Джорджия Парри «Кровь Перворождённых» Глава 10

Они называли его Тистрой — Городом Шипов.
Приютившийся в верхнем ярусе крон леса древнее самой памяти, вплетенный в сучья исполинских деревьев, чьи кряжистые стволы вздымались в туманное небо подобно каменным башням, город казался вывернутым наизнанку пчелиным ульем, парящим в воздухе.
С наступлением сумерек на исходе каждого дня я с жадным нетерпением наблюдала за ним из окна. Стоило тьме прогнать свет на востоке, а солнцу коснуться края земли на западе, как верхушки деревьев оживали дрожащими искрами и необъятный город пробуждался. Несмотря на многоцветное сияние, подсвечивающее кроны снизу, очертания города оставались скрыты от меня. Глядя на его колоссальные просторы и замысловатые узоры огней, я рисовала в воображении простые хижины на ветвях, грубые настилы, веревочные лестницы, натянутые между стволами…
Но Тистра… Я безнадежно недооценила Тистру.
Она была неописуемо прекрасна.
Вейлан грациозно ступал слева от меня, косясь в мою сторону, пока вокруг меня с шипением струились защитные чары, смещаясь с каждым моим шагом. Как я ни старалась, скрыть благоговейный трепет было выше моих сил.
Дома и залы были вырублены высоко в древесных кронах; их формы оставались плавными, живыми, словно деревья сами проросли покоями и чертогами. Лепясь к стволам и толстым сучьям, постройки напоминали колоссальные, живые пчелиные соты, подвешенные под пологом леса. Одни жались к коре подобно замшелым коконам; другие раскрывались террасами под открытым небом с балюстрадами из переплетенных корней и древесины с алыми прожилками, откуда винтовые балконы взбирались все выше, теряясь в шелестящей листве.
Мосты из плетеного серебряного дерева изящными арками перекидывались между исполинскими ветвями, поросшими мхом; вдоль них тянулись тонкие фонари, вырезанные в форме ночных цветов, закрывавших лепестки на день. Вьющиеся лозы лениво обвивали каждую балку и перила, раскрывая соцветия оттенков розового и граната, едва заметно светившиеся и источавшие в воздух пьянящие ароматы. Лес полнился птичьими трелями и шуршанием листвы, которую легкий ветерок перебирал, словно перья.
Прикрыв глаза от солнца, я обернулась и взглянула на место, откуда мы только что пришли. Дерево, в котором был возведен Дом, затмевало всех остальных исполинов: оно возвышалось как минимум вдвое выше остальных, а его необъятный ствол был достаточно широк, чтобы укрыть бок о бок дюжину человеческих лачуг. Кора отливала густым багрово-бурым цветом и напоминала на ощупь древний камень, исполосованный жилами густой алой смолы, слабо мерцавшей даже в глубокой тени раскинувшейся в вышине кроны. Основание ствола уходило далеко вниз, исчезая во мраке лесной чащи, словно ноги уснувшего титана.
Само поместье взмывало спиралью по всей длине дерева, искусно высеченное прямо из живой древесины, увенчанное крупными чернеными шипами и украшенное стрельчатыми стеклянными витражами — настолько чистыми, будто их соткали из застывшей воды. Дом Шипов не просто стоял на нем — он прорастал из него, невозможный и прекрасный, подобно собору, сплетенному самой природой.
Он нависал над нами — величественный, неприступный лесной голиаф.
— Ее зовут Велмирра, — произнес наконец Вейлан, проследив за моим взглядом. Лицо его оставалось непроницаемым. — Это древо, — уточнил он, приподняв бледную ладонь, чтобы заслониться от солнца.
— Это имя что-то значит?
— Мать Шипов, — отозвался он почти благоговейно. — Велмирра жила очень давно, еще до появления Дворов, задолго до Завесы. Она была одной из Перворождённых. — Его взгляд резко метнулся ко мне. — Смертные еще помнят Перворождённых?
Я покачала головой.
Он издал глухой, неодобрительный звук.
— Велмирра, — повторил он. — Великанша. Говорили, ее силы хватило бы, чтобы обрушить горы, из чьего чрева она родилась. Для Перворождённых она была защитницей. Для фейри — угрозой.
Черты его лица ожесточились, заострились резкими тенями.
— Когда они вознамерились разделить эти земли, убить ее оказалось не под силу. Клинок, пламя, яд — ничто ее не брало. Тогда она вырвала собственное сердце и отдала его им. В дар. В знак мольбы о мире. — Голос его потемнел, наливаясь каменной тяжестью. — И едва заполучив его, они нанесли удар.
Он замолчал, устремив взгляд куда-то вдаль, словно всматриваясь в минувшую эпоху. Я невольно задумалась: пересказывает ли он древнее предание — или же прожил на свете достаточно, чтобы видеть все воочию? Спросить я не посмела.
— Когда ее тело рухнуло, земля раскололась. Ее сердце похоронили в лесу, и на этой могиле взросло древо. Памятник ее скорби. Некоторые клянутся, что ее сердце бьется до сих пор — медленно, безутешно, — а алая древесная смола — это ее кровь, не перестающая оплакивать предательство.
Я стояла молча, запрокинув голову к раскинувшимся надо мной исполинским ветвям.
— Они? — спросила я наконец.
Он моргнул, нахмурившись от раздражения.
— Что?
— Ты сказал «они», — настойчиво повторила я. — Фейри. Разве ты сам не фейри?
Взгляд его сделался колючим, в нем промелькнула настороженность.
— Фейри.
Я помедлила.
— А Гиперия… Перворождённая?
Взгляд, которым он одарил меня, был резок, точно удар хлыста.
— Нет, — отрезал он, пока мы поднимались по увитой плющом лестнице. — Перворождённые сгинули.
— Что с ними произошло?
Его странные глаза вновь обратились ко мне, остекленев от глухого недоверия.
— В другой раз, — оборвал он любые расспросы.
В молчании одолев изгиб лестницы, мы вышли на край шумного торжища: раскинувшись на широком помосте между двумя исполинскими деревьями под сводчатым навесом из цветущего плюща, оно гудело от суеты и пестрело товарами, мерцавшими в полумраке, словно звездный свет. Торговцы зазывали прохожих голосами, звонкими, как птичий щебет.
Разум отказывался вмещать Тистру, даже когда я ступала по ее мостовым. Все казалось сном — нет, галлюцинацией, чужой, искаженной явью, в которую я забрела по роковой ошибке. Я не могла свести воедино мир смертных — ледяной, серый, разоренный, с его выжившими со впалыми щеками и запавшими глазами — и этот: ослепительный, вибрирующий, невыносимо живой. Краски кружили вокруг живым калейдоскопом. Мне было мало просто смотреть на них. Хотелось пить их, осязать, пробовать на вкус, вобрать их внутрь себя и запереть в груди навечно.
Здесь было не протолкнуться; тела жались друг к другу так тесно, что нам приходилось буквально пробивать себе дорогу сквозь толпу, чтобы подобраться к прилавкам. Торговцы-фейри перевешивались через стеклянные телеги, наперебой расхваливая товары: переливающиеся всеми цветами радуги плоды, благовонные масла, курившиеся и исходившие блеском, безделушки, вырезанные из кости и хрусталя.
Я не могла оторвать глаз от собравшихся: фейри представали во всех мыслимых обличьях и оттенках — с ветвистыми рогами, с крыльями, в масках, венценосные. Некоторые сливались с окружением, меняя цвет и фактуру кожи на каждом шагу. У других глаза поблескивали тяжелыми каплями росы, а кожа шла складками и трещинами, точно древняя кора. Я приметила и нескольких созданий с гладкой бледно-зеленой кожей, приплюснутыми подушечками пальцев и огромными круглыми глазами — совсем как у Элрише и Бриаллы.
Пока я бесцельно блуждала, впитывая чуждую красоту поднебесного города, меня никто не окликал. Никто не пытался всучить мне амулет или сунуть в ладонь засахаренное лакомство. Казалось, меня попросту не существует. Я скользила сквозь толпу невидимкой: фейри сторонились меня, даже не взглянув, расступаясь словно повинуясь инстинкту. Они уступали мне дорогу, вовсе не замечая, будто перед ними был лишь пустой воздух. Магия вокруг едва слышно гудела — ровно, неотступно. Оказавшись слишком близко, прохожие замирали. Их нечеловеческие взгляды задерживались на мне, недоуменные, после чего скользили дальше.
Они чувствовали меня — но каким-то образом не видели.
— Это чары, — прошептал Вейлан пугающе близко от моего уха. Я вздрогнула, но он даже не отступил. — Они отводят глаза. Нельзя допустить, чтобы человек открыто разгуливал по Тистре — особенно тот, кто перешагнул Завесу. Фейри порой бывают… не сдержанны.
Фейри с кожей, похожей на полированный булыжник, повернула голову, втягивая ноздрями воздух там, где я стояла всего мгновение назад, — точно почуяла в воздухе мою кровь, и запах пришелся ей по вкусу. По спине пробежал мороз.
— Должно быть, для них потрясение — увидеть человека спустя три сотни лет, — прошептала я.
— Потрясение? — Вейлан склонил голову набок.
— Ну… да. Земли смертных отрезаны от Элантиса.
Он издал короткий, язвительный смешок.
— Святая простота. — Его глаза скользнули ко мне. — С чего ты взяла, будто здесь нет людей?
Я застыла на месте как вкопанная, уставившись на него.
— Здесь есть люди?
— Разумеется.
— Но как? — Сердце гулко ударило о ребра.
— Завеса расколола земли, — он небрежно рассек пальцами воздух перед собой. — Но не народы. Кое-кто уже находился по эту сторону границы, когда она поднялась. Они здесь и остались. В Элантисе живут люди.
У меня закружилась голова.
— Много?
— Ровно столько же, — протянул он, уже шагая вперед, — сколько фейри на вашей стороне.
— Но на нашей стороне нет никаких фейри! — выпалила я, нахмурившись.
— Люди, — Вейлан мрачно усмехнулся. — Вечное, неистребимое невежество.
Я приоткрыла рот, чтобы задать следующий вопрос, — но тут мой взгляд наткнулся на него.
Узкий переулок притаился меж двух построек, вырубленных прямо в древесных стволах, и почти терялся под тяжелым каскадом свисающего плюща. Он круто заворачивал вокруг мощного ствола и исчезал за ярусным выступом из замшелого камня и диких соцветий.
Я чуть замедлила шаг, делая вид, будто любуюсь висящими стеклянными колокольчиками, что тихо позвякивали от ветра, и украдкой глянула через край помоста, на котором стояла.
Там, прямо под нами, переулок уходил вниз: грубо отесанные ступени спускались к лесной подстилке далеко на дне чащи. Ни караульных, ни единого фейри поблизости. Судя по всему, этой лестницей давно не пользовались. Служебный ход, быть может. Или старый, всеми забытый путь к отступлению.
Я заставила себя отвести взгляд прежде, чем Вейлан успеет что-то заподозрить, но увиденное уже намертво отпечаталось в памяти: расположение деревьев, окружающие строения, близость к Дому Шипов. Он был совсем недалеко; мы уже подходили к его парадному северному входу под сводом из переплетенных корней. Если мне удастся выскользнуть через дверь для прислуги… не пройдет и пяти минут, как я скроюсь за завесой плюща и вырвусь на свободу.
Я нацепила на лицо маску невозмутимого спокойствия, хотя внутри все сжалось и перевернулось от волнения.
— Здесь есть смертные? В самой Тистре? — спросила я, прикрывая праздным вопросом блуждающий по площади взгляд. На самом деле люди меня не интересовали — я яростно выжигала в памяти каждую деталь окружения.
— Гиперия не терпит людей, — пожал плечами Вейлан. — По Элантису кочуют разрозненные шайки. В этом вся суть вашего племени — вы упрямы. Вы умудряетесь выживать даже тогда, когда само ваше выживание — пощечина здравому смыслу. — Он издал звук явного отвращения. — Изредка люди находят приют при других Дворах, если правящий владыка или владычица это дозволят. Но только не здесь. Не при Дворе Шипов.
Мысли лихорадочно работали: прикидывая расстояния, отсчитывая шаги, рассчитывая углы между зданиями, пока мы удалялись от лестницы и возвращались к воротам. Если мне удастся бежать, смогу ли я рассчитывать на помощь смертных по эту сторону Завесы?
— А ты… сам из этого Двора? — как бы невзначай поинтересовалась я.
Вейлан фыркнул — резко и неожиданно.
— Нет, — проницательно бросил он. — Мое место не здесь.
— Тогда откуда ты?
Он вздохнул и потер висок длинными узловатыми пальцами, словно я была невыносимой помехой.
— Слишком много вопросов.
— Я просто подумала, что ты принадлежишь к этому Двору, раз служишь Гиперии.
Он смерил меня испепеляющим взглядом.
— Я служу Тёмному принцу. Я его подданный. А откуда я родом — не имеет значения. Пусть он сгинул, но однажды он вернется.
— Откуда тебе знать?
— Потому что я знаю своего господина. — В его бледных глазах вспыхнул фанатичный блеск.
— Но разве… разве он не привязан к Завесе?
— Время и пространство — человеческие выдумки. Они мало что значат для фейри и вовсе ничего — для меня. — Рот его скривился в жесткую линию. — Риан и есть Завеса. Его магия выковала ее. Она связала его, прокляла его. И все же он остается — изменившийся, запертый, но не уничтоженный. Не так, как они рассчитывали. И это приводит фейри в ужас. Когда он ступал по землям Элантиса, перед ним благоговели. Его почитали. И больше всего на свете — боялись. Многие звали его чудовищем.
Он повернул голову к востоку, щурясь на едва различимое марево Завесы вдалеке. И когда заговорил вновь, в голосе его прозвучало нечто, близкое к священному трепету:
— Но только благодаря этому чудовищу мы все до сих пор дышим.
По коже побежали колючие мурашки. Я поспешила прибавить шагу, чтобы поспевать за его размеренной поступью, пока стражники у входа склоняли перед ним головы.
— Он был правителем другого Двора? — спросила я.
— Он пришел из Сумеречных земель. Отсюда далеко.
— Но…
— Довольно расспросов. — Массивные резные двери со стоном разошлись перед нами.
— Только один. Последний.
Он шумно вздохнул и поднял один длинный палец.
— Один.
— Если Завесу создавали не для того, чтобы удержать людей… то против кого ее возвели?
По его лицу скользнула зловещая тень.
— Против настоящих чудовищ.
Меня пробрала дрожь, когда мы перешагнули порог Дома.
Я проснулась от странного толчка глубоко в магическом средоточии — резкого спазма, заставившего меня рывком сесть на постели за мгновение до привычного стука служанок. Я не могла объяснить это чувство, знала лишь, что оно абсолютно ново: будто невидимая струна натянулась внутри до предела, привязанная к чему-то, что я неосознанно притягивала к себе все ближе. В этом не было никакого смысла, и оттого становилось не по себе.
Я отказалась от помощи Бриаллы, сама наполнила ванну и оделась — решение, приведшее Элрише в неприкрытый ужас, особенно когда я взялась собственноручно заплетать косу. Спустя полчаса я вышла из опочивальни — чисто вымытая и возмутительно самостоятельная.
Воздух снаружи казался… иным. Густым, наэлектризованным. Даже сквозь тугие путы опутавших меня чар я ощущала это: нечто сотрясало стены, половицы, ветер, гулявший по переходам. В крови слабо вибрировало напряжение, похожее на звон перетянутой струны перед самым обрывом.
И следом накатила тошнотворная волна дурного предчувствия.
Неужели Мойрайтэ нашли?
Паника ударила в виски, во рту встал кислый привкус страха, но я заставила себя идти дальше. У зеркальной галереи Бриалла одарила меня привычной ободряющей улыбкой и бесшумно отступила, оставив меня одну на пути к обеденному чертогу. Заклятие жестко держало меня на дозволенной тропе — невидимый поводок, которому не требовалось являть себя взору, чтобы его ощущали каждой жилкой.
Я понятия не имела, как бежать. Я не знала, как сбросить эти чары — а даже если бы и знала, как избавиться от Вейлана, который следовал за мной неотступной тенью, неизменно возникая рядом всякий раз, стоило мне решить, что я осталась одна? Я выискивала малейшую лазейку, но кругом была глухая стена.
Если сюда явятся Мойрайтэ, мое время уже истекло.
Я бесшумно ступала по зеркальной галерее, мягкие матерчатые туфли не издавали ни звука. Бесчисленные вереницы моих отражений метались по стеклянной глади, пока я приближалась к выходу.
Дверь обеденного чертога оказалась странно приоткрыта, хотя обычно ее запирали наглухо. Пальцы уже коснулись резного полотна, чтобы толкнуть его и войти, но я замерла: изнутри донеслись ожесточенные голоса.
— Он у ворот, — отрывисто бросила Гиперия. — Сам Владыка Пламени, во всем блеске золотых кудрей и праведной ярости.
— Ты не можешь впустить его, — в голосе Вейлана явственно прозвучала угроза.
— Ты всерьез ждешь, что я отвечу отказом? — Ее голос сорвался на визг, зазвенев битым стеклом. — Если ты не заметил, мое королевство сейчас — пороховая бочка, и мне вовсе не улыбается сгореть дотла, премного благодарна — уж точно не из-за смертной девки.
— Я полагал, ты не захочешь видеть его на пороге после того, что он сотворил.
Гиперия судорожно втянула воздух.
— Я вовек не забуду, что он сотворил.
— Оргилус и Талассис уже осмотрели брешь, — возразил Вейлан. — Они подтвердили: брешь ширится. Вскоре соберется Полный Круг. Неужели Владыка Пламени не способен дождаться совета?
— Судя по всему, нет, — яростно огрызнулась Гиперия. — Он требует аудиенции.
— Ради чего?
— Ради девчонки.
— Ты проболталась ему? — Голос Вейлана сорвался на рык, полный ярости.
— Не было нужды, — холодно процедила она. — Они все почувствовали ее появление, едва она перешагнула Завесу со стороны смертных. Нам еще повезло, что остальных куда больше заботит брешь, чем человек. Как и положено.
— Соври, — потребовал Вейлан. — Скажи, что ее у нас нет. Прогони его прочь.
— Соврать? Это государственная измена, Вейлан. Ты предлагаешь мне сложить голову из-за смертной? — Каблуки нервно зацокали по стеклу: она мерила залу шагами. — Владыка Эдрик стоит у дверей, и хотя я с превеликой радостью полюбовалась бы на его голову, насаженную на кол, отказать ему я не могу. Ты знаешь, чего мне это стоит, — но я обязана подчиниться закону.
— Он подозревает нас?
— Он подозревает всегда. — Скрипнула ножка стула; зашуршала ткань — она опустилась в кресло. — Эдрик никогда не был нашим союзником. Он помнит, что некогда мы стояли плечом к плечу с Тёмным принцем, когда тот правил Элантисом, — и помнит, с какой яростью мы противостояли Кругу, когда они отобрали мальчика и скормили Риана чудовищам Мойрайтэ.
— Это дело давно минувших дней, — шевельнулся Вейлан. — Полный Круг простил нас. Мы были оправданы.
— Пусть так. Но если мы утаим от них девчонку сейчас, подозрения вспыхнут с новой силой, и они зададутся вопросом, какую выгоду мы преследуем. Быть может, пора признать, что Риан сгинул? Его уже не спасти.
— Он вернется, — прорычал Вейлан. — Так гласит пророчество.
Она издала сухой презрительный смешок.
— Владычица Элиндра безумна, — бросила правительница. — В ее видениях правды не больше, чем в дыму над кострищем. Помнишь ли ты, как она предрекала, будто Дейгон подавится сливовой косточкой? Вместо этого он обратил в пепел полкоролевства, прежде чем Завесу успели поднять.
— И все же, — не сдавался Вейлан, — я верю в нашего принца.
Нависла тишина. Затем голос Гиперии стал острее, в нем проскользнуло жадное любопытство.
— Тебе удалось связаться с ним?
— Не без моих теней, — отозвался он едва ли не с тоской.
— А Мойрайтэ?
— Ничего, — процедил он с неприкрытой горечью. — Ни единого знака. Ни шепотка.
— Я же говорила, — длинные заостренные ногти Гиперии сухо забарабанили по столу. — Ты раздуваешь бурю из-за никчемной смертной. Если Мойрайтэ не явились, значит, девка попросту пуста. В ней нет ничего, ради чего стоило бы заключать сделку. Их не видели уже три сотни лет. Возможно, они и вовсе никогда не вернутся — особенно после той катастрофы с Завесой.
Вейлан промолчал.
— И долго ты намерен взывать к ним?
Его ответ прозвучал тихо, но непоколебимо твердо:
— Столько, сколько потребуется.
— Что ж, — вздохнула она, обманчиво легко и беспощадно. — Постарайся управиться поскорее. Твой цвет лица уже начинает оскорблять мой взор. Право слово, Вейлан, без своего савана теней ты выглядишь едва ли не прозрачным.
— Я подумаю над тем, чтобы позагорать на солнце, — сухо обронил он.
— Смертная, — внезапно окликнула Гиперия. Кровь застыла в моих жилах. — Неужели ты думаешь, будто я не слышу твое дыхание за дверью? Ты сопишь так громко, словно речной буйвол.
Я перевела дух и толкнула дверь, распахивая ее настежь.
И тут же замерла в оцепенении. Вдоль стены безмолвными изваяниями застыли стражники. По меньшей мере полдюжины рослых воинов расположились за спиной правительницы. Их доспехи отливали глубокой зеленью лесной чащи; по наплечникам и нагрудникам вился рельефный терновник, сходящийся к центральному узлу — терновому венцу вокруг истекающей кровью розы, гербу Дома.
Гиперия восседала на троне, сплетенном из черных шипов, во главе длинного стола — царственная, пугающе непроницаемая. Напротив нее небрежно развалился Вейлан; его кожа и волосы были настолько бледными, что он казался выходцем с того света. Он окинул меня все тем же холодным безразличием, будто мое подслушивание было чем-то заранее ожидаемым, едва ли не неизбежным. Они знали, что я стою за дверью, с самого первого мгновения. И ничуть этим не озаботились.
Опустившись на стул, я протянула руку к дымящемуся фарфоровому чайнику, по бокам которого стекали бисеринки пара, и налила себе чашку. На другом конце чертога стражники не шевелились, но их взгляды неотступно следовали за каждым моим движением, а ладони замерли в волоске от рукоятей клинков. От их присутствия липкий страх сжался еще туже.
Алые губы Гиперии дрогнули в широкой улыбке, обнажив ряд чересчур ровных, ослепительно белых зубов.
— Тебя что-то тревожит, смертная?
Я заставила себя выдержать ее ледяной изумрудный взор и, нахмурившись, вопросительно кивнула на ее стражу:
— Твои солдаты вооружены сталью. Я думала, фейри подвластна магия.
— Так и есть, — она неторопливо помешивала золотой ложкой кашу в своей чаше.
— Тогда к чему мечи?
Она закатила глаза, точно перед ней сидела слабоумная дурочка.
— Магия может подвести, — бросила она так, будто говорила о прописной истине.
— Подвести?
— Ее запасы могут истощиться, — бархатный голос Вейлана плавно потек над столом. Он осторожно подул на поверхность своего взвара, обхватив чашку обеими ладонями, словно грел озябшие пальцы в стужу. — Либо ее могут рассеять.
— Что это значит?
— Твоему скудному уму этого не постичь, смертная, — протянула Гиперия, вальяжно откинувшись на спинку стула.
— Это означает, — невозмутимо продолжил Вейлан, — что чары одного способны нейтрализовать заклятия другого. Или же, — добавил он, — превзойти их мощью настолько, что от них не останется и следа.
— Ты боишься этого? — сорвался вопрос с моих губ прежде, чем я успела прикусить язык. — Что магия Владыки Пламени окажется сильнее твоей?
В зале воцарилась тишина, затрещавшая искрами, словно от чиркнувшей спички. Улыбка не сошла с лица Гиперии, но мгновенно переродилась — натянулась, застывая хищным, диким оскалом. Лежащий на столе нож сам собой оторвался от досок и повис в воздухе, словно живой. А затем, прежде чем я успела моргнуть, со свистом метнулся вперед. Лезвие глубоко вонзилось в столешницу прямо передо мной, рукоять бешено вибрировала от чудовищной силы удара.
— Да, — прошипела Гиперия. — Это именно то, что чертовски меня заботит.
По другую сторону стола Вейлан наблюдал за мной с плохо скрытым насмешливым блеском в глазах.
Я протолкнула застрявший в горле воздух и попыталась взять себя в руки.
— Что делает этого правителя настолько могущественным? — спросила я, на сей раз тщательно выверяя каждое слово.
Лицо Гиперии потемнело.
— Эдрик — это пламя во плоти, — глухо прорычала она. — А пламя ненасытно. Пламя непредсказуемо. Пламя не ведает пощады и не разбирает жертв.
— Он… — я взвесила каждую фразу, — враг твоего Двора?
— Слишком много дерзких вопросов для одной девчонки, — она сухо перекинула ногу на ногу под столом.
— Мне стоило позволить тебе вырвать ей язык, — пробормотал Вейлан.
Гиперия подалась вперед, уперлась локтями в стол и сплела пальцы под подбородком, пристально буравя меня взглядом. Наконец, сочась чистейшим ядом, она процедила:
— Он душегуб. Садистское отродье.
— Чистая правда, — небрежно подтвердил Вейлан, вновь откинувшись назад. — Рядом с Эдриком даже Гиперия покажется… сущей душкой.
Я судорожно сглотнула и уткнулась взглядом в тарелку с кашей, хотя пальцы предательски дрожали, когда я зачерпнула ложку.
Гиперия не упустила этой дрожи. Ее губы искривились в жестокой усмешке:
— На твоем месте я бы тоже тряслась от ужаса. Вряд ли ты останешься столь пригожей, когда его огонь доберется до твоей кожи.
Я рывком села на постели, вглядываясь в огни Тистры, мерцавшие во мраке внизу.
С ветром снизу доносилась городская музыка — щемящая, призрачная песнь, что вплеталась в ночную тьму и обвивала меня, пока я вновь не опустилась на подушки. Дыхание замедлилось, стало глубоким и мерным, когда чудная мелодия снаружи неторопливо потекла по покоям, подобно наведенным чарам.
Я смежила веки. И позволила себе падать.
Я все еще ощущала ветерок из распахнутого окна — ласковый, теплый на голой коже. Все еще осязала упругую податливость пуховой перины под телом и прохладное льняное полотно, запутавшееся в ногах. Но я погружалась сквозь них все глубже, на самое дно неизбежной бездны — точно уходила под темную гладь исполинского мертвого озера.
Космос, лишенный звезд.
Внутри меня.
Стук моего сердца отдавался глухим, размеренным боем барабана — далеким и глуховатым, будто я прижалась ухом к чужой груди, прислушиваясь к чужой жизни.
Чернота окутала меня, баюкая в своих мягких бескрайних глубинах — бесконечная и все же запертая внутри моего собственного тела, — словно я без остатка принадлежала этой вселенной, а вселенная безраздельно принадлежала мне. Вечность изгибалась и дышала прямо под моей кожей.
Осторожно, движимая неизъяснимым любопытством, я потянулась вперед.
Сначала неуверенно, неловко ощупывая мрак вокруг. А затем, будто заново учась ходить, я сделала толчок. Более сильный порыв швырнул меня сквозь небытие с головокружительной скоростью — настолько бешеной, что я испугалась, не растворюсь ли в самой тьме, не стану ли частью ее глухого, бездонного простора.
Вокруг заплясали обрывки видений — краски, картины, лица, едва различимые очертания мест. Образы вспыхивали лишь затем, чтобы рассыпаться в прах прежде, чем я успевала их осознать. Подобно осколкам битого стекла, они проносились мимо — острые, сверкающие, слишком стремительные, чтобы их перехватить. Дурнота подступала к горлу. Мысли путались.
И все же я неслась вперед, все глубже в пучину, где не существовало ни пространства, ни времени, ни плоти. Я позволила ей захлестнуть меня, принять в свои объятия, пройти сквозь себя насквозь. И затем — внезапно — бег замедлился.
Кольцо каменных монолитов поднялось из мрака, нависая немым вечным дозором. На коленях спиной ко мне стоял силуэт, едва различимый в чернильной темноте. Я знала это место. Тот же самый сон.
Я знала, что последует дальше.
Его тело резко выгнулось назад, сведенное сокрушительной мукой. Свет распорол кожу, стоило рунам воспламениться — огненные борозды рассекали его плечи и спину… И тогда до меня донесся звук.
Шепот, неумолимый шепот.
Магия монотонно рокотала, пока письмена метались по его телу, выжигая живую плоть с сухим шорохом осенней листвы на ветру. Тело билось в невидимых путах, лоснясь от пота. Я не видела его лица — лишь нечеловеческую пытку, впечатанную в каждую натянутую струну его мышц.
Пламя разгоралось, пока не выцвело до слепящей белизны, вырываясь потоками сквозь трещины в коже, озаряя все вокруг, точно в его груди зажгли яростное солнце.
И внезапно — всего на долю секунды — перед глазами мелькнул образ, наложившись поверх разверзшегося ада: дитя. Мальчик, чей рот распахнулся в беззвучном крике; темные волосы слиплись от крови, стекающей по виску и щеке, пока он отчаянно тянул руку вперед. Чьи-то чужие ладони вцепились в него, грубо оттаскивая назад, прочь. И он исчез.
А следом мир непоправимо переломился.
Шепот перерос в пронзительные, неистовые вопли. Оглушительные, яростные. Они заполнили меня, сминая волю, разрывая плоть изнутри, пока во мне не осталось ничего, кроме жгучей боли и первобытного бешенства. Под этим гулом зародился низкий раскат, подобный далекому грому. И затем — внезапная, абсолютная тишина.
В немом ужасе я беспомощно наблюдала, как свет переродился в черноту. Черноту саму по себе — глубокую, точно смерть. Его тело раскалывалось, и из рун, глубоко высеченных в растерзанной плоти, хлынула тьма. Не кровь — чистая тень.
Она изливалась корчащимися кольцами, живая, прошитая нитями серебра, сверкавшими металлической крошкой. Буря нарастала, закручиваясь в яростный вихрь, поглощавший его очертания.
Сквозь ревущий смерч я успела разглядеть лишь его глаза — серебряные, безумные, пылающие.
А затем он судорожно втянул воздух, и этот звук расколол тишину. Он полоснул по бездне, точно лезвие, скрежетнувшее о камень.
В меня ударил голос — не звук, а чистая мысль.
Не смотри, эйдра.
Предостережение. Отчаяние.
Поток теней взметнулся выше, пожирая его кусок за куском — ноги, торс, руки, — пока магия не вырвалась наружу сокрушительным взрывом. Она не просто поглотила его — она развернулась вширь, плотная и бесконечная, стена ночи, прошитая звездным светом, что хлынула от его тела во все стороны, поглощая без остатка все сущее.
Прошу, эйдра.
Мысль прокатилась эхом в моем сознании, заполняя собой каждый уголок.
Не смотри.
Я послушалась его.
И открыла глаза.
Я вынырнула на поверхность, отплевываясь и судорожно хватая ртом воздух, словно только что поднялась с самой темной глубины. Глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть: даже далекие огни Тистры слепили после абсолютной, глухой черноты.
Мои пальцы были намертво сжаты в кулаки, костяшки побелели, а когда я разжала их, то увидела на ладонях кровавые полумесяцы там, где ногти глубоко впились в плоть.
Хлынули слезы.
Словно поднявшийся внутри прилив, они струились по лицу, пока тело сотрясала крупная дрожь — меня выворачивало тоской и отчаянием, которые мне не принадлежали.
Я видела их — я ощутила их каждой жилкой. Последние мгновения Риана.
Ту невыносимую муку при виде плачущего мальчика, прежде чем тени вырвались из его ран, пожирая его, укутывая в саван, стирая без следа.
Я сжалась, дрожа, как натянутая тетива. Я рыдала до тех пор, пока в легких не заполыхал огонь, а в груди не разлилась тупая боль — пока во мне не выгорело все дотла, пока меня не выскребли изнутри до кровоточащего мяса. Постепенно всхлипы стали тише. Дыхание выровнялось. Я утерла лицо рукавом — мягкая ткань ласково коснулась кожи. На губах остался соленый привкус.
Поднявшись на неверных ногах, я побрела к окну и уперлась ладонями в подоконник. Лицо овеяло прохладой. Я жадно пила ночной воздух, тяжело дыша и вздымая грудь.
Внизу искрились огни Тистры; музыка все так же поднималась с улиц — далекая, щемяще-печальная.
Что со мной творится?
И тут сквозь шелест ветра и переливы напевов ночную тишину прорезал звук.
Визгливый вопль.
Далекий. Донесшийся со стороны Завесы.
Дыхание перехватило на полувдохе, каждая мышца в теле мгновенно окаменела. Горечь и слезы испарились без следа, уступив место чему-то куда более ледяному — острому, первобытному. Ужасу.
Нет, не просто ужасу — инстинкту.
Тому самому инстинкту выживания, с которым я выросла, отточенному каждой тенью, неловко шелохнувшейся во тьме, каждым далеким криком, который когда-то означал лишь одно: беги или сдохнешь.
Я знала этот звук.
Но это было невозможно. Этот вой принадлежал той, другой стороне Завесы — где земля иссыхала, где ядовитая гниль въедалась в корни деревьев, где чудовище скреблось сквозь бреши меж мирами, стремясь заразить земли людей Инфекцией.
Только не здесь. Не в цветущей, залитой золотым сиянием Тистре.
Затаив дыхание, я вслушивалась в ночь, пока сердце бешено колотилось о ребра. Но вокруг было пусто. Лишь неясные отголоски музыки, далекий смех да теплое многоголосье ночной жизни, долетавшее с мостовых.
Я мотнула головой, пытаясь стряхнуть наваждение, и с силой выдохнула через нос. Показалось. Просто шальной порыв ветра, искаженный листвой, эхом города или моим собственным воспаленным воображением. Тистра в безопасности. Завеса держится. Я просто измучена. Мне приснился кошмар. Вот и все.
Забравшись обратно в постель, я натянула одеяло до подбородка, зарываясь в мягкое, пахнущее лавандой полотно. Но это ничуть не уняло сумасшедший бой сердца.
В ту ночь сон шел ко мне мучительно долго.