Джорджия Парри «Кровь Перворождённых» Глава 5

Мы кубарем скатились по лестнице. Я изо всех сил старалась поспевать за широким шагом Лори, заставляя себя не обращать внимания на странную сосущую дурноту, скребущую нутро, — на гулкую пустоту там, где еще мгновение назад ослепительно полыхало мое средоточие.
В общем зале горстка завсегдатаев вжалась спинами в стены; люди таращились ошалелыми от ужаса глазами, пока рога выли вновь — на сей раз громче, с яростным надрывом, от которого зазвенели кружки на полках. Охотник на зараженных уже исчез. В дальнем конце стоял Гарет: его здоровенные ладони ходили ходуном, пока он с грохотом распахивал подпольный люк за стойкой, ведущий в старый погреб для эля.
— Живо вниз! — орал он, сгребая людей в охапку и подталкивая к лазу.
Один за другим они ссыпались по перекладинам; тяжелые подковы сапог гулко стучали по дереву, а лица в тусклом свете масляных ламп казались белее могильных саванов.
Лори вцепился мне в локоть:
— Элоуэн, живо! Спускайся с ними!
Я с силой вырвала руку, на ходу натягивая плащ, брошенный на спинку стула:
— Нет!
— Элоуэн! — Он снова потянулся ко мне, но я отшатнулась в сторону: — Элоуэн, умоляю тебя! Пережди внизу! Пусть охотники сами разберутся с…
— Я могу им понадобиться! — выкрикнула я с хрипотой, и голос мой предательски надломился.
Он замер, поперхнувшись готовым сорваться упреком. Очередной раскатистый вой рога распорол ночь, заставив нас обоих вздрогнуть. С улицы сквозь рассохшиеся щели двери донеслись далекие крики охотников на зараженных: они рявкали приказы, требуя раздуть сигнальные костры вдоль западной стены.
Лори посмотрел мне прямо в глаза — привычная мягкость в его чертах истончилась, сменившись ледяной решимостью, — и тяжело выдохнул. Перегнувшись через стойку, он выхватил тяжелую дубину — ту самую, которой огрел Самиэля Брайтхолла:
— Я с тобой.
Он накинул собственный плащ на плечи; пальцы не слушались от спешки, сбиваясь на завязках. Лори рывком распахнул дверь. В лицо ударил колючий морозный вихрь, пропахший гарью и удушливой вонью горящего дегтя.
Мы шагнули в темноту. Вокруг нас Мидленд в панике продирал глаза: с грохотом распахивались двери, сапоги дробно выбивали наст на промерзшей земле. Из изб вываливались мужчины, сжимая в руках колья и ржавые секачи; под засаленными капюшонами белели ошалелые белки глаз. Выбегали и женщины — те, что посмелее: волосы наспех стянуты на затылке, лица окаменели. Рога зашлись в очередном вое — резкими, частыми всхлипами, означавшими лишь одно: враг подошел вплотную.
— Держись рядом! — крикнул Лори, но я уже неслась вперед, шаря глазами по парапетам в поисках отца. Я знала его натуру. Он не станет забиваться в погреб, как затравленный хорек: он будет там, наверху, с клинком наголо, наплевав на выкрученные суставы, биться за этот обреченный городишко так, словно в его спасении еще оставался хоть какой-то смысл.
Наверху факелы охотников плясали вдоль каменных зубцов, отбрасывая на снег чудовищные, изломанные тени. До слуха донесся сухой щелчок взводимых арбалетов, скрежет подкованных подошв по камню: защитники рассыпались по стене. Чадный дым драл горло.
И тут я увидела его: на середине полуразрушенной каменной лестницы, ведущей на гребень стены. Отец хромал сильнее, чем когда-либо на моей памяти, намертво ссутулив плечи под тяжелой черной кожей охотничьего доспеха, которого не надевал долгие годы. За спиной подпрыгивал потертый колчан; лук был перекинут через плечо, пока он с нечеловеческим усилием втаскивал себя наверх, ступень за ступенью.
— Отец! — заорала я во всю глотку, но за общим гулом он не услышал. Я ринулась сквозь толчею тел — через кричащих мужиков и баб, через всполохи огня на голой стали. Где-то позади Лори звал меня по имени, но его крик захлебнулся в реве рогов, в грохоте тревоги и бешеном стуке крови в моих висках.
Я настигла отца на самом гребне стены. Взлетела по ступеням, перешагивая через две сразу и едва не сорвавшись на обледенелом камне. Отец припал к низкому парапету, прищурив глаза в узкие щели и вглядываясь в кромку чащи. Внизу чернел лес; оголенные, костлявые остовы стволов торчали из сугробов, точно скелеты. Белый пар клубами вырывался из наших ртов.
Почувствовав меня рядом, отец лишь на миг повернул голову — и тут же снова впился взглядом в деревья. Рога разом смолкли, и на одно долгое мгновение мир вокруг словно затаил дыхание.
И тогда меня накрыло запахом. Приторная, тошнотворная вонь разложения неслась на ледяном ветру омерзительным предвестием мора. Куда гуще, чем когда-либо прежде. Сердце испуганно заколотилось о ребра, а дремавшая внутри искра силы встрепенулась, пока я силилась разглядеть хоть что-то в морозном сумраке.
Сперва они казались простыми тенями — дергаными силуэтами, мелькавшими между соснами. А затем тишину разорвал визг — тонкий, протяжный, нечеловеческий. К нему прибавился второй. Третий. Целый хор первобытного рева поднялся из темноты подлеска.
Они вывалились из чащи: перекошенные фигуры, несущиеся с противоестественной скоростью. Их кости ломались и выворачивались на ходу, пока они перебирали ногами по снегу. Изломанные марионетки, которых волокли незримые нити, сгибая суставы под углами, на какие ни одно человеческое тело не способно.
— Слишком много, — проскрипел отец над ухом.
Он поднял лук, наложил стрелу на тетиву — но пальцы отказались повиноваться. Распухшие суставы свело судорогой; натянуть тетиву не вышло ни на дюйм. Отец со свистом втянул воздух сквозь зубы и попытался снова, но дерево не поддалось. Яростное проклятие сорвалось с его губ, и он силой сунул лук мне в руки:
— Стреляй ты! — выплюнул он, трясясь от бессильного бешенства.
С пояса он сдернул старый изогнутый клинок, и кованое железо блеснуло в отсветах факелов.
Я хотела спросить, что, во имя всех богов, он собирается делать с этим ножом наверху, на стене, — но времени не осталось. Я вложила стрелу, натянула тетиву так, что плечо обожгло болью, и спустила ее. Стрела с сухим свистом ушла вниз и чисто пробила глазницу первому зараженному, выскочившему на поляну. Тварь рухнула в снег без звука.
Следом выскочила еще одна тень — быстрее прежней; ее конечности перебирали утоптанный наст точно паучьи лапы. Еще одна стрела, еще один спуск. Труп уткнулся в сугроб, продолжая мелко дергаться в агонии. Но из леса уже перли новые чудовища, и их визг сливался в единый оглушительный вой по мере того, как они сокращали расстояние до стены.
— Отец, стрелу! — крикнула я, протягивая руку назад и не отрывая взгляда от несущейся внизу своры.
Но ладонь нащупала пустоту.
Я резко обернулась, лихорадочно шаря глазами по парапету, выхватывая озаренные огнем силуэты охотников на зараженных вдоль кромки зубцов. Факелы трепетали и брызгали искрами на ветру, швыряя на камень уродливые черные тени. Стрелы и болты дождем летели в воздух, залп за залпом врезаясь в гущу гниющих тел.
Выругавшись сквозь зубы, я наложила третью стрелу, прицелилась по древку — спуск. Стрела ударила зараженного точно в грудь, но при жизни эта тварь сама была охотником. Толстая вываренная кожа старого доспеха приняла удар на себя, не пустив наконечник к жизненным органам. Чудовище пошатнулось, взвыло с противным скрежетом рвущегося железа — и вновь ринулось вперед, дергая кривыми конечностями. Из следа от укуса на щеке сочилась черная жижа Инфекции. Глаза — два пустых черных провала, а лицо затянуто паутиной ядовитых вздувшихся вен. От человека в нем не осталось ничего.
Башка твари дернулась в кровавом спазме: стрела с хрустом вошла ей в переносицу, и железный наконечник вырвался с затылка фонтаном черной слизи. Мертвяк рухнул прямо на бегу, издохнув еще до того, как мордой пропахал сугроб. Охотник из таверны, стоявший в паре шагов от меня, едва заметно кивнул мне и тут же вскинул оружие для нового выстрела вниз.
Я метнула взгляд обратно к опушке — и дыхание перехватило. Их было больше. Намного больше. Черные тени лавировали меж заснеженных стволов, выплескиваясь на залитую луной прогалину сплошным паводком. Двадцать, тридцать… быть может, больше полусотни. Я вовек не видела, чтобы столько тварей сбивалось в стаю у стен Мидленда. Не все разом.
Натяжение, спуск — стрела со свистом рассекла воздух, с глухим стуком вонзилась в ствол сосны и бесполезно раскололась.
— Проклятье!
Я выхватила еще одну из колчана. Вокруг меня охотники на зараженных метались точно призраки в багровом пламени, перекрикиваясь короткими командами; свистели стрелы и звенели спущенные тетивы. Но отца нигде не было. Куда он делся? Куда…
Новый выстрел — тетива больно хлестнула по подушечкам пальцев. На сей раз без промаха: зараженная баба дернулась и с мокрым шлепком завалилась в сугроб. Но твари продолжали переть. Быстрее. Все ближе к основанию стены.
Холодная паника полоснула по ребрам: пальцы нащупали дно колчана — стрелы таяли на глазах. И в этот миг внизу тяжело, протяжно застонали городские ворота: заржавевшие петли взвыли на морозе.
Во всем Мидленде едва ли набиралась дюжина охотников на зараженных. Половина держала оборону здесь, на зубцах рядом со мной. Вторая половина теперь выскальзывала за створки ворот, готовясь к рукопашной сече. В их рядах мелькали и простые деревенские: мужики с железными ломами и ржавыми косами. И среди них — знакомый силуэт в неверном свете смоляных факелов. Вихрастая макушка. Дубина, зажатая в обеих руках.
Горло перехватило судорогой:
— Лори!..
А следом я увидела его. Он волочил больную ногу по снегу. Отец. Изогнутый клинок в его кулаке казался нелепо крошечным перед лицом того кошмара, навстречу которому они шагали. Но он сжимал рукоять так, словно здоровался со старым другом; расправив могучие плечи, отец упрямо ковылял в распахнутый створ.
«Нет… Нет, отец, стой!..»
Ворота со стоном захлопнулись. Онемев от ужаса, я смотрела, как орда зараженных нахлынула на горстку защитников. Охотники не дрогнули. Их железные клинки взметнулись ввысь, полосуя лунный свет и срубая первую волну тварей. Пронзительный вой взлетел к черному небу — и тут же оборвался, когда нож с хрустом рассек полусгнивший хребет.
Лори яростно крушил все вокруг своей дубиной — точно в кабацкой драке, но это приносило плоды: тяжелый хруст дробимой кости разнесся над полем, когда он снес башку очередному чудовищу. Разворот, удар наотмашь — тварь бесформенной кучей огребла снег у его ног.
А отец… отец превратился в ураган застарелой ярости и ненависти. Он рубил и полосовал без остановки, оскалив зубы в дикой, волчьей усмешке. На одно краткое мгновение в этом багровом пламени костров он снова казался молодым. Несокрушимым. Лучшим охотником на зараженных, какого когда-либо знала эта проклятая земля.
Но я знала правду. Знала, как беспощадно годы источили его руки, как каждый взмах клинка отзывался воющей болью в предплечьях, как суставы таза стонали от каждого крошечного шага.
Я наложила на тетиву еще одну стрелу; дыхание сбилось в клочья, сердце бешено колотилось о ребра. «Отец…»
И в этот миг зараженные прорвали строй. Их было слишком много — они налетели на сомкнутые ряды защитников, точно штормовая волна на гнилые мостки, разнося оборону в щепы. То, что начиналось как слаженный отпор, обратилось в кровавое месиво. Я беспомощно смотрела, как деревенские — без доспехов, без выучки, сжимавшие в руках лишь грубое ржавое железо — падали под когтистыми лапами и щелкающими зубами. Ночь распороли истошные крики — резкие, предсмертные.
Под этим бешеным натиском годы взяли свое: прежняя свирепость, что вела отца вперед, стала угасать, обнажая лишь хрупкую оболочку немощного старика. Он сжимал изогнутый клинок обеими руками, рубил широкими замахами, но удары сделались медленными, неуклюжими там, где когда-то жила смертоносная точность. Плечи согнулись под гнетом боли. Казалось, каждое движение стоило ему нечеловеческих сил.
Зараженный метнулся к нему со слепой зоны — отец заметил выпад слишком поздно. Натяжение, спуск — стрела вонзилась твари в грудь. Мертвяк пошатнулся, взвизгнул. Наповал стрела его не убила, но отец крутнулся на пятках и, оскалив зубы, снес чудовищу голову одним текучим ударом. Башка со свистом слетела с плеч и с глухим стуком шлепнулась в наст.
Отец вскинул голову и посмотрел на меня. Лишь на краткий миг. Всполох затаенной гордости озарил его залитое кровью лицо. И тут же угас. Он снова ринулся в сечу.
Я выхватила очередную стрелу. Вложила в паз, натянула, спустила. Еще один зараженный рухнул навзничь, забившись в судорогах: острие пригвоздило его глотку к промерзшей земле. Я едва дышала. Весь мой мир сжался до сгорбленной спины отца, безумных взмахов дубины Лори и изувеченных теней, метавшихся между ними.
Стрел не хватит. Стрел слишком мало.
Очередной выстрел — в грудь. Не добила. Болт кого-то из охотников закончил дело. Рука метнулась за спину: в колчане оставалось всего две.
«Соберись. Целься».
Тварь перемахнула через мертвое тело, распахнув пасть. Натяжение. Спуск. Слишком сильно влево — древко со свистом чиркнуло по плечу мертвяка. Проклятье!
Внизу клинок отца сразил еще одного. Но я заметила это — то самое мгновение, когда таз свело судорогой прямо на полушаге. Нога подогнулась. По лицу отца полоснула острая мука. Клинок выскользнул из онемевших пальцев и упал на обледенелый снег.
Зараженный сбил его с ног прежде, чем он успел потянуться за оружием. Врезался всей тушей, целясь оскаленной пастью в беззащитное горло. Отец зашатался, отбиваясь с яростной силой угасающей звезды. Я наложила последнюю стрелу — промерзшие пальцы соскользнули по дереву, — натянула тетиву до предела, выцеливая точку между налитыми кровью глазами твари. Вдох. Спуск.
Мимо.
Стрела ушла в сторону. Слишком сильно вправо. Бесполезный шорох в морозном воздухе.
Внизу глаза отца встретились с моими на ничтожную долю секунды. А в следующее мгновение клыки чудовища с хрустом сомкнулись на его шее — прямо под ухом. От удара тело отца дернулось. Я отчетливо услышала этот омерзительный хруст даже здесь, на высоте крепостной стены. Тварь рванула морду назад, выдрав клок мяса из живого горла. Сверкнул клинок охотника на зараженных — отсеченная башка твари покатилась по снегу к ногам отца.
Отец качнулся; темная кровь хлестала на воротник, заливая кожу куртки. Он поднял руку в рукавице к ране, опустил глаза на багровое пятно на ладони — и потянулся к поясу.
Я не могла закричать. Не могла пошевелиться.
Он выхватил старый нож — тот самый, который хранил долгие годы и ни разу не пустил в ход, — и без тени сомнения, без капли страха полоснул себя по горлу. Глубокий, ровный разрез. Единственный рваный веер крови брызнул на снег, точно выплеснутые чернила.
Отец осел на колени, все еще намертво сжимая рукоять. А затем повалился вперед лицом, и чернота поползла из-под него во все стороны, впитываясь в истоптанный наст.
Крик вырвался из моей груди — утробный, звериный, в котором не осталось ничего человеческого. Зияющая дыра внутри полыхнула последними каплями сил. Мощь вскипела черным приливом, раздуваясь до тех пор, пока не заполнила меня до краев, пока не стала ломать ребра и натягивать кожу, став слишком огромной для смертного тела.
Этот вопль раздирал гортань. Я кожей чувствовала, как рвутся связки — влажная, саднящая мука. Но громче любой боли в ушах стоял нарастающий гул: будто тысяча шершней билась в моих костях, в каждой капле крови.
Сила требовала выхода.
Мне самой требовался выход.
Я сломалась.
Руки сами вскинулись вперед — и воздух вокруг раскололся. Беззвучный громовой удар, ударная волна расплющила истерзанные тела под стеной. Зараженных швырнуло прочь: они летели, раскинув сломанные конечности, точно тряпичные куклы, врезаясь в стволы, валуны и сугробы. Их плоть взрывалась, словно перезрелая гниль, — густая взвесь крови затуманила лунный свет, окропляя сугробы липким ужасом.
Люди, попавшие под взрывную волну, не удержались на ногах: охотники на зараженных, деревенские, Лори — всех смело невиданным ураганом.
И все оборвалось. Силу выдрало из меня с мясом, словно вышибло дыхание из груди. Внутри стало ледяно и пусто. По краям взгляда сомкнулась темнота, сужая обзор в узкую трубу. Руки и ноги налились свинцом.
Я смотрела вниз, на неподвижное тело отца в перемешанном снегу. Он не шевелился. Алое пятно расползалось под ним все шире.
«Я промахнулась… Я промахнулась…»
Сквозь оглушительный звон в ушах до меня долетали крики — вопли ошеломленного ужаса. Лори, наполовину засыпанный снегом, смотрел снизу вверх на меня; одна его рука висела под неестественным, уродливым углом. Его глаза встретились с моими — огромные, полные неподдельного кошмара. Он не шевелился.
Зато задвигались остальные. Голоса выкрикивали мое имя. Пальцы тыкали в мою сторону. Я опустила глаза на свои ладони. Кожа слабо мерцала серебром, излучая призрачный свет, похожий на лунное сияние.
Я покачнулась. Стена ушла из-под ног. Я бы полетела вниз, но чьи-то руки подхватили меня — руки в той же вываренной черной коже, какую носил отец. Руки охотников на зараженных. Знакомые, сильные.
Я обмякла в их хватке; холод хлынул внутрь, поглощая все без остатка.
И в то же мгновение я почувствовала это — резкую, невыносимую вспышку боли вокруг запястий. Обжигающую. Непомерно тяжелую. Вгрызающуюся в живую кожу.
Железные кандалы.
Последнее тепло вытекло из жил, когда внутренний свет захлебнулся и угас. Мир провалился во тьму, и я рухнула следом за ним.