Джорджия Парри «Кровь Перворождённых» Глава 4

— Надо же, какие новости, — протянул Гарет, выразительно покосившись на мое помолвочное кольцо, пока ставил перед нами две миски с пустой жижей: одну мне, другую отцу. — Похоже, наша маленькая княжна все-таки сделала свой выбор.
Отец молча придвинул миску к себе, даже не удостоив повара взглядом. Большинству людей от одного его вида делалось не по себе — впрочем, охотники на зараженных внушали страх всем без исключения. Даже те, кто давно сложил оружие. Но Гарет бояться не умел.
Я несильно толкнула его кулаком в плечо:
— А я думала, мужчинам по душе неприступные женщины.
— У Лори терпение святого, — он покачал головой, и широкая ухмылка растянула его мясистые губы. — Пока ты телилась со своими раздумьями, я бы на его месте уже сосватал другую.
Я фыркнула и бросила взгляд за стойку, где стоял Лори. Он подался вперед, внимательно слушая какую-то девицу — дочку одного из загонщиков, которая частенько возила мясо отсюда прямиком в Аннаполис, где у людей еще водилась звонкая монета. Молоденькая, со свежим румянцем во всю щеку, хорошенькая той безыскусной прелестью, от которой мужские сердца неизменно тают. Лори улыбался ей из чистой вежливости, но, поймав мой взгляд, одарил меня теплой, открытой улыбкой, от которой к щекам тут же прилила кровь. Я снова повернулась к Гарету, стараясь не обращать внимания на то, как туго скрутило живот.
— Что ж, ему повезло, — бросила я с нарочитой небрежностью. — Ради меня стоило и подождать.
Гарет раскатисто хохотнул и взъерошил мне макушку, получив в ответ ленивый шлепок по руке. Он коротко кивнул отцу и неспешной перевалкой поплелся обратно на кухню.
Мой взгляд снова против воли скользнул к стойке. Лори уже повернулся к девице. На сей раз он не заметил, что я за ним наблюдаю. Я сделала глоток водянистого эля, пытаясь отвести глаза. А ведь он и впрямь был чертовски ладен собой — это мальчишеское, безыскусное обаяние делало его мягче, чем он был на самом деле. Светло-каштановые волосы растрепаны, рукава, как обычно, закатаны до самых локтей, на подбородке пробилась темная щетина. Я видела, как гостья подалась ближе, как ее пальцы невзначай мазнули по его ладони. И заметила едва уловимое, тонкое движение, с которым он убрал руку прочь.
В груди внезапно полыхнуло горячим — вспышка жадного собственничества, заставшая меня врасплох. Неужели только этого и не хватало? Чужих пальцев на его предплечье, чужого звонкого смеха над его ухом? Эта мысль заставила меня нахмуриться за кружкой с выпивкой.
В постели он не был плох. Он жаждал меня, быть может, даже слишком истово, а я… я лишь отбывала повинность, повинуясь скорее долгу, чем похоти. Быть может, со временем привычка сгладит эти углы. Все равно в свободные часы заняться мне было особо нечем.
Разве что жечь отрубленные конечности.
На столешницу легла тяжелая тень. Вскинув глаза, я увидела одного из двоих охотников на зараженных, приволокших Эйрона в ту ночь. Имени его я не знала. Охотники приходили и уходили, кочуя из одной полуразрушенной деревни в другую. Мало кто задерживался здесь или где-либо еще надолго. Впрочем, мало кто из них вообще жил долго.
На меня он даже не взглянул. Смотрел только на отца. Промасленная черная кожа скрипнула, когда он переступил с ноги на ногу, шаркнув подковами сапог по доскам.
— Доброго вечера, Брам, — произнес он глухо и ровно. Мы редко знали их по именам, но они отца помнили всегда — или хотя бы слышали о нем. В былые годы он считался одним из лучших охотников на зараженных, пока время и рассыпающиеся суставы не предали его плоть.
Отец даже головы не поднял. Лишь крякнул что-то невнятное, зачерпнул ложкой похлебки и шумно втянул жижу в рот, не отрывая взгляда от миски, будто весь остальной мир недостоин был его внимания.
Охотник прочистил горло:
— Ты не видал Самиэля Брайтхолла за последние дни?
При этом имени сердце оборвалось и ухнуло куда-то в пятки.
Отец даже бровью не повел:
— Не видал. — Очередная ложка. Влажный прихлеб.
— Он как сквозь землю провалился на следующий же день после того, как вы отхватили ногу его щенку, — продолжал охотник. Глаза его метнулись ко мне, но тут же вернулись к отцу. — Ничего подозрительного не приметил, когда вы доставили Эйрона домой?
— Ничего. — Очередной прихлеб, на сей раз еще громче.
Охотник снова перемялся. До меня донесся въедливый дух застарелого пота и железной окалины, исходивший от его одежды:
— Не думаешь, что старик мог рвануть за стену? Вдруг пошел искать ту самую тварь, что покусала его мальчишку? У многих отцов в таких случаях крыша едет набекрень.
Отец лишь повел плечом, не отрывая глаз от еды:
— Не знаю. В глаза его не видел.
Охотник поскреб под бородой отросшими, забитыми грязью ногтями:
— Если он не вернется, бабе с этим обрубком зиму не пережить. Без кормильца-то сдохнут.
Только тогда отец соизволил поднять тяжелый взгляд. Его глаза встретились с глазами охотника — пустые и холодные, как кремневый скол:
— Я сказал: в глаза его не видел.
От того, как он это отчеканил, от мертвого выражения его лица у меня перехватило дыхание. Точно такое же лицо бывало у него за мгновение до смертельного удара.
Охотник тяжело, понимающе кивнул:
— Ну, если объявится, — он попятился на шаг, — передай, пусть убирается к очагу.
Отец буркнул что-то себе под нос — разговор был окончен — и снова принялся за похлебку. Охотник поплелся обратно к своему столу. Я видела, как побелели пальцы отца, сжавшие черенок ложки. Они мелко, судорожно подрагивали — куда сильнее, чем бывало прежде, когда он возвращался с очередной зачистки. По коже поползли мурашки: тот самый могильный холодок, который безошибочно подсказывал, что отец до последнего вздоха знает, где именно нашел свой конец Самиэль Брайтхолл.
На следующий день, когда я вернулась домой… его не было с самого утра и до глубоких сумерек.
— Отец… — начала я.
— Доедай похлебку, Элоуэн.
Этих слов оказалось более чем достаточно. Я заставила себя хлебать мутный вар. Он казался безвкусным, водянистым. А может, мне просто сдавило горло.
Отец выскреб миску до дна, подхватил кружку и одним долгим глотком осушил остатки эля. Я молча следила за тем, как ходит вверх-вниз его жилистый кадык. Наконец он отодвинул стул и тяжело поднялся.
— Дома увидимся, — бросил он хрипло, натягивая плащ на плечи.
Я встала, чтобы помочь ему с пуговицами; холодный ужас камнем шел ко дну в груди. Мне следовало бы облегченно выдохнуть: Самиэль Брайтхолл больше вовек меня не тронет, одной угрозой меньше. Но вместо этого перед глазами стояли те, кого он бросил: бледная, замученная баба и искалеченный пацан. До весеннего тепла они не дотянут. Совсем скоро их точно так же зашьют в мешковину и бросят штабелем в Мертвецкий сарай к остальным мертвецам. Моя вина. Моя вина. Моя вина. Эти слова били по черепу изнутри, словно погребальный колокол.
Я чувствовала на себе тяжелый взгляд отца.
Я застегнула последнюю петлю. Прежде чем я успела отнять руки, его широкие, огрубевшие ладони накрыли мои пальцы и крепко прижали их к своей груди.
— Элоуэн, — позвал он тихо.
Скрепя сердце, я заставила себя поднять глаза.
Его взгляд был непривычно мягким, полным невысказанных слов, которые он никогда не умел облечь в звуки.
— В мире, который только и делает, что отнимает и грабит, — произнес он наконец, — ты насмерть защищаешь то, что принадлежит тебе.
Он притянул меня к себе и прижался губами к моему лбу — неслыханная для него ласка.
— Девочка моя, — шепнул он.
Влажный след его губ все еще холодил кожу, когда он отступил. Мгновение — и он уже шагал к выходу, на ходу коротко кивнув охотнику за дальним столом.
Я рухнула обратно на стул; вся тяжесть этого умирающего мира навалилась на мои плечи непомерным грузом. Рука сама потянулась к кружке, и я сделала долгий, жадный глоток.
Поверх оловянного обода я смотрела на Лори. Та девка все так же льнула к стойке, накручивая на палец светлый локон и из кожи вон лезя, лишь бы урвать хоть крупицу его внимания. Он держался на шаг позади — неизменно учтивый, с мягкими морщинками у теплых карих глаз. Она была смазливой. Обычной. Она не видела, как под чужой кожей ветвятся черные жилы скверны, не решала, кому жить без руки, а кого отправить под топор. Она могла бросить все, выйти замуж и рожать здоровых детей где-нибудь вдалеке от проклятой Завесы.
А Лори… любил меня? Из всех женщин, уцелевших на этой земле, — меня. Ведьму. Исчадие Бездны. Проклятую тварь.
Железный ободок на пальце обжег кожу чистым огнем.
Ее смех зазвенел — тонкий, слащавый, до скрежета пробирающий до самых костей. Она запрокинула голову, обнажая бледную шейку. Я насквозь видела эту игру. Знала, зачем он ей сдался: потому что Лори был надежным, нерушимым. Она искала гранитный утес, за который можно уцепиться посреди бури. Теплый угол, где можно переждать непогоду.
Вот только он уже был занят.
Пусть поищет себе другое прибежище.
Я допила кружку до дна; жидкий эль прокатился по пищеводу обжигающей волной, словно крепкое пойло на пустой желудок. В груди разлился дурманящий жар, размывая очертания общего зала, оставляя четким лишь одно — лицо Лори.
Я поднялась, небрежно перебросив тяжелую косу через плечо, и не спеша пошла через зал. Девка приметила меня и тут же отпрянула, в глазах ее промелькнул застарелый испуг. Вот и славно. Она прекрасно знала, кто я такая. И знала, на что я способна.
Я встала подле нее — слишком близко, нарушая все мыслимые границы, — и с глухим стуком опустила свою кружку на засаленную стойку. Уперев локоть в дерево, я подалась вперед и медленно повернулась к ней всем корпусом. Я вперила в нее тяжелый, немигающий взгляд — из тех, которыми сдирают мясо с костей. Я держала эту паузу, давила молчанием, пока воздух между нами не натянулся до звона. Вся ее кокетливая спесь растаяла на глазах, сходя с лица, точно сахар под струей кипятка. Дыхание перехватило, краска стыда и ужаса залила ее щеки, и наконец, не выдержав этого немого приговора, она споткнулась, шарахнулась прочь и бросилась к выходу.
Лори негромко, удивленно фыркнул себе под нос.
— Что? — спросила я.
Он продолжал вытирать кружку, не поднимая глаз от работы:
— Тебе вовсе не обязательно было так поступать.
— Еще как обязательно.
— Вот как? — его брови поползли вверх, но взгляда он так и не поднял.
— Она пыталась посягнуть на то, что принадлежит мне.
Руки Лори на кружке замерли. Он глубоко, прерывисто вдохнул и наконец вскинул на меня глаза — ошеломленный, ищущий.
— Что ты сказала?
Тень улыбки коснулась моих губ; в груди разгорелся теплый огонь.
— Ты прекрасно все слышал.
— Повтори.
Я лишь покачала головой и стала отходить от стойки. У самого входа в темный коридор, откуда сразу начиналась лестница наверх, я замерла и обернулась через плечо, чуть склонив голову:
— Лори, — выдохнула я.
Он все понял без слов. Разумеется, понял. Он понимал меня всегда.
— Прямо сейчас? — изумление мелькнуло на его лице.
— Прямо сейчас.
Кружка с глухим стуком опустилась на стойку, забытая, и в следующее мгновение он уже стоял рядом, сжимая мою ладонь в своей и увлекая за собой к узким ступеням.
— Гарет! — рявкнул он через плечо. Тот тут же высунулся из кухни. — Встань за стойку! Или вышвырни всех к чертям за дверь, мне плевать!
Гарет восторженно гикнул и от души хлопнул в широкие ручищи, пока Лори тянул меня по темному переходу вверх по скрипучей лестнице. Зал таверны остался позади — сырое дерево, застарелый дух пота и кислого эля, — сменившись тишиной его крошечной каморки под крышей.
Едва дверь со стуком захлопнулась, я вжала его в стену рядом с косяком. Я впилась в его губы своими — яростно, заявляя права на то, что принадлежало мне. Его ладони скользнули вверх, обхватив мой затылок, удерживая меня, пока он жадно отвечал на поцелуй. Низкий, сдавленный стон, хриплый и горячий, сорвался с его губ и растворился на моих.
Я в нетерпении дернула тонкую ткань его рубахи, срывая ее через голову, чувствуя колючую щетину на его подбородке, когда он склонился и осыпал поцелуями мою шею. Мои пальцы скользнули под пояс его штанов, костяшки задели острую линию бедра. Лори сдавленно, с шипением втянул воздух: одна его рука обвила мою талию, вторая заскользила вверх по бедру, забираясь под подолы юбок.
— В постель, — выдавил он глухо, срываясь на хрип.
Властная нота в его голосе — неожиданный, прозвучавший в нем приказ — прошила меня насквозь острой искрой, заставив вспыхнуть каждый нерв.
Его рот снова накрыл мой; зубы прихватили нижнюю губу — резкий щипок вырвал у меня судорожный вздох. Но это было неважно. Ничто не имело значения, кроме исходящего от него жара, столь живого под моими ладонями, кроме того, как весь мир сузился до пространства между нашими телами, пока мы вслепую пробирались к кровати.
Его штаны с глухим хлопком упали на пол. Я оттолкнула его ровно настолько, чтобы скинуть собственную одежду; холодный воздух ожег обнаженную кожу. Его взгляд жадно, ненасытно прошелся по мне — но, наткнувшись на кинжал, туго притянутый ремнями к моему бедру, потемнел. Пламя желания вспыхнуло с новой силой при виде холодного блеска стали на фоне голой плоти.
Я толкнула его на тонкий тюфяк и оседлала сверху, уперевшись коленями по обе стороны от его бедер. Его ладони сжали мою талию, пальцы впились в бока, направляя меня, когда я подалась вперед. Он приподнял меня ровно настолько, чтобы я смогла опуститься на него — медленно, неумолимо, чувствуя, как распирающая боль обжигает сладко и остро одновременно.
— Проклятье… Элоуэн… — он оборвал выкрик, уткнувшись мне в плечо, зубы царапнули кожу, когда я качнула бедрами, задавая ритм. Я никогда прежде не слышала от него брани. Это ругательство заставило кровь броситься в лицо, а горячую, неистовую жажду — туго свернуться внизу живота. Я хотела ощущать каждую частицу его тела, каждый толчок, каждое движение вглубь и наружу, пока меня не начнет трясти от этой лихорадки.
Я задвигалась яростнее, прижимаясь к нему всем телом, судорожно ловя ртом воздух от обжигающего трения. Его ладони скользнули вверх, накрыли мою грудь; подушечки пальцев дразняще прошлись по соскам, высекая во мне снопы слепящих искр. Голова запрокинулась назад, сдавленный, хриплый стон вырвался из горла, когда внутри начал разрастаться жар — глубже плоти, глубже костей, — темная, гулкая волна, напоминающая яростное солнце, рвущееся наружу сквозь ребра.
Этот гул отдавался во всем теле, словно электрический разряд, заставляющий кости вибрировать мелкой дрожью; темная глубина внутри меня озарялась слепящим светом, пока удерживать эту силу в узде не стало выше моих сил — да я больше и не хотела ее сдерживать. Мне требовалось выпустить ее на волю. Воздух вокруг натянулся и затрещал, сделавшись тяжелым и густым, точно грозовое небо перед ударом бури.
Я подалась вперед, прижалась губами к его уху и прерывистым, сбитым шепотом выдохнула его имя. Он застонал, чувствуя, как судорожно сжались вокруг него мои мышцы.
— Проклятье… — снова сорвалось с его губ, и в то же мгновение меня накрыло с головой.
Накрыло с такой силой, что я забыла, как дышать — из самого моего средоточия хлынули волны беззвучного грома, столь неистовые, что душа едва не выскользнула из тела. Старая оконная рама протяжно забилась в пазах. Стекло фонаря отозвалось тонкой дрожью — тихий гул заставил его замереть подо мной. Сила продолжала накатывать неуправляемыми толчками, словно звуковой удар, эхом разлетавшийся по комнате, сквозь меня, сквозь нас обоих.
Он сдавленно, хрипло втянул воздух, глядя на меня снизу вверх ошалелыми глазами:
— Что это, черт побери, такое?..
Его пальцы намертво впились в мои бедра, будто он пытался удержать меня на месте, стать якорем посреди той дрожи, что волнами расходилась по моей коже. Он рванулся сесть — но я уперлась ладонью ему в грудь и прижала обратно, отдаваясь жару и непрерывному движению, пока меня настигала новая волна. Где-то в непроглядной тьме, далеко за стенами деревни, мне почудился долгий, протяжный вой. Но разум отказался его принимать. Нахлынувшее наслаждение утянуло меня на самое дно, затопив все вокруг.
И наконец все стихло. Сила отхлынула, точно морской прилив; буря внутри меня улеглась, оставив после себя опустошение и глухой покой. Я бессильно рухнула на него — каждая мышца мелко подрагивала, а прерывистое дыхание обжигало его шею. В комнате сделалось слишком тихо, мир вокруг замер, словно выпущенный на свободу вихрь выпил весь воздух до капли.
Когда я приподнялась, его взгляд намертво пригвоздил меня к месту — широко распахнутые, ошеломленные глаза смотрели так, будто видели меня впервые в жизни. В них плескалось нечто незнакомое, хрупкое — то, чего я прежде никогда не замечала на его лице.
Страх.
Этот взгляд… к нему-то я как раз привыкла. Я ловила его на лицах всех вокруг. Но только не от него. Тепло, теплившееся между нами, треснуло и осыпалось осколками, оставив после себя привычную зияющую пустоту.
На миг между нами повисло оцепенение — мы просто смотрели друг другу в глаза. Затем я уперлась ладонями ему в грудь, оттолкнулась и сползла с кровати. Ноги коснулись пола, и колени предательски подогнулись; мир перед глазами накренился, подернувшись по краям мутной тенью. Мое средоточие — то самое ослепительное, пылающее нутро, что еще секунду назад жгло ребра, — словно залило золой: огонь угас до едва живой, дрожащей искорки.
Я наклонилась за одеждой. Непослушные пальцы с трудом нащупали поношенную ткань; каждое движение давалось с нелепой неуклюжестью, будто собственное тело больше мне не подчинялось. Я натянула платье через голову, и подол с неприятным усилием скользнул по влажной коже. Оглянувшись, я увидела, что он уже сидит: безвольно уронив руки на колени, Лори не отрываясь смотрел на меня.
— Элоуэн…
И тут взвыли рога.
Сигнал.
Мы оба синхронно вскинули головы к окну. Снаружи, вдоль полуразрушенных крепостных зубцов, один за другим расцветали огни: охотники на зараженных занимали дозорные посты, и пламя их факелов полосовало темноту на стенах.
Лори соскочил на пол, путаясь в штанинах и на ходу натягивая рубаху через голову. Память о его близости, жгучий след того, что произошло между нами, — все смыло без остатка, проглотила ледяная волна яви.
Рога взревели вновь. Второй гудок тревоги.
Зараженные шли на приступ.