроны. Раз Эдрик не выказывал тревоги, я решила, что и мне паниковать пока рано. Во всяком случае, не сейчас. Я могла дать ему время побыть наедине со своей скорбью.
Он расправил плечи, словно сбрасывая невидимый саван, и наконец повернулся ко мне. На поляне мы остались вдвоем.
И в то же мгновение сокрушенный горем мужчина, застывший над пылающим прахом соратника, исчез без следа. На его место вернулась привычная личина — наглая, спесивая, издевательская. Он смерил меня взглядом сверху вниз, и в глубине его синих глаз вновь заплясали невыносимые искры превосходства. Вся жалость, что еще теплилась во мне, испарилась в единый миг, сменившись непреодолимым желанием стереть эту ухмылку с его лица увесистой оплеухой.
Он нарочито похлопал ладонью по седлу — издевательски, с вызовом, — и внутри меня все сжалось. Каждая мышца ниже пояса взвыла от боли: бедра ныли, а тело ниже спины ощущалось так, словно по нему от души прошлись кузнечным молотом. Его ухмылка стала лишь шире — будто он кожей чуял каждую крупицу моих мучений и находил их чертовски забавными.
Зло скривившись, я прихрамывая поплелась к лошади, люто ненавидя себя за то, что нуждаюсь в помощи, и ненавидя его еще сильнее за то, что он прекрасно об этом знает. Он протянул мне руку. На кратчайшую долю секунды в голове вспыхнула безумная мысль: ударить. Прямо сейчас. Выдернуть шпильку из волос и вогнать ему в шею. Мы одни; остальные ушли вперед. Я могла бы оставить его истекать кровью в пыли, пустить Ашру в галоп и уйти на восток, обратно к Завесе.
Но прежде чем мысль успела оформиться в четкий план, его сильные пальцы уже сомкнулись на моей талии, легко вздергивая меня в седло. Момент был упущен.
Я стиснула зубы. Хватит бесконечно взвешивать. Пора действовать. Оставалось лишь молить богов о том, чтобы мне представился еще один шанс бежать до того, как мы пересечем границу Двора Камня.
Он взлетел в седло позади меня единым текучим движением — столь вызывающе грациозным, что это вызывало глухое раздражение, — и протянул руки мимо меня, перехватывая поводья. Его сильные руки взяли меня в надежное кольцо, и вопреки воле глубоко в моем магическом средоточии вновь что-то дрогнуло. Непрошеный, внезапный трепет, всколыхнувшийся внизу живота. Я усилием воли заглушила его.
Ашра тронулась вперед размеренным, мягким шагом. Никакого кентера. Никакой зубодробительной рыси. Лишь плавный ход, щадивший мою уязвленную гордость — и отбитое тело. До меня дошло: он намеренно берег меня, и хотя это было проявлением заботы… я не знала, как на это реагировать.
Он согревал меня всю ночь. Теперь молча облегчал тяготы пути.
Но ведь он же меня и похитил. Оставил одну на растерзание тройке чудовищ — пусть явилась лишь одна тварь, но он-то ждал нападения всех троих! И даже пальцем не пошевелил, когда раск бросился на меня, предоставив расправу Севриену. А Севриен, насколько я успела заметить, возненавидел меня с первого взгляда.
Так какую цену имели эти его мелкие милости? Что они значили?
Его доброта походила на огонек свечи посреди бури — мимолетный, ненадежный, готовый погаснуть от первого же порыва ветра. На каждый ласковый жест приходился другой, доказывавший, что для него моя жизнь не стоит ровным счетом ничего. Очередное напоминание о том, почему я не имела права верить ему ни на единый грош.
Как бы безопасно я ни чувствовала себя в его руках.
