Джорджия Парри «Кровь Перворождённых» Глава 16

Я сжала кулаки по швам, когда страшная истина захлестнула меня с головой.
— Ты солгал мне, — процедила я сквозь зубы.
— Я сказал, что отвезу тебя домой, — он слизал последние капли жира с большого пальца. — И я сдержу слово. В свой дом.
— Ты похитил меня! — задохнулась я от возмущения.
Воины у костра замерли на полувдохе; кто-то перестал жевать, кто-то застыл за чисткой оружия. Хэмиш продолжал мерно, размеренно водить оселком по стали — но я заметила, как окаменели его плечи. Эррол, укрытый полутенью, прищурился.
Эдрик вальяжно откинулся на одну руку, совершенно не обеспокоенный моей вспышкой, и небрежно швырнул обглоданную кроличью кость в огонь:
— Предпочла бы, чтобы я оставил тебя на растерзание костерождённым? Или, быть может, бросил в лапы Вейлану? Без меня ты была бы уже мертва.
Я шагнула вперед, дрожа от клокочущей ярости:
— Ты ничем не лучше! — зашипела я.
Улыбка сошла с лица Эдрика. Губы сжались в жесткую линию, скулы резко обозначились в неверном свете углей.
— Осторожнее, Эл, — произнес он с напускным, обманчивым спокойствием. — Есть черта, за которую не позволено заступать никому. Даже под моей защитой.
Эл.
Он уже смеет раздавать мне клички? Это переполнило чашу терпения.
— Защитой? — переспросила я, задыхаясь от презрения. — Ты хотел сказать: во владении.
Его глаза опасно сузились; воздух между нами накалился, точно готовое сорваться на волю дикое пламя.
— Ты дал клятву. Ты сказал, что доставишь меня к Завесе. И я требую, чтобы ты держал свое слово.
Голос его, когда он заговорил, отдавал могильным льдом:
— Нет.
Отказ хлестнул наотмашь, как удар по лицу.
— В тебе нет ни капли чести, — выплюнула я.
Он взметнулся на ноги единым смазанным движением — стремительным, ошеломляющим. Только что сидел на бревне — и вот уже нависает надо мной исполинской тенью, пока отблески огня чертят глубокие изломы на его лице. Шагнув ближе, он наклонился так, что его дыхание обожгло мою щеку. В его утробном, тихом рыке звучала почти интимная угроза:
— Если ты еще хоть раз посмеешь заговорить со мной в таком тоне на глазах у моих воинов — ты горько пожалеешь.
Он ждал, что я сожмусь. Отступлю, покорюсь, затрепещу перед его гневом. Но пламя предательства обожгло меня слишком глубоко, выжигая страх дотла.
— Ты мне не господин, — слова звенели от неистовой злобы. — И после того, что ты натворил, пожалеть придется именно тебе.
В его синих глазах что-то блеснуло. Изумление. Острый интерес. Восторг. Вспыхнуло — и тут же погасло без следа.
Он резко отвернулся, бросив одному из своих людей:
— Малек. Достань ей спальник.
Не проронив больше ни звука, он размашистым шагом вернулся к огню и тяжело опустился рядом с Хэмишем. Сквозь зубы он бросил ему пару неразборчивых слов. Хэмиш окинул меня бесстрастным взглядом и снова уставился в темноту.
Малек отвязал от седла скакуна скатанный кусок темной парусины и приблизился ко мне, держа сверток под мышкой. Он выглядел совсем юным: светлые пряди спутались от ветра и пыльной скачки, а в глазах теплился диковинный янтарный отсвет. Красивый той тонкой, породистой красотой, которая казалась почти девичьей — с мягким очертанием полных губ и точеными скулами. Он протянул мне спальный мешок.
Его губы тронуло сочувствие:
— Сядь к огню, — голос воина оказался бархатным тенором — спокойным, напевным. — Отогрейся, пока есть возможность. — Он ободряюще улыбнулся краешком рта, развернулся и неторопливой походкой направился обратно к костру, усаживаясь подле Севриена.
Я замешкалась, крепче сжимая полотно в руках. Больше всего на свете мне хотелось сорваться на бег — броситься в чащу и бежать сломя голову, пока ноги не откажут. Но сколько я успею отмерить шагов, прежде чем Эдрик настигнет меня?
Я бросила взгляд на кромку деревьев: непроглядный, чернильный мрак за стволами заставил внутренности сжаться от сосущей тоски. Как я вообще разгляжу дорогу в этой тьме?
Одеревенев от холода и бессилия, я обошла костер и опустилась на землю с дальней стороны. Достаточно близко, чтобы ловить жар углей, но подчеркнуто далеко от мужчин. Пламя ровно гудело, облизывая кожу плотным теплом, но в его ярости чудилось нечто противоестественное. Огонь горел ярче. Жарче.
Я невольно задумалась, не приложил ли к этому руку сам Владыка Пламени.
Я уставилась в костер, силясь не смотреть на него. Пытаясь заглушить мысль о том, что я просто шагнула из одной темницы в другую. Сменила одного тюремщика на другого. Я была так близка к спасению — почти на свободе! Если бы только я не наткнулась на Эдрика…
Смогла бы я выбраться?
Я вспомнила Завесу. Вспомнила все, что простиралось перед ней. Взглянула на свои туфли — нелепые тряпичные чувяки, созданные для дворцовых покоев, а не для лесной глуши. Ни теплой одежды. Ни припасов. Ни оружия. Скорее всего, я бы сгинула в лесу задолго до того, как добралась бы до границы.
И все же горечь поражения терзала сердце тупой, ноющей болью.
Я попыталась бежать, имея лишь свой нож…
Мой нож.
Взгляд мгновенно метнулся к перевязи Эдрика, брошенной на поваленное бревно. Вот он: белизна рукояти из кости фейри ловила отсветы пламени, вспыхивая червонным золотом. Сначала его отобрал Вейлан. Теперь он достался Эдрику. Я до боли стиснула зубы; ярость снова обожгла грудь.
Я окинула взглядом остальное оружие в перевязи: клинки поблескивали в полумраке костра — смертоносные, хищные, пугающе совершенные.
Внезапная догадка полоснула по нервам. По ту сторону огня за мной наблюдал Эдрик; уголок его рта кривился в знающей ухмылке, словно он заранее прочитал все, что я собиралась сказать.
И я все равно высказала это ему в лицо:
— Зачем ты добил того мертвого воина моим ножом, — я нахмурилась, глядя ему в глаза, — если сам был вооружен до зубов?
Его усмешка стала шире:
— Посчитал за благо разоружить тебя до того, как до твоей хорошенькой головки дойдут мои истинные намерения.
Я уставилась на него, задыхаясь от накатившей волны возмущения и омерзения. Желание швырнуть ему в лицо что-нибудь тяжелое было почти неодолимым.
Он покосился на бревно, протянул руку и неторопливо провел пальцем по резной костяной рукояти:
— Стоит ли мне поинтересоваться, где ты его раздобыла? — лениво обронил он. — Не каждый день встретишь клинок из кости фейри.
Перед глазами все застлало багровой пеленой:
— Это был подарок, — процедила я.
— О, премного благодарен, — бархатно протянул он, намеренно вывернув мои слова наизнанку. — Буду беречь его как зеницу ока.
Фейри с обрубленным ухом, разделывавший кроликов, глухо хохотнул себе под нос, не отрываясь от работы.
Я мысленно выругалась, упиваясь кровавыми картинами расправы. Я бы с превеликим удовольствием вонзила в него сталь, видит Бездна, вонзила бы! Было бы только чем.
Эдрик откупорил флягу и запрокинул голову; жилы на его горле натянулись, когда он сделал жадный глоток, а бронзовая кожа блеснула в свете костра. Утерев губы тыльной стороной ладони, он перебросил флягу Хэмишу; тот сделал скупой глоток и пустил ее по кругу. Когда она дошла до Малека, юноша молча протянул ее мне. Я даже не удостоила его взглядом. Я неотрывно буравила взглядом пламя, словно оно могло испепелить теснившиеся в голове мысли.
— Эл, — окликнул Эдрик нарочито ласковым тоном. Губы мои скривились в отвращении. — Есть хочешь?
Он полулежал на земле, опершись локтями о бревно позади себя, словно восседал на троне. Он устроился пугающе близко к самому огню: я ежесекундно ждала, что его рубаха вспыхнет, но жара он словно не замечал вовсе.
Он смотрел на меня взглядом, в котором сквозило неприкрытое веселье. Осознав, что сижу сгорбившись под плащом, точно испуганный ребенок, я через силу выпрямила спину.
— Не смей меня так называть, — выплюнула я. Его улыбка сделалась еще шире.
На вертеле осталась лишь половина тушки. Остальные воины уже насытились или доедали свою долю, с хрустом бросая обглоданные кости в угли. Эдрик вопросительно вздернул брови, ожидая моего ответа точно государь, перед которым обязаны ползать на брюхе. То, с какой непринужденностью он держался — словно предложить мне кусок мяса после похищения и грабежа было верхом королевского великодушия, — вызывало скрежет в зубах.
— Нет, благодарю, — отрезала я. — Я не голодна.
— Зря, горячее согреет нутро, — он склонил голову набок. Его синие глаза ни на миг не отпускали моих, словно вокруг костра больше не существовало ни единой живой души.
Я шумно фыркнула и плотнее запахнула плащ на плечах.
— Что ж, нам больше достанется, — пожал плечами Эдрик, голыми руками срывая остатки мяса прямо с раскаленного прута, будто жар не обжигал его пальцы. Он без труда разорвал тушку на куски и бросил своим людям.
Он продолжал буравить меня взглядом, пока жевал, и от этого становилось не по себе. Я честно пыталась делать вид, будто мне все равно, будто его взор не вгрызается под самую кожу, но в конце концов чаша терпения переполнилась:
— Что еще? — огрызнулась я.
— Тебе стоит умыться, — он обглодал косточку, а затем с громким хрустом расколол ее зубами.
Я изогнула бровь:
— Прошу прощения?
— Ты вся перемазана в крови, — бросил он с таким видом, будто говорил о самых очевидных вещах на свете.
Пальцы сами собой потянулись к лицу. Под подушечками я нащупала сухие, заскорузлые струпья; ладонь скользнула ниже, по шее, задев голую полоску кожи над воротом платья. Взгляд Эдрика неотступно проследил за этим движением, и я резко отдернула руку, чувствуя, как щеки вспыхивают густым румянцем.
— Со мной все в порядке, — буркнула я.
Он покачал головой:
— Обычно я говорю: воля твоя, — легкомысленно обронил он. — Но мы не можем позволить тебе ночевать в лагере, пока ты с ног до головы покрыта свежей кровью. В этих лесах рыщут твари, которые в два счета почуют ее запах. И явятся сюда.
Я воззрилась на него во все глаза. Он не выглядел обеспокоенным. Ни на единую крупицу. Я покосилась на кромку леса, на непроглядную тьму, плотной стеной подступавшую к границе света, и вздрогнула. Он усмехнулся — словно почувствовал эту дрожь кожей.
Поднявшись на ноги, я одеревеневшей походкой направилась к ручью. Каждая мышца в теле ныла после бешеной скачки, и мне приходилось бороться с собой на каждом шагу, чтобы не хромать и ступать ровно.
Проходя мимо лошадей, я мысленно послала им глухое проклятие.
Оказавшись у самой воды, я юркнула за куст, чтобы справить нужду, а затем подошла к стремнине. Вода черным шелком струилась по гладким камням, шепча о ледяной стуже еще до того, как я успела ее коснуться.
Ночной воздух обжег кожу, когда я сбросила плащ. Расстелив его на замшелом валуне и заранее пожалев об утраченном тепле, я опустилась на колени у кромки берега. Хоть я и приготовилась заранее, ледяная струя вышибла чувствительность из пальцев почти мгновенно.
Я судорожно ахнула, плеснув водой на шею и грудь: этот удар выбил весь воздух из легких. Затем пришел черед лица; щеки онемели в тот же миг. Зубы дробно застучали от лютой стужи, но я продолжала остервенело тереть кожу. Кровь упрямо въелась под ногти, забилась в складки между пальцами. Даже в полумраке, когда костер остался далеко позади, я отчетливо видела эту грязь.
Пока я отскребала ладони, неудержимо колотясь всем телом, перед глазами всплыли пальцы Бриаллы: как они перебирали мои волосы — мягко, бережно. Ее робкие улыбки. Живительное тепло ее рук, когда она исцеляла мои раны. И затем — дикий ужас в ее распахнутых глазах, когда костерождённый впился в ее плоть. Ее отчаянные крики, обращенные к Гиперии, которая бросила ее, даже не оглянувшись. Ее неистовая мольба к Элрише — мольба оборвать жизнь прежде, чем она обратится в чудовище.
Руки задрожали по причине, не имевшей ничего общего с холодом. Слезы хлынули из глаз — горячие, стремительные, оставляя ледяные следы на ветру.
Прерывисто вздохнув, я силой затолкнула воспоминания вглубь себя. Не сейчас. Только не сейчас.
Нужно сосредоточиться. Я не имела права захлебнуться в жалости к себе или утонуть в горе. Не здесь. Не тогда, когда передо мной стоял Эдрик, а за спиной рыскали твари. Скорби придется подождать.
Сперва нужно сбежать. Снова.
Эдрик забрал мой нож. Я была безоружна, беспомощна, окружена чужаками в чужом, враждебном мире. Если бы только у меня было оружие… Хоть что-то, чем можно защитить свою жизнь.
Волосы растрепались, спутавшись и заскорузнув от засохшей крови и грязи. Когда я наклонилась, пряди упали на лицо. Я протянула руку, чтобы смахнуть их со лба, — и судорожно вздохнула.
Пальцы задели твердый наконечник, и кожу обожгло болью.
Дыхание перехватило. Ну конечно же! Моя шпилька.
В кровавом хаосе бойни с костерождёнными я начисто забыла о ней. Полубезумный, нервный смешок сорвался с губ. Сердце подскочило к горлу, бешено набирая ход.
Я вооружена.
На острие шпильки застыло достаточно железного праха, чтобы убить. Я смогу вогнать ее Эдрику прямо в глотку — если застану его одного. Если мы снова окажемся в седле вдвоем, я смогу ударить его, столкнуть на землю и перехватить поводья. Верхом я держалась из рук вон плохо, но разберусь на ходу. Буду ориентироваться по солнцу. Завеса лежала к востоку от Тистры — значит, на восток. На восток, и гнать во весь опор.
Убить Эдрика. Скакать к Завесе.
Я справлюсь. В конце концов, мне уже приходилось убивать. Хладнокровно.
В памяти всплыло лицо Вейлана.
Тошнотворный узел вины сжался в животе. Я отравила его. Я сделала это собственными руками. Я выжидала удобный миг и довела дело до конца. Я подсыпала прах ему в бокал. Но воспоминание о том, как его тело билось в судорогах на полу, как кровавая пена сочилась сквозь губы, а половина лица обвисла безжизненной маской… от этого желчь подкатывала к горлу. Он умирал в страшных муках — муках, которые причинила ему я.
Я не была убийцей. Не была. Я не хладнокровная душегубка!
И все же… стоило мне вспомнить об Эдрике — о том, как он лгал мне в лицо, как умыкнул меня, обокрал… как глумился надо мной…
Внутри что-то натянулось, точно струна, готовая вот-вот лопнуть.
Быть может, я смогу сделать это снова.
Убить.
Хотя бы ради того, чтобы стереть эту проклятую ухмылку с его самодовольного лица.
Я устала — смертельно устала быть пешкой, устала чувствовать себя ничтожной и беспомощной в мире тварей, для которых моя жизнь была не дороже деревянной фишки на доске. Я не хотела быть здесь, не хотела учить их имена, постигать их законы или приспосабливаться к выживанию в этой чужой земле, залитой кровью и насквозь пропитанной магией. Я просто хотела вернуть то, что у меня отняли. Жизнь, которая была почти в моих руках. Рядом с Лори.
Боги, Лори…
Вейлан заслужил смерть, убеждала я себя. Он бы ни за что не отпустил меня на волю. Он скормил бы меня чудовищам Мойрайтэ — кем бы те ни являлись, — и все ради того, чтобы вызволить принца-монстра, завязанного узлом в складках Завесы. Чудовища столь же древнего и извращенного, как Тарникс, который вырезал мой род под корень и держал весь Элантис в тисках кровавого террора.
Ради свободы Вейлана необходимо было убрать с дороги.
А теперь на моем пути встал Эдрик.
И с ним тоже придется разобраться.
Так или иначе, если я хотела вырваться из этого кошмара, мне следовало научиться поступать так, как поступали фейри: пускать кровь первой и ни на мгновение об этом не жалеть.
Дрожа от озноба, я заставила себя подняться. Ступни онемели настолько, что я не представляла, как переживу эту ночь. Дыхание вырывалось изо рта призрачным паром, когда я обернулась, чтобы забрать плащ.
Эдрик сидел на валуне.
Я отшатнулась. Он держал мой плащ в руках, выглядя до омерзения расслабленным.
Я даже не услышала, как он подошел. Шум воды заглушил его шаги, или же я попросту слишком глубоко ушла в свои мысли. Как бы то ни было, от его внезапного появления сердце испуганно споткнулось.
Внутри что-то глухо взбрыкнуло при виде его силуэта. Я подавила этот порыв.
Он приподнял плащ с хитрой полуулыбкой на губах, словно намереваясь сам накинуть его мне на плечи.
Я вырвала ткань у него из рук — и снова вздрогнула, едва пальцы сжались на мягком сукне: плащ был горячим. Казалось, его только что сняли с огня.
Я резко вскинула голову. Эдрик лишь скрестил руки на коленях, наблюдая за мной с той самой невыносимой полуулыбкой, совершенно довольный собой.
— Не стоит благодарности, — произнес он, поднимаясь с камня с небрежной грацией, пока я неохотно куталась в тепло.
Я инстинктивно отступила на шаг назад, но не успела избежать его запаха — тлеющий янтарь, дождь на раскаленных камнях и едва различимый шлейф горьковатого дыма. Этот дух неотступно следовал за ним, точно тень.
Он приоткрыл было рот, собираясь что-то сказать, но осекся — передумал — и снова сомкнул губы. Затем мотнул головой в сторону стоянки:
— Ступай погрейся у костра. — И снова эта усмешка. Я уже начинала ее ненавидеть. — Последний шанс.
Я понятия не имела, что он имел в виду, но переспрашивать не стала. Просто круто развернулась на каблуках и зашагала обратно к остальным, плотнее запахивая плащ. Кто-то уже расстелил спальники — в том числе и мой, брошенный слишком близко к остальным. Оскорбленная до глубины души, я ухватила его за край и оттащила подальше от кучи, заранее скорбя об утрате чужого тепла, от которого только что отказалась.
Эррол проводил меня насмешливым покачиванием головы. Малек оторвал взгляд от костра:
— Ты куда это?
— Если я чего и не собираюсь делать, — огрызнулась я, — так это спать в вашем общем гнезде.
Малек пожал плечами и снова опустился на землю, скрестив длинные ноги и протянув ладони к огню:
— Твой выбор.
Я оттащила спальник еще дальше от костра. Отогнув край брезента, я попыталась забраться внутрь — и с досадой обнаружила, что он едва ли толще тяжелой простыни.
Его тень заслонила от меня свет.
— Что ты творишь?
— А на что это похоже? — огрызнулась я, натягивая край ткани до подбородка.
Он нахмурился:
— Ты же околеешь здесь до костей.
Я посмотрела на него снизу вверх; он возвышался надо мной каменным утесом.
— Ты всерьез ждешь, что я лягу спать вповалку с кучей незнакомых мужиков?
— Ничего с тобой не сделается, — уголки его губ предательски дрогнули, будто он был не в силах сдержать смешок. — Просто не ложись под бок к Эрролу.
— Я вообще-то все слышу! — крикнул Эррол с другого конца стоянки.
— Или к твоему закадычному дружку Севриену, — пробормотала я, указав подбородком на рыжего воина. Тот сидел, обхватив руками колени, и испепелял костер угрюмым взглядом. Багровые волдыри на его шее так и не сошли.
Эдрик лишь пожал плечами, ничуть не заботясь о глухой ненависти, кипевшей в глазах подчиненного:
— За Севриена не переживай, — бросил он. И снова посмотрел на меня: — Иди сюда.
— Нет, — отрезала я и легла на спину.
Он продолжал стоять надо мной, глядя сверху вниз. Несмотря на плащ и брезент, лежа у его ног, я вдруг почувствовала себя слишком раздетой, пугающе уязвимой. На его щеке дернулся желвак, после чего он развернулся и зашагал к костру.
— Слушайте все, — обратился он к воинам. Лагерь мгновенно затих, все взгляды устремились к нему. — До рассвета четыре часа. Два караула, по двое на каждый. Малек, Эррол — вы первые. Севриен, Никен, — он кивнул черноволосому воину, рассеянно почесывавшему обрубок уха, — вы вторые. Хэмиш, — Хэмиш поднял глаза, — отдыхай.
Воины молча кивнули. Малек и Эррол поднялись, перекидывая через плечи перевязи и пристегивая ножны. Я с тревогой наблюдала за тем, как они увешивают себя клинками: столько стали не брали с собой даже на самые опасные вылазки — даже охотники на заражённых никогда не носили на себе столько оружия.
— Держать ухо востро, — скомандовал Эдрик. — Не думаю, что костерождённые заметили нас, но это вовсе не значит, что заражённые не возьмут след. Если в этой темноте хоть ветка хрустнет — я хочу знать немедленно.
Воины снова молча кивнули. Эдрик в последний раз окинул взглядом лагерь.
— Ну что ж, — бросил он. — Гасите свет.
Огонь угас в единое мгновение, и тьма поглотила нас целиком.
Я горько пожалела о том, что улеглась поодаль от остальных. Признавать это было невыносимо — даже перед самой собой, — но пока я лежала, чувствуя, как мороз когтями впивается в тело и намертво оседает в костях, я готова была отдать все на свете за малейший намек на тепло. Холод наваливался со всех сторон: сверху, снизу, леденил кровь изнутри. Уснуть было решительно невозможно. Сама мысль об отдыхе казалась злой насмешкой. Глаза оставались распахнутыми настежь, зубы выбивали такую дробь, что, казалось, вот-вот раскрошатся.
Свернувшись калачиком на боку, я пыталась сжаться в комок, чтобы удержать хотя бы крохи тепла, которое еще способно было вырабатывать озябшее тело. Я натянула капюшон на самый лоб, засунула онемевшие ладони в подмышки — а затем в отчаянии сунула их между бедер в тщетных поисках спасительного жара.
Ночь вокруг стояла непроглядная. Зрение немного притерпелось к мраку — ровно настолько, чтобы различать смутные, подвижные тени чуть темнее остальной мглы, но тучи наглухо проглотили луну, не оставив ни полоски света. Я едва видела на десяток футов перед собой, не то что через всю поляну.
Время от времени до слуха долетал хруст листвы под подошвами сапог вдоль границы стоянки и негромкое покашливание — Малек и Эррол заступили в первый караул. Я не представляла, как они вообще ориентируются в чернильной темноте, хотя… у фейри чувства всегда были куда острее человеческих.
Затем донеслись звуки сна: мерное глубокое дыхание, глухое кряхтение, редкий храп и шорох тех, кто ворочался в своих постелях. По звукам они казались согретыми. Я — нет.
Я лежала, несчастная и продрогшая до костей, моля эту ночь поскорее закончиться и заклиная солнце подняться над лесом.
Едва слышный шорох прямо под боком заставил меня испуганно встрепенуться. Вскинув голову, я резко обернулась; пульс загнанно заколотился в висках.
Эдрик расстилал свой спальник вплотную к моему.
— Ну уж нет, к черту! — я оперлась на локоть.
Он даже бровью не повел:
— Только не говори, что ты не рада хоть какой-то компании в этой глуши, — промурлыкал он, устраиваясь рядом. Я услышала, как откинулся клапан парусины, и уловила негромкий шорох ткани, когда он забирался внутрь.
— Ни капли не рада, — огрызнулась я.
Он тихо фыркнул себе под нос.
— Я совершенно серьезна, — я села прямо. — Не знаю, что ты себе возомнил, но терпеть этого я не намерена.
— Да я же ничего не делаю, — отозвался он, и в его голосе зазвучала подчеркнутая, шутовская невинность.
Я открыла рот, собираясь хлестнуть отповедью, но он заговорил первым, вытянувшись на спине рядом со мной:
— Не усложняй. Просто ложись.
И тут я почувствовала это — тепло. Оно пробивалось сквозь плотную парусину спальника, сквозь мой шерстяной плащ, сквозь тонкое платье под ним, впитываясь под кожу ласковыми лучами солнца.
Я замерла; каждая клеточка моего существа разрывалась между гордостью и телом. Затем осторожно опустилась обратно на локоть… а после легла плашмя. Сперва я лежала деревянная, изо всех сил силясь не поддаваться наслаждению. Но это тепло… Боги, это тепло! Словно ты лежишь у самого очага — мягкое, непреодолимое, вытесняющее въедливую стужу из самых костей.
Он молчал, и я уже подумала, что он уснул.
Мало-помалу я позволила себе расслабиться. Веки мягко опустились, и я протяжно, с наслаждением выдохнула, утопая в волнах жара, струящихся от его тела, и позволяя себе не бороться с этим уютом.
А затем тишину вспорол его голос — низкий, до отвращения самодовольный:
— Получше?
Ему обязательно нужно было все испортить.
Его голова повернулась в мою сторону. Я не видела его лица — не по-настоящему, — но отчетливо слышала, как дрогнули его губы, растягиваясь в улыбке посреди темноты.
— Нет, — буркнула я холодно — и совершенно неискренне.
— Лгунья, — его горячее дыхание мазнуло по моему уху.
Я отодвинулась на дюйм в сторону:
— Уж чья бы корова мычала.
Он тихо, утробно рассмеялся; низкий рокот прокатился глубоко в его груди:
— А ты не такая, какой я тебя представлял.
Я нахмурилась в темноту:
— И какой же ты меня представлял?
Воздух между нами неуловимо переменился, будто он сболтнул лишнего. Его взгляд устремился к затянутому тучами небу. На вопрос он так и не ответил.
Я зашла с другой стороны:
— Чего ты от меня хочешь?
— Ты первая среди носителей крови Перворождённых, кто перешагнул Завесу с момента ее создания, — заговорил он неспешно, взвешивая каждое слово. — Если твоя кровь — причина увядания Завесы… если именно из-за нее пошли трещины, позволившие Тарниксу дотянуться до нас, то об этом захотят узнать абсолютно все. А эйдра… эйдра — редчайшая из валют. То, чего не существовало в мире целых три сотни лет. То, что считалось вымершим еще до того, как была выкована Завеса.
— Валюта?
— Рычаг давления — пожалуй, куда более точное слово.
Эти слова полоснули по живому.
— Значит, ты намерен использовать меня. — Я уставилась в небо, чувствуя, как к горлу подступает удушливый ком. Темнота стояла настолько плотная, что казалось, будто я вглядываюсь в ту самую бесконечную бездну из своих кошмаров.
— Я хочу… — Он осекся и замолчал.
— А я ведь действительно верила, что ты собираешься мне помочь.
Он тяжело, со свистом выдохнул — почти со стоном:
— Ты даже не представляешь, сколь много я для тебя уже сделал.
Я покачала головой, не отрывая взгляда от нависшей пустоты:
— Ты сам-то в это веришь?
— Верю, — голос его долетел едва уловимой вибрацией. — И надеюсь, что однажды ты тоже это поймешь.
Я почти не слушала его. Вся тяжесть этого мира давила на плечи могильной плитой — груз того, кем я была, и всего того, чего я пока была не в силах постичь.
— Что такое Полный Круг? — спросила я.
— Совет семи верховных владык и владычиц Элантиса. Могущественнейших фейри во всем королевстве.
— И ты — один из них?
— Да, — подтвердил он. — Именно так.
— И вот мы здесь: верхом на конях, ночуем под кустом, точно бродяги.
Он усмехнулся — короткий, беззлобный смешок:
— Ты ждала чего-то более величественного?
— Ну, от всемогущего верховного владыки? — съязвила я. — Ты так расхваливаешь себя на каждом углу, что я рассчитывала на путешествие с куда большим размахом.
В его голосе явственно зазвучала улыбка:
— Выходит, не впечатлена?
— Ни на полпальца.
— Дай мне еще один шанс, — произнес он, поворачиваясь ко мне. — Вот доберемся до Двора Камня… От того, на что я там способен, у тебя поджилки затрясутся.
Я хмыкнула:
— Неужели?
— Считай это обещанием. — Его голос упал, став бархатно-темным, опасным. И мне было до смерти тошно от того, как от этой интонации по спине побежали мурашки.
— К чему ждать границы?
— Чары Гиперии против пламени рассеются, стоит нам покинуть ее владения.
— Она наложила чары против тебя на весь Двор Шипов? — опешила я.
Он коротко кивнул:
— После пожара, — в его голосе прозвучало искреннее возмущение: — Нет, ты можешь в это поверить?
Я закатила глаза и поспешила сменить тему:
— Выходит, мы едем на встречу с Владыкой Камня?
Его настрой мгновенно переменился, резко потемнев:
— Нет, — глухо прорычал он. — Если нам улыбнется удача, он даже не прознает о том, что мы ступили на его земли.
— Мы нарушим границы?
— Да.
— Какая неожиданность, — пробормотала я.
— Он не обрадуется встрече со мной.
— Надо полагать, еще один твой пламенный почитатель?
Он хмыкнул:
— Вроде того.
— А хоть кто-нибудь из остальных верховных владык относится к тебе хорошо?
— Ну, дамы — уж точно, — отозвался он с лукавой наглостью. Мне показалось, я даже в темноте вижу озорной блеск его глаз.
— Только не Гиперия, — подчеркнула я.
Перемена произошла мгновенно и резко — будто задули свечу:
— Ну… я ведь убил ее пару.
— Я в курсе.
— И тебя это ничуть не пугает?
Я замялась. Пугало ли меня это? Мне следовало дрожать от смертного ужаса, лежа бок о бок с убийцей в непроглядной тьме. Но почему-то страха не было. Уж точно не того леденящего оцепенения, что внушала Гиперия. Не той брезгливой жути, от которой чесалась кожа рядом с Вейланом. И дело было вовсе не в том, как отзывалось магическое средоточие в груди при его приближении. В чем-то совсем ином. Какая-то часть моей души твердо знала: Эдрик не причинит мне зла. Не по-настоящему. Рядом с ним на кону стояла моя свобода, но не сама жизнь. Глубоко внутри я не сомневалась в этом.
— Нет, — тихо ответила я.
— По совести? — в его голосе прозвучало искреннее недоверие.
— По совести? — Я помедлила, собираясь с мыслями, и перевела дух: — По совести говоря, я считаю тебя спесивым, невыносимым типом, который непомерно много о себе мнит. По совести, ты бессовестный лжец, и я не верю ни единому твоему слову. По совести, ты раздражаешь меня до зубовного скрежета, и я прекрасно понимаю, почему другие правители готовы запечатать свои границы от тебя на веки вечные. Но нет. Я тебя не боюсь.
Он повернул голову ко мне — непозволительно близко. Я инстинктивно отстранилась, но даже в густом мраке сумела различить тонкий полумесяц его улыбки.
— Сдается мне, — промурлыкал он низким, грудным шепотом, в котором проскользнуло нечто похожее на благоговение, — это самое искреннее признание из всех, что мне доводилось слышать за долгие века.
— Не стоит благодарности, — отчеканила я без тени улыбки.
Мы замолчали. Я слышала его мерное, размеренное дыхание, но знала: он не спит. И тут меня осенила мысль — внезапная, хлесткая, заставившая кровь застыть в жилах прежде, чем я успела ее отогнать.
— Защитные чары, воздвигнутые Гиперией против твоего пламени, все еще держатся, — я прищурилась в темноту, подбирая нужные слова. — Но те, что укрывали Тистру, пали.
Его одежда сухо зашуршала под парусиной, когда он перевернулся на бок лицом ко мне:
— Ты почувствовала, как они развеялись?
Я кивнула:
— И твои тоже.
Он глухо прочистил горло:
— Странно. — Я прищурилась, пытаясь разглядеть его лицо, но он не стал ничего объяснять.
— Все заклятия, которыми она меня оплела, исчезли без следа, — продолжала я, не отступая. — Что-то пошло не так. Я мало смыслю в колдовских барьерах, но у меня хватает ума понять: подобный прорыв не мог произойти просто так. Уж точно не в таком масштабе.
— Не должен был, — согласился он.
— И через границу перешагнула не одна одинокая тварь, — нажимала я. — В Тистру ворвалась целая орда. Как такое вообще могло случиться?
Пауза затянулась. А затем он произнес:
— Полагаю, либо ее защита истощилась… либо ее с самого начала никто толком и не накладывал.
— Но ведь Гиперия укрепила чары! Ты сам приказал ей сделать это.
— Разве?
Я резко вскинула голову, ошеломленная, отчаянно силясь прочесть его лицо во тьме:
— А разве нет? — Слова прозвучали надтреснуто, сухо — словно я уже знала страшный ответ. И едва я их выговорила, как чудовищная догадка свинцовой тяжестью опустилась мне на грудь — ледяная и беспощадная.
Его молчание кричало громче любых признаний.
— Нет… — выдохнула я скорее себе, чем ему.
— Она знает, кто ты такая, — тихо заговорил он. — И знала, что Тарникс почуял тебя в Тистре. Когда ты пришла к моему раненому воину и тот переродился… правительница осознала всю глубину угрозы. Она поняла, что Тарникс явится за тобой. Что он найдет дорогу к ее вратам, дабы забрать свое.
Я замотала головой, отказываясь верить:
— Но ведь ты убил его! Сжег дотла! Я видела своими глазами…
— Это не имеет значения, — мрачно оборвал Эдрик. — Тарникс пребывает в каждом теле, которое успел осквернить. Во всех разом. Его сущность — единый рой.
Осознание обрушилось на меня сокрушительным ударом.
Тот костерождённый, что набросился на Бриаллу… он бросился на меня в ту же секунду, едва завидел в проеме. Другой, чья плоть походила на древесную кору, подкараулил меня сразу за порогом. А едва я вонзила клинок в его череп, целая свора мертвецов безошибочно ринулась в переулок — словно они заранее знали, где меня искать. Тогда я ничего не поняла. Но сейчас…
Теперь все сошлось воедино. Вот почему Эдрик спросил меня на тайной тропе, не заметил ли меня кто-нибудь из монстров.
Потому что если меня увидела хотя бы одна особь… меня увидели они все.
По телу пробежала крупная дрожь.
— Зачем ей было идти на такое? — прошептала я, объятая леденящим ужасом.
Искаженное мукой лицо Бриаллы вспыхнуло перед моим внутренним взором. А следом за ним — лицо Гиперии: тот взгляд, полный жгучего стыда, который она бросила на меня перед тем, как раствориться в ночи. Я решила тогда, будто ее терзает вина за преданную служанку.
Но я ошиблась.
Ее мучил стыд за то, что она сотворила с собственным народом.
— Не думаю, что она рассчитывала на столь кровавую бойню, — глухо бросил Эдрик, безошибочно угадав мое отчаяние. — Полагаю, она надеялась… Боги, она истово молила о том, чтобы Тарникс явился, схватил тебя и уволок обратно за Завесу. Надеялась, что когда ты окажешься по ту сторону, магия замкнет свой круг и брешь затянется намертво. Что ее павший государь наконец…
— …умрет, — сипло закончила я.
Эдрик не стал возражать:
— Для него это было бы избавлением. А она освободилась бы от его призрака, от Вейлана, от вековых цепей, приковывавших ее верность к проклятому Тёмному принцу. И Завеса сомкнулась бы навеки.
В горле пересохло до звона:
— Но ведь костерождённые уже прорвались в этот мир.
— Нет, — он оперся щекой на кулак. — Сам Тарникс черту не пересек. Во всяком случае, пока. Он все еще заточен вместе с остальными Перворождёнными по ту сторону Завесы. Но он научился управлять изъяном в полотне. Он способен вселяться в мертвые оболочки издалека — дергать за нити кукол, сшитых из трупов, — но сам сквозь барьер не прошел. Пока еще нет.
Я замерла, впитывая его слова, пока горькая желчь подступала к горлу:
— Почему он уверен, что я способна разорвать ее?
Эдрик медленно, тяжело выдохнул:
— Потому что если кто-то в этом мире и способен сокрушить Завесу… то только эйдра.
— Но как?
— Я вовсе не намерен снабжать тебя пошаговым наставлением по уничтожению этого мира, — укоризненно отозвался он. — Скажу лишь одно: ты способна оборвать чужую жизнь единым выдохом. Если научишься как.
Я лежала не шевелясь. Вековые кроны вокруг расплывались чернильной мутью — безмолвные, призрачные. Я не видела их.
Я видела лишь истекающую кровью Тистру.
Я слышала лишь их крики — один-единственный голос, его нечеловеческий шепот, звучащий из десятков разорванных глоток.
— Я и без того несу смерть, — я кожей почувствовала, как его взгляд метнулся ко мне. Я зажмурилась, отчаянно смаргивая едкие слезы: — Я даже понятия не имею, как обращаться с собственной силой. Мне это и не нужно. Одного факта моего существования достаточно, чтобы сгубить целый Двор. Уничтожить все королевство.
— Не смей так думать, — резко оборвал он.
— Но ведь это чистая правда!
Гиперия поставила на кон свой город. Пожертвовала собственными подданными. Лишь потому, что свято верила: то, чем я являюсь, подлежит немедленному истреблению. Что я представляю слишком большую угрозу для всего живого. Что со мной нельзя договориться, меня нельзя запереть под замок или пощадить.
Меня надлежало стереть в прах.
Она взглянула на меня и увидела опасность столь невообразимую, что предпочла распахнуть врата навстречу ненасытному голоду Тарникаса. Натравила костерождённых на собственный народ, точно моровую язву, в отчаянной надежде, что чудовище настигнет меня и уволочет во тьму Завесы. Она слепо верила, что это исправит былую ошибку. Что магия упокоится. Что мир выживет — если погибну я.
И теперь ее цветущий город лежал в руинах. Ее народ корчился в лужах собственной крови на мостовых. А Тарникс расползался черной скверной по ее землям — покоряя, пожирая, подчиняя себе мир прямо из темницы за Завесой.
И все это лишь потому, что Гиперия возомнила себя верховным судьей и палачом — и поставила на кон целое королевство ради моей погибели.

Вы пропустили