Джорджия Парри «Кровь Перворождённых» Глава 9
Провожать меня обратно в покои выпало Бриалле. Она шла молча, ступая по камню совершенно бесшумно. Ей и не требовалось указывать мне путь: чары оплели мое тело невидимой проволокой, вынуждая делать шаг за шагом, влеча вперед по узкой незримой тропе, с которой я не могла сойти. Ноги подчинялись чужой воле, шагая в такт ее поступи по бесконечным изгибам коридоров и винтовым лестницам.
Быть может, ее присутствие задумывалось как проявление учтивости. Но куда вероятнее — как мера предосторожности. Надзирательница. На случай, если мне каким-то чудом удастся сокрушить заклятие и броситься наутек. От этой мысли мне чуть не стало смешно.
Разве человек вообще способен на подобное?
Дойдя до двери, Бриалла мягко толкнула ее рукой. Я внутренне приготовилась вновь увидеть унылую серость башенной темницы, которую покинула: голые стены, узкие бойницы окон, давящий холод заточения.
Но едва переступив порог, я замерла на полувдохе.
Это была совсем другая комната.
Прежней осталась лишь округлая форма, а перекрещенные потолочные балки подтверждали, что каменная кладка та же самая, но все остальное преобразилось до неузнаваемости. Ни холодных каменных стен, ни убогой обстановки. Вместо них — чистая роскошь. Почти все пространство занимала широкая кровать с балдахином на четырех резных столбах, задрапированная сливочным шелком, который мягко мерцал на свету. Тонкие занавеси трепетали под ветром из распахнутых настежь окон — настоящих, широких окон, а не щелей для стрельбы. Воздух едва уловимо пах лавандой и чем-то еще более сладким, медовым.
У одной из стен высился резной гардероб, украшенный вьющейся лозой и покрытый тончайшим сусальным золотом. Рядом расположился туалетный столик — сияющий чистотой, изящно заставленный баночками с кремами, флаконами духов, щетками и дорогой косметикой. Высокий арочный проем появился там, где прежде высился лишь глухой камень, и из глубин его доносился тихий плеск струящейся воды.
В комнату неторопливо поплыл пар, пахнущий розой и диким жасмином. Спустя мгновение из проема показалась Элрише со стопкой пушистых полотенец на руках. За ее спиной я мельком разглядела возвышающуюся на каменном подиуме ванну.
Горячая ванна.
Я стояла как вкопанная, оглушенная увиденным. Все это морок, очевидно, — но если бы я не видела темницу собственными глазами, я бы ни за что не поверила, что она когда-либо существовала. Ни единого следа того, что было здесь прежде. Ни волосяной трещины в камне, которая выдала бы иллюзию.
— Эти покои подготовили для вашего удобства, — Элрише опустила полотенца на мягкий табурет. Голос ее звучал натянуто, словно эта учтивость давалась ей через силу. — К вам велено относиться как к почетной гостье Двора Шипов. Мы позаботимся обо всем необходимом.
Она указала в сторону купальни заученным, скованным жестом.
— Ваша ванна готова.
— Спасибо, — слова прозвучали куда более хрипло, чем я хотела. Горло пересохло.
Она ответила коротким сухим кивком.
— Нам помочь вам?
Я моргнула.
— Помочь?
— Искупаться, — ответила она с таким видом, будто это было совершенно естественно.
— Ох. Нет… спасибо, — я быстро покачала головой, чувствуя, как к щекам приливает жар.
По ее лицу скользнуло облегчение, хоть она и поспешила его скрыть.
— Как пожелаете, — отозвалась она. — Если что-то понадобится, просто назовите наши имена вслух. Мы услышим.
Прежде чем повернуться к выходу, Бриалла подарила мне слабую, ободряющую улыбку. Дверь за ними тихо щелкнула.
Я постояла еще немного среди невиданного великолепия, пытаясь осознать эту сокрушительную перемену. Еще минуту назад — узница в сырой темнице, и вдруг… гостья во дворце.
Почему?
Вопрос пульсировал в висках, оставаясь без ответа. Это не доброта. Не по-настоящему. Я все еще чувствовала силу, нависшую в воздухе невидимой липкой паутиной — тонкой, призрачной, но безошибочно ощутимой. Принуждение, заставлявшее мои ноги шагать, отпустило, стоило мне переступить порог, но сама магия никуда не делась. Она висела рядом. Сторожила.
Нерешительным шагом я двинулась к купальне. Едва перешагнув порог, я не сдержала судорожного вздоха и прижала ладони ко рту.
Это было святилище, высеченное из бледного камня с фиолетовыми и индиговыми прожилками — словно сами сумерки поймали и навек запечатали внутри мрамора. В самом центре стояла глубокая купальня в форме слезы. Из золотого крана ровной струей лилась вода; по ее глади лениво скользили цветочные лепестки. Над водой клубился пар, окутывая комнату теплым, тонко благоухающим маревом.
Я стянула через голову грубое платье и торопливо поднялась по трем каменным ступеням на подиум. Мне еще никогда не доводилось видеть такой огромной ванны — и уж тем более столько воды сразу. К тому же горячей. Глаза мои распахнулись шире, когда я опустила сначала одну ногу, затем вторую и медленно погрузилась в воду. Жар укутал меня, словно тяжелое пуховое одеяло, пробирая до самых костей. Я выдохнула воздух, который, сама того не ведая, задерживала в груди, и все тело наконец расслабилось в блаженном облегчении.
Все походило на сон. На грезу наяву, сотканную из тоски и горячечного бреда. Я знала: это не по-настоящему. Ничего из этого. Ни моя комната, ни эта ванна. Всего лишь искусно сплетенный обман. И все же мой взгляд завороженно скользил вокруг — по гладким стенам, по светящимся фонарям в виде цветов, свисающим с потолка, по роскоши и величию, о существовании которых я прежде и помыслить не смела.
Я откинула голову на прохладный бортик купальни; вода мягко плескалась у ключиц. На миг мысли ускользнули прочь — назад, к крошечному жестяному тазу, который отец когда-то приволок домой в нашу разваливающуюся лачугу в Мидленде. Острая боль полоснула по сердцу. Он никогда не видел ничего подобного. И уже никогда не увидит. Его больше нет — от него остался лишь пепел, развеянный на ветру в мире, бесконечно далеком от этого.
Слезы хлынули прежде, чем я успела совладать с собой.
Если бы только он мог увидеть это место, краски и осязаемое великолепие этого мира — древесный полог, растекающийся по горизонту невозможной зеленью, пиршество, украшавшее стол Гиперии… Он был бы поражен точно так же, как поражена я.
Но он был мертв. А я нежилась в ванне в землях фейри.
И Лори… Лори, который любил меня. Единственный человек, который у меня остался. Я повернула железное кольцо на пальце — темный ободок ощущался горячее, чем окружавшая меня вода. Перед закрытыми глазами возникло его лицо: добрые карие глаза, кроткая, искренняя улыбка. Грудь сдавило.
Он был моим другом. Единственным другом.
И теперь его тоже не стало.
Я больше не могла выносить собственные мысли. Медленно выбравшись из ванны, позволяя воде сверкающими ручьями сбегать по коже, я взяла мягкое полотенце, висевшее на полированной перекладине. Плотно укутавшись в него, я задрожала, несмотря на жар, все еще цеплявшийся за тело. На краю постели — постели слишком великолепной для такой, как я, — лежало простое платье, выкрашенное в приглушенный синий оттенок летних сумерек. Без вычурных украшений, но далеко не бедное. Ткань слабо поблескивала на свету, невесомая, как туман, и куда более дорогая, чем все, что мне приходилось носить в жизни.
Я натянула платье и подошла к туалетному столику.
Зеркало застало меня врасплох.
Я не видела собственного отражения долгие месяцы. А может, и дольше. В Мидленде зеркал уже не осталось: большинство разбились от времени, остальные выменяли на хлеб или соль. Какое-то время я могла лишь ошеломленно смотреть. Глаза запали, под ними чернели круги цвета сажи. Скулы выступали резкими обрывами, кожа под ними казалась мертвенно-бледной и осунувшейся. Я выглядела пустой. Хрупкой. Жалким осколком девушки.
Одеревенев, я села и принялась расчесывать волосы, не отрывая взгляда от своего призрачного двойника.
Остаток дня тянулся мучительно медленно. Я подошла к окну, беспомощно влекомая раскинувшимся внизу бескрайним океаном листвы. Мне отчаянно хотелось исследовать этот лес — увидеть его вблизи, вдохнуть его запах, провести ладонью по замшелой коре и самой ощутить эту зелень. Оттенки, которых я даже не могла вообразить. Оттенки, которых в моем мире давно не существовало. Я прижала пальцы к холодному стеклу, чувствуя, как на плечи опускается глухой, безошибочный гнет неволи. Я была птицей в золоченой клетке, которой дозволено лишь глядеть на мир сквозь прутья.
Свободы здесь не существовало. Во всяком случае, для меня.
Бриалла зашла один раз, Элрише — дважды. Они никогда не задерживались надолго. Всякий раз они приносили серебряные подносы, балансировавшие на их изящных ладонях: дымящиеся бульоны, приправленные незнакомыми травами, толстые ломти жареного мяса, яркие, лоснящиеся от масла овощи. От одного запаха мой желудок скручивало. Я ковыряла еду, заставляя себя проглотить пару кусочков. Но мой желудок ссохся, привык к постоянному голоду. Тяжелая пища принималась с трудом, особенно красное мясо. От него меня откровенно мутило.
С наступлением темноты я сидела, свернувшись калачиком на краю постели, не сводя глаз с угасающего горизонта. Вглядываясь изо всех сил, я едва могла различить Завесу — тонкая рябь в воздухе выдавала ее колоссальное присутствие.
Где-то там, по ту сторону мерцающей границы, в Мидленде все еще жил Лори. Выживал в умирающем мире, охваченном Инфекцией. Ищет ли он меня прямо сейчас? Или уже смирился с тем, что я никогда не вернусь? Пойдет ли дальше, найдет ли другую, чтобы заполнить оставленную мной пустоту — быть может, ту трактирную дочку охотника с визгливым смехом, который всегда действовал мне на нервы?
Едва эта мысль промелькнула в голове, как в верхушках деревьев начали вспыхивать огни. Один за другим они разгорались, вспыхивая, словно светляки, пока густой лес внизу не затрепетал россыпью сияния. Я поднялась сама не своя, притянутая этим зрелищем, не в силах отвести взгляд.
То, что дневной свет утаивал от глаз, ночь обнажила во всем величии: необъятный город, парящий среди древесных крон. Дома и башни вздымались спиралями по исполинским стволам, их окна гнездились прямо в коре и светились разноцветными фонарями. Навесные мосты изгибались широкими дугами между ветвями, связывая воедино одно поднебесное жилище с другим. Лес мерцал подо мной бескрайним морем звезд.
Я простояла у окна, казалось, несколько часов, завороженная его красотой, пока глубинная, пробирающая до костей усталость наконец не оторвала меня от стекла и не повлекла к постели. Я откинула тяжелое покрывало и забралась под него, поразившись тому, насколько мягкой и пышной оказалась перина. Пуховый матрас бережно принял мой скромный вес, словно я опустилась на ладонь неведомого мягкого великана. Натянув одеяло до самого подбородка, я острее прежнего почувствовала себя маленькой девочкой, затерявшейся в слишком большой для нее кровати.
Я лежала на спине, глядя, как блеклые переливы разноцветных огней играют на потолочных балках — то были отсветы раскинувшегося внизу города. Где-то вдалеке едва слышно плыла музыка: незнакомые язычковые инструменты выводили нежные, убаюкивающие напевы.
Однажды в таверну Лори забрел путник с лютней. Лори согласился накормить его в обмен на песню, настояв, что музыка пойдет всем нам только на пользу. Пальцы музыканта почернели от обморожения, на одном недоставало кончика ногтя, да и играл он посредственно — и все же весь трактир замер в благоговейной тишине. Когда он закончил, на глазах отца блестели слезы.
Утром тот человек покинул Мидленд и больше не вернулся.
Сон начал брать свое; веки дрожали, наливаясь свинцовой тяжестью, которую я не могла побороть. Странная волна силы глухо толкнулась в глубине моего магического средоточия — и на долю секунды морок дрогнул.
Роскошь развеялась без следа. На ее месте вновь предстала темница, в которой я очнулась в первый раз: грубый камень, узкие прорези бойниц, плесень и мох, ползущие по стенам, и тени, протянувшие когти по щербатому полу.
Видение длилось лишь миг, после чего наваждение с щелчком встало на место.
Каким-то образом я пробилась сквозь чары — но усталость была слишком велика, чтобы придавать этому значение.
Сперва не было ничего, кроме непроглядной черноты.
Но она не была пустой.
Бездна гудела — живая, наэлектризованная, подавляющая незримым и необъятным присутствием. Я плыла в ней, застыв пылинкой в чернилах, пойманная в ловушку между явью и сном. А затем началось песнопение. Низкий, монотонный гул на гортанном, скользком наречии, которого я не понимала. Звук растекался где-то глубоко внутри, оседая тяжелым камнем внизу живота и затопляя меня первобытным ужасом.
Вокруг начали подниматься гигантские, неподвижные силуэты, обретая форму среди мрака. Монолиты, вздымающиеся ровным кольцом. Я чувствовала их пульсацию, проплывая между ними, — каждый вибрировал собственным мерным биением. Эта дрожь просачивалась в кости. Камни тянулись кверху, словно изломанные персты, точно стражи, высеченные из самой ночи.
Песнопение оборвалось.
И мир содрогнулся.
Тьму распорола вспышка. В темноте вспыхнули диковинные знаки, горящие расплавленным золотом, расползаясь вокруг сияющей паутиной. И лишь тогда я разглядела, что они высечены вовсе не на камне — они выжигали себя на живой плоти.
Обнаженная спина — мужская, широкоплечая, жилистая. Он стоял на коленях перед поверженным монолитом в самом центре круга, походившим на опрокинутую исполинскую скрижаль. Его спина выгнулась дугой, когда из горла вырвался надрывный крик. Руны вспыхнули ярче, растекаясь по телу огненными жилами. Изящные линии и изломанные символы взбирались по предплечьям, обвивая запястья и плечи живым огнем.
Плоть шипела и трещала, когда магия овладела им и оторвала от камня. Его ступни покинули землю. Он парил, одеревенев от агонии, зажатый в тисках чего-то древнего и разъяренного. Руны взбирались все выше, закручиваясь в тугие спирали; молнии выжигали на нем свое клеймо.
Золотой свет полыхнул — ослепляюще, невыносимо, — и письмена начали раскалываться.
Тончайшие трещины разбежались паутиной по коже, словно раскаленная лава под каменной коркой.
Круг взорвался пронзительными, нечеловеческими воплями, содрогающими воздух яростью. Тени замелькали мимо слишком быстро, чтобы за ними можно было уследить, напоминая хищных птиц, рвущих добычу. Звук молотом обрушился на виски — настолько острый, что я едва не оглохла от боли.
И тут перед глазами возникли они.
Серебряные. Пылающие.
Прекрасные.
УБИРАЙСЯ.
Слова вонзились в сознание подобно наконечникам стрел.
И затем, словно захлопнулась тяжелая дверь, видение оборвалось. Тьма обрела плотность, наглухо отсекая меня, став непроницаемой стеной.
Я повисла в невесомости в мире теней, где застыло время и где не существовало ничего, кроме меня.
— Проклятье!
Я проснулась, судорожно глотая воздух, а железное кольцо на пальце жгло как раскаленный уголь. Запутавшись в простынях, еще не до конца вынырнув из дурмана сна, я с трудом сдернула его с руки. Кольцо с глухим стуком упало на матрас; я рывком села, прижимая обожженную ладонь к груди.
Окружающие меня защитные чары шипели — живые, потрескивающие. Они покалывали кожу электрическим током.
Рука горела так, словно ее сунули в жаровню. Что со мной происходит?
Дыхание постепенно выровнялось. Нерешительно протянув руку, я коснулась кольца. Оно все еще хранило тепло, но больше не обжигало. Я осторожно подняла его и положила на прикроватную тумбочку.
Что я видела? Что мне пригрезилось?
Серебряные глаза. Кричащий мужчина. Пылающие руны.
После сна осталось липкое чувство вины — будто я проникла туда, куда не имела права, и стала свидетельницей того, чего смертным видеть не дозволено.
Рассвет крадучись заливал небо, тронув горизонт золотом и розоватой дымкой. Я сидела неподвижно, с тяжелыми мыслями вглядываясь в окно. Внутри поселилось странное ощущение. Словно что-то переломилось, сдвинулось с места. Я не могла этого объяснить, не могла понять природу перемены, но ясно чувствовала: в самом конце забытого коридора, о существовании которого я даже не подозревала, со скрипом отворилась дверь. И за этой дверью затаилось нечто огромное, выжидающее.
Оно шевельнулось, едва я вспомнила приснившееся.
Чем больше я думала об этом, тем меньше верила, что это был всего лишь сон.
Время здесь текло в странном оцепенении — порой тягучее, как древесная смола, порой проносящееся вперед слепыми рывками. Каждое утро я просыпалась в чересчур мягкой постели, слушая незналистые птичьи трели за окном и глядя, как солнечные лучи путаются в тумане, стелющемся над верхушками леса золотыми прожилками в толще воды.
Дни напролет я бродила по залам великого древесного дома призраком, пока сладковатый дух смолы и сырой земли оседал на одежде. Когда меня не сопровождали Бриалла и Элрише, в нескольких шагах позади следовал Вейлан — молчаливый, суровый, отчего кожу покалывало ознобом. Он никогда не заговаривал со мной, и я платила ему той же монетой.
Вот уже несколько дней его тени отсутствовали. Их исчезновение тревожило меня: это означало, что они рыщут в поисках Мойрайтэ — кем бы или чем бы те ни являлись. Лишившись своего постоянного савана, Вейлан казался странно уязвимым, почти обнаженным. Бледные, угловатые черты его лица выглядели слишком резкими без зыбкой тьмы, размывающей очертания; худощавая фигура казалась чуждой и острой, точно осколок лунного света, вырванный из ночного неба.
Казалось, без них ему не по себе, и это приносило мне мрачное удовлетворение. Ему претило оставаться безоружным; я видела это по напряженной линии плеч, по глухому раздражению, искажавшему его лицо, когда он думал, что я не смотрю. Раз его тени не вернулись, возможно, Мойрайтэ все еще были вне досягаемости. Я молилась, чтобы так оно и оставалось.
Каждое утро я просыпалась с дрожью в груди, не зная точно, чего страшусь, но уверенная: надвигается буря. Дурное предчувствие оплетало изнутри, пока кости не начинали звенеть от напряжения.
И все же рядом с тревогой пробудилось нечто иное — голод. Аппетит стал чудовищным, ненасытным, будто внутри меня после векового сна расправил плечи свирепый зверь. Я поглощала каждую трапезу так, словно голодала долгие годы.
Я накладывала себе еду в фарфоровые блюда, тонкие, точно лепестки роз, и сметала все подчистую, будто никогда в жизни не ела досыта, смакуя каждый восхитительный кусок и втайне дивясь роскоши яств в землях фейри: серебристым плодам, исходившим густым чернильным соком при первом укусе; ломтикам запеченного солнечного корня в глазури из медового вина, чьи хрустящие края таяли на языке; теплым булочкам, посыпанным толченой розовой солью и начиненным нежнейшим, как облако, сыром, чей пар вырывался наружу, стоило их разломить.
Терзаемая одновременно беспокойством и сытым томлением, я принялась исследовать Дом Шипов, вымеряя шагами его переходы и мосты. Поместье было сущим лабиринтом: лестницы взмывали вверх подобно корневищам, переходы петляли меж ветвей, толстых, как крепостные башни. Я считала шаги. Запоминала окна. Отслеживала маршруты слуг и стражи. Я не переступала границ дозволенного, но методично выстраивала в памяти карту, сшивая детали воедино, пока не научилась без труда ориентироваться в самых оживленных покоях. Если мне когда-нибудь выпадет шанс на побег, я не собиралась тратить его впустую, блуждая впотьмах по этим залам.
Мне казалось, что я уже неплохо изучила основную часть поместья, когда однажды утром я решила испытать его.
— Вейлан, — осторожно позвала я, намазывая маслом ломоть медового хлеба за длинным пустым столом. Он держался на привычном отдалении, наполовину скрытый полумраком угла, сложив руки за спиной на манер часового. — Мне позволено увидеть город?
Он ответил не сразу. На мгновение мне даже показалось, что он меня не услышал. Затем он слегка склонил голову набок, и его взгляд блеснул полированным ониксом из-под копны белых волос.
— Обычно пленники не просят об экскурсиях.
Я неторопливо откусила хлеб.
— Вы сами сказали, что я гостья.
Уголок его губ дрогнул — это нельзя было назвать улыбкой, скорее лезвием, которое только что провели по бруску.
— Дерзкое создание, — пробормотал он едва ли не с весельем. И следом спросил: — Зачем тебе это?
— Я никогда не видела города фейри. — Я постаралась, чтобы голос звучал как можно более непринужденно.
Он разглядывал меня так долго, что я уже внутренне приготовилась к отказу. Но затем, едва заметно качнув головой, он произнес:
— Что ж, ладно.
Сердце ухнуло в груди, хотя я заставила себя сохранить бесстрастное выражение лица.
— Люди, — негромко бросил он себе под нос. — Никакого инстинкта самосохранения. Любопытство стояло у вас на первом месте среди причин смертности еще до появления Завесы.
— Ну, теперь это холод и голод, — отозвалась я, благоразумно умолчав об Инфекции. — Прогресс налицо.
В его глазах мелькнула искра.
— Во всяком случае, это куда благороднее, чем падать замертво, потыкав палкой во что-то опасное.
— Согласна, — сухо парировала я. — Целая жизнь, полная страданий, звучит куда поэтичнее.
Он склонил голову, словно заново оценивая меня.
— А ты не лишена остроумия. Для человека.
— Благодарю.
— Это жутко раздражает.
Он оттолкнулся от стены; играющие солнечные блики тронули его светлые волосы. Коротким щелчком запястья он очистил стол — все вокруг, даже ломоть хлеба, который я держала в руке, исчезло без следа прежде, чем я успела возмутиться. Я приоткрыла рот, но еще один взмах его ладони перехватил слова прямо в горле, запечатав голос невидимой силой.
— Идем.
Мои ноги сами собой дернулись вперед, подчиняясь чужому зову.
