Джорджия Парри «Кровь Перворождённых» Глава 8

Просыпаться не хотелось. Я балансировала на зыбкой грани сна, оттягивая миг возвращения в явь.
Тихий стон сорвался с губ, когда я шевельнулась под грубыми простынями; тонкий тюфяк подо мной прогнулся, стоило перевернуться на бок. Я плотнее натянула колючее одеяло на плечи, кутаясь в спасительный кокон тепла. Вставать не было никакого желания — только не сейчас. Не после тех видений.
Сны были темными, жуткими. На языке все еще горчил вкус страха — острый, точно прикушенный язык, — а в костях ныл холод, въевшийся изнутри могильным инеем. Память хранила рев урагана, буйство воды и пламени — стихии рвали меня на части со всех сторон. Течение влекло меня сквозь бурю, укрывало от чудовища. А где-то среди черных кряжистых стволов, сотканный из теней, стоял еще один силуэт — высокий, беловласый, ледяной и грозный.
Но теперь все это казалось далеким, кошмар медленно тонул в глубинах памяти, пока я лежала, свернувшись калачиком, и цеплялась за утренний покой. Все еще не стряхнув дремотный морок, я повернула лицо к солнцу: сквозь сомкнутые веки пробивался глубокий алый свет, лаская теплом обнаженную кожу. За окном заливисто выводили трели птицы. Легкий ветерок коснулся лица, влетев в распахнутую оконницу.
Тепло пойдет на пользу больным суставам отца. Быть может, сегодняшний день станет одним из тех редких добрых дней, когда ноющая мука в костях не исказит его голос хрипотой.
Отец…
Глаза распахнулись в ту же секунду.
Тепло и птичий щебет разбились о глухую стену ужаса, подкатившего к горлу едкой желчью. Память обрушилась лавиной — рваной, вязкой, точно болотная жижа: переход, раздирающий вихрь, чудовище в толще Завесы. Язык одеревенел и пересох, руки и ноги налились свинцом. Паника полоснула по сознанию колючими когтями.
Беловласый незнакомец. Что он со мной сделал?
Давя в себе малодушное желание провалиться обратно в спасительную тьму, я заставила себя сесть. В черепе глухо, непрестанно пульсировала тупая боль; под веками жгло, будто туда плеснули песка. Я часто заморгала, щурясь от яркого солнца, заливавшего комнату, — слишком слепящего для раскалывающейся головы.
Надо мной темнел бревенчатый потолок — грубо обтесанный, почерневший от времени. Массивные балки скрещивались под сводом, напоминая ребра допотопного исполина. Стены плавно закруглялись, образуя круглый чертог из голого камня и выветренного дерева; в щелях, где осыпался древний раствор, пробивался мох. На неровных расстояниях друг от друга из кладки торчали железные рожки; в каждом чадила оплывшая свеча, чье пламя трепетало на сквозняке. У дальней стены приютился низкий столик со щербатым умывальным тазом и аккуратно сложенным куском полотна. Рядом сиротливо ждал одинокий табурет.
Я откинула одеяло и спустила ноги на пол; доски обожгли босые ступни прохладой. Сырой дух мха и вековой коры поднимался откуда-то снизу, смешиваясь с металлическим привкусом в воздухе, от которого неприятно саднило в горле.
В дальней стене темнел узкий, но высокий оконный пропил — настоящая бойница. Припадая на непослушные ноги, я поплелась к нему, опираясь рукой о шершавую кладку; в голове все еще стоял мутный гул.
Когда я выглянула наружу, дыхание перехватило.
Внизу, до самого горизонта, колыхался бескрайний океан зелени — сочный, пышный, немыслимо живой. Кроны венчали полосы утреннего тумана, ловившие ранние лучи и сиявшие чистым серебром. Исполинские деревья вздымались башнями из живого дерева, их стволы были шире любого дома, какой мне доводилось видеть в жизни. Я замерла, ошеломленная, потеряв дар речи перед невозможным величием открывшейся картины. Ничто в этом пейзаже не укладывалось в голове. Я вдавила ладонь в холодный камень, отчаянно пытаясь заземлиться. Это был не мой мир.
А затем накатила новая догадка — ледяное, сосущее чувство под ложечкой. Я находилась высоко. Непозволительно высоко. Земля внизу расстилалась лоскутами замшелых прогалин и гигантских перекрученных корней, тонувших в молочной дымке, — головокружительно далекая. Я была в башне, на сторожевом посту — на каком-то дозорном рубеже, возведенном на безумной высоте. Внезапный приступ тошноты скрутил желудок; пришлось попятиться прочь от окна и зияющей бездны за ним.
Я сглотнула вязкую слюну, продирая сухое горло, изо всех сил стараясь не позволить панике окончательно затопить рассудок. Не помня себя, я метнулась к двери в надежде найти хоть какой-то выход.
Но едва пальцы коснулись железной ручки, как по коже пробежало покалывание — словно меня хлестнули зарослями крапивы. Я судорожно втянула воздух. Это ощущение накрыло все тело: слабое, тонкое покалывание тысячью игл, будто по рукам поползли полчища муравьев. Я принялась ожесточенно тереть предплечья, пытаясь стряхнуть наваждение, но морок лишь сильнее впивался в плоть, искрясь статическим зарядом. Что происходит?..
И вдруг из-за двери донесся шорох — торопливое, семенящее шарканье, от которого сердце оборвалось и ухнуло вниз.
Задыхаясь от бешеного стука крови в висках, я вжалась спиной в дальнюю стену, когда створка распахнулась с низким, протяжным стоном.
Вошедшие женщины оказались невысокими и хрупкими — настолько похожими друг на друга, что мне пришлось моргнуть, пытаясь найти хоть какое-то различие. В них не угадывался возраст; их бледная кожа едва заметно мерцала, стоило отвести взгляд, — точно рябь горячего воздуха над раскаленным камнем. Огромные карие глаза настороженно уставились на меня прямо с порога. Служанки замешкались, затем неслышно проскользнули внутрь, держась на почтительном расстоянии — не из учтивости, а из неприкрытой опаски, словно надсмотрщики перед загнанным в угол зверем.
Одна опустила сверток полотна на табурет и подошла к медной лохани на столике — широкой чаше на устойчивой деревянной подставке. Сноровистыми, выверенными движениями она налила воду из помятого кувшина.
Вторая замерла у входа, стиснув тонкие, костлявые пальцы на поясе:
— Желаете умыться? — спросила она; голосок звучал тонко, срываясь на краях.
Я онемело уставилась на нее:
— Где я?.. — голос предательски дрогнул.
Они переглянулись. Та, что робкая, перемялась с ноги на ногу. Вторая вздернула подбородок, взгляд ее сделался пустым и надменным:
— Вы в Тистре, — отчеканила она сухо. Повернувшись ко мне спиной, она принялась разбирать принесенный сверток — простую домотканую одежду, грубую и поношенную.
— При Дворе Шипов, — тихо подсказала вторая, заметив непонимание на моем лице.
Я понятия не имела, что это за место и где оно находится.
— Я пленница? — прошептала я.
— Гостья, — пискнула несмелая.
Вторая обожгла ее яростным взглядом, и голос ее щелкнул кнутом:
— Гостья, которой запрещено покидать эти покои без сопровождения.
Стены вокруг снова отозвались гулом — тем самым крапивным покалыванием, неприятным жжением, лизнувшим кожу. Слой за слоем. Незримый. Удушливый.
Робкая служанка попыталась робко улыбнуться, явно желая приободрить меня:
— Мы позаботимся о вас. Он велел содержать вас со всем радением.
«Он». Это слово упало внутрь тяжелым булыжником, идущим ко дну. Беловласый незнакомец. У меня не оставалось сомнений, о ком именно она говорила.
Служанка сделала шаг к лохани, опустила небольшой лоскут ткани в воду и отжала его худыми пальцами:
— Позвольте, я помогу, — она неуверенно протянула руку. — Я знаю, вам страшно…
И тут ее облик дрогнул. На краткий миг ее силуэт заколебался и пошел рябью, точно пламя свечи на сквозняке, — и под человеческой кожей я успела разглядеть нечто иное, прежде чем плоть вновь застыла на месте.
— Кто… кто вы такие?! — задохнулась я, шарахнувшись назад.
Маленькая женщина испуганно сжалась. Вторая — та, что с хищным взглядом, — резким, заученным движением заслонила ее собой, готовая к нападению. Она смерила взглядом свою дрожащую товарку, затем меня, и процедила сквозь зубы — ледяным, сварливым тоном:
— Я — Элрише, а это Брилла. Нам приказано прислуживать вам.
— Вы… вы фейри? — это слово обожгло язык медным привкусом крови. Голос мой сорвался.
— Да, — бросила Элрише, и губы ее презрительно скривились.
— Но вы выглядите как люди, — пролепетала я, затем указала пальцем на Бриэллу; та болезненно поморщилась и отвела глаза. — Но она… она другая!
Элрише тяжело вздохнула и покосилась на спутницу:
— Нам велено являться перед вами в человеческом обличье.
— В человеческом обличье?.. — эхом повторила я.
Она раздраженно фыркнула, смахнув невидимую соринку с рукава:
— Вам надлежит оставаться спокойной. Таков был приказ.
Брилла дрогнула вновь: ее очертания пошли мелкой рябью, ломаясь по краям. Элрише зашипела сквозь зубы и одарила ее испепеляющим взглядом:
— Держи себя в руках!
— Это колдовство?! — вырвалось у меня тонко и ломко; я не могла оторвать взгляда от расплывающегося силуэта служанки.
Элрише сухо хохотнула. Даже губы Бриллы едва заметно дрогнули в усмешке.
— Морок, — отрезала Элрише так, словно отчитывала неразумное дитя. — Мы умеем плести иллюзии.
Я отчаянно пыталась ухватиться за смысл, но понимание ускользало, точно вода сквозь пальцы:
— Что… что это значит?
Элрише шумно выдохнула, закатив глаза с видом глубочайшего одолжения. Она бросила короткий взгляд на Бриэллу, едва заметно кивнула — и в следующее мгновение они сбросили морок с такой легкостью, с какой с плеч скидывают тяжелый шелковый плащ.
Я чувствовала, как округлились мои глаза, пока я в немом оцепенении таращилась на стоявших передо мной существ. Обе они были тонкими и гибкими, с гладкой бледно-зеленой кожей и мелкими острыми зубками, точно у хищных растений. Их шестипалые ладони оканчивались плоскими подушечками, как у древесных лягушек. Горла раздувались и опадали на манер земноводных, ритмичными перекатами вторя каждому вдоху и слову.
— Пялиться невежливо, — огрызнулась Элрише.
Подавленная, я смогла лишь покорно кивнуть. Я отпрянула, когда она шагнула ко мне и швырнула в руки сверток с одеждой — простую юбку и рубаху, казавшуюся на размер больше, чем нужно:
— Когда придет срок, тебя вызовут вниз. Мойся живо — ты же грязна как свинья.
Я опустила глаза на себя и содрогнулась от вида собственного платья — изодранного, в бурых пятнах, покрытого коркой засохшей грязи, словно меня волокли по чащобе точно куль с зерном.
И тут же ощутила пустоту на бедре. Ножны исчезли. Мой нож пропал. Взгляд лихорадочно метнулся по углам чертога, но оружия нигде не было.
Острая боль обожгла грудь, пробуждая глухой жар в моем средоточии.
И вместе с этой внезапной вспышкой чувств я ощутила слабое тепло железного ободка, сжимавшего палец. Мое помолвочное кольцо. Металл впился в кожу горьким напоминанием.
Лори.
Его лицо вспыхнуло перед внутренним взором — эти теплые карие глаза, расширенные от неподдельного ужаса, пока меня увозили на телеге в цепях. Я искалечила ему руку тем выбросом силы, но он все равно бился за меня, яростно бросаясь на охотников на зараженных, пытаясь дотянуться до меня так, словно во всем мире не существовало ничего дороже. Я все еще слышала его голос, отчаянно выкрикивавший мое имя снова и снова, пока толпа не поглотила его без следа.
— Умоляю… умоляю, помогите мне вернуться домой, — взмолилась я. — Мне нужно вернуться.
Взгляд Бриэллы смягчился, но лицо Элрише оставалось гранитной плитой:
— Скажи спасибо, что ты в тепле и до сих пор дышишь, — отрезала она, складывая шерстяные одеяла резкими, дергаными движениями. — Кто знает, надолго ли.
Лицо Бриэллы подернулось чем-то похожим на жалость:
— Умойся, — мягко шепнула она, вкладывая влажный лоскут в мою дрожащую ладонь. — Я принесу тебе горячего взвара.
Она выскользнула за порог; дверь скрипнула на старых петлях, оставшись распахнутой настежь. За ней тянулся темный коридор, озаренный чадящими фонарями, отбрасывавшими длинные тени на дощатый пол.
Мой взгляд метнулся к открытому проему — вспышка надежды на долю секунды ослепила рассудок.
Элрише встала на пути острием клинка, замерев на пороге точно страж. Глаза ее сделались кремневыми:
— Даже не думай, — бросила она ровно. — Чары заслона сдерут с тебя кожу заживо, посмей ты выставить за порог хоть палец без провожатых.
— Чары?..
Она раздраженно фыркнула:
— Магия.
Спазм сдавил мне горло:
— Пожалуйста… помогите мне, — прошептала я.
Элрише даже бровью не повела. Она подняла длинный палец с плоской подушечкой и указала на лохань — безмолвный приказ, окончательный и непререкаемый, как железо.
Давя подступающий к горлу ужас, я опустила грубую одежду на постель. Непослушные пальцы с трудом справились с пуговицами истерзанного платья, пока я наконец не сбросила его с плеч. Ткань бесформенной кучей осела на доски; дрожа от стыда и холода, я перешагнула через подол. Элрише брезгливо подцепила тряпье двумя пальцами и отставила руку в сторону, будто держала дохлую крысу. Нос ее сморщился в нескрываемом отвращении.
Я окунула холст в лохань. Вода оказалась ледяной — настолько студеной, что я охнула, прижав мокрую ткань к коже. Я принялась ожесточенно оттирать сажу и грязь с лица, с рук, с ноющей шеи. Холодные брызги прогнали дурноту, заставив оцепенелый рассудок вновь зашевелиться.
Я попыталась восстановить в памяти события прошлой ночи, но воспоминания ускользали зыбкими тенями. Завеса. Тот невозможный, выворачивающий нутро полет — падение вверх и сквозь ткань мира разом. Тварь с черными венами, вцепившаяся в мою плоть; ее яд, струящийся по жилам; жуткий торжествующий оскал безгубой пасти. И нечто, спасшее меня. Или некто — тот, с серебряными глазами. Он говорил со мной — голосом, сотканным не из звуков, а из чистой мысли.
Он сразился с Инфекцией, выжег скверну из моего разума. И протолкнул меня на эту сторону — по чужую сторону Завесы. А следом беловласый преследователь настиг меня, выследил в чаще. И теперь я очнулась здесь — пленница в неведомом краю, скованная не кандалами, но пластами колдовства, запертая в башне, скребущей верхушкой самое небо.
Элрише сунула мне колючее полотенце, больше походившее на ветошь, и я насухо обтерла тело. Молча натянула простую одежду, чувствуя на себе немигающий гранитный взгляд ее огромных карих глаз, следивших за каждым моим движением.
Мгновение спустя вернулась Бриэлла, неся исходящую паром кружку в шестипалых ладонях. Она протянула питье с робкой улыбкой:
— Держи. Тебе станет легче.
Я взяла кружку механически, жадно вдыхая успокаивающий дух трав и луговых цветов. Тепло обожгло онемевшие пальцы, и ледяной узел страха в груди чуть ослаб.
— Хочешь, я заплету тебе косу? — тихо спросила Бриэлла с неприкрытым сочувствием в голосе.
Я смогла лишь кивнуть.
Она подвела меня к тяжелому деревянному креслу; прикосновения ее были легкими, точно птичье перо.
— Поосторожнее, — предостерегла Элрише. — Ты понятия не имеешь, что она за тварь.
Я вскинула голову, искренне не понимая:
— Я смертная.
Элрише прищурилась, сверля меня взглядом — словно хотела содрать с меня кожу и поглядеть, что прячется под ней. Но промолчала.
Бриэлла достала гребень из кармана фартука и принялась расчесывать мои спутанные волосы. Пальцы ее двигались сноровисто, бережно распутывая колтуны, без единого грубого рывка. Она сплела простую косу и перетянула кончик шнурком.
Едва она закончила, как воздух в чертоге дрогнул — сдерживающие чары запульсировали ровным биением сердца. Тонкое покалывание магии скользнуло по коже безмолвным знаком. Обе феи мгновенно вытянулись в струнку, уловив в магическом потоке весть, недоступную смертному слуху.
— Пошли, — Элрише мотнула головой в сторону выхода. — Нас ждут.
Собрав последние крохи мужества, я заставила ноги сделать шаг. Стоило переступить порог, как защитные чары обрушились на меня душным одеялом. Они оплели тело незримыми нитями силы, скользнули по коже и проникли глубже, сдавливая ребра, легкие, сердце. Оковы, но сотканные не из кованого металла, а из чистого колдовства.
То пламя внутри, что пылало ярко и жарко, притухло под их гнетом. Словно тлеющие угли намертво засыпало сырой золой. Я почувствовала себя опустошенной, приглушенной изнутри: чувства притупились, а мысли вновь потекли сквозь череп медленно, точно застывающий мед.
Я приказала телу идти вперед. Шаг, еще шаг. Каждый давался с трудом, будто я продиралась сквозь паутину, норовившую утянуть меня обратно.
Коридор за дверью оказался узким и полутемным; он круто обрывался у винтовой лестницы, уходившей по спирали вниз. Мы спускались в молчании; эхо шагов гулко отскакивало от истертых каменных ступеней. Бриэлла оглядывалась на меня через плечо со смесью жалости и тревоги на лице, но не проронила ни слова.
В самом низу мы миновали неприметную арку — и шагнули в совершенно иной мир. Галерея за ней казалась выточенной из полированного красного дерева и тончайшего стекла, изгибаясь подобно текучей воде. Фонари здесь напоминали полураскрытые цветочные лепестки; их свет струился мягко и тепло, словно стены сами дышали этим сиянием.
Мы спустились по другой лестнице, украшенной балюстрадой из черненого серебра, искусно выкованной в виде вьющихся лоз и неведомых мне бутонов. Дальше путь пролегал через зеркальный чертог: зеркала дробили наше отражение со всех сторон, и десятки моих собственных испуганных двойников глядели на меня чужими, затравленными глазами.
В конце перехода мы замерли перед высокими стрельчатыми дверями. Элрише постучала дважды; сухой стук резко прозвучал в застывшей тишине. Сеть чужой магии натянулась туже, завибрировав с внезапной силой, и тяжелые створки сами собой бесшумно распахнулись внутрь. Легкие пальцы Бриэллы мягко коснулись моей спины, подталкивая вперед.
Солнечный свет хлынул сквозь исполинские витражные окна — настолько яркий, что после полумрака мне пришлось зажмуриться. Центр залы занимал циклопический стол — единая плита из бледного дерева, чьи естественные пустоты были залиты смолой, закручивающейся сине-фиолетовыми вихрями, похожими на шлейф далекой галактики.
Стол ломился от яств, накрытый для царского пира: блюда со спелыми, лоснящимися плодами, золотистая сдоба и графины из горного хрусталя с соками всех оттенков драгоценных камней искрились под светильником из дутого стекла, выполненным в форме распустившейся орхидеи. При виде этого изобилия мой желудок предательски, громко заурчал. Я не помнила, когда в последний раз видела столько еды в одном месте — столько изысканной роскоши, приготовленной лишь для того, чтобы быть съеденной. На краткий миг сосущий голод едва не смел липкий страх, сжавший грудь.
Я сделала шаг к столу — и застыла на месте. Нога зависла в воздухе, взгляд скользнул под ноги, и желудок сжался от леденящей дурноты.
Стекло.
Прозрачное, безупречно чистое, оно обнажало раскинувшийся далеко внизу бескрайний лес — зеленый ковер, расстилавшийся во все стороны света. Меня прошибло осознанием: цитадель покоилась на кроне исполинского древа — его ствол был настолько колоссальным и древним, что помнил, должно быть, сотворение мира. Свод над головой тоже был отлит из стекла, открывая взору шатер сочной листвы, укрывавший чертог от полуденного солнца.
Сквозь восточное окно далеко на горизонте виднелась Завеса. Хоть сама она и оставалась незримой, с такой немыслимой высоты открывалась чудовищная горизонтальная просека, безжалостно рассекавшая лесной покров: солнечные лучи преломлялись на прозрачной невидимой преграде над ней, рассыпаясь радужными искрами, словно в исполинской призме.
Я была настолько ошеломлена увиденным, что едва не упустила женщину, сидевшую во главе стола и выжидающе глядевшую на меня.
— Смертная, — голос ее прозвучал низко и тягуче, сладко, точно мед, под которым пряталось лезвие бритвы. — Каким образом ты перешагнула Завесу?
Я вздрогнула, кожей ощутив холодную волну ее презрения, и медленно повернулась к ней. На ней было платье цвета лесного мха из тончайшего шелка и кружев — настолько узкое, что казалось маслом, разлитым по алебастровой коже. Прихотливые кружевные побеги оплетали тонкую шею, замыкались на ключицах и струились по рукам подобно живым ветвям плюща. Голову ее венчал венец из черненых шипов, касавшийся кончиков изящных заостренных ушей; каждый шип оканчивался хищным зубцом, на котором изумруды сверкали каплями росы на утренней траве.
Ее глаза были зелеными, точно каменья в ее короне, а смоляные волосы тяжелыми волнами падали до самой талии. Она пригвоздила меня этим ледяным взором; лицо ее застыло надменной маской брезгливости.
— Я задала вопрос, — хлестнула она словом. И, видя мое замешательство, опасно сузила веки: — Ты что, оглохла?
Я могла лишь онемело таращиться на нее; челюсть двигалась, но из горла не вылетало ни звука.
— Она же полоумная, Вейлан, ты только взгляни на нее, — процедила правительница с манерной усмешкой, обнажая острые белые зубы за накрашенными губами. — Дурочка. Пустое место.
От оскорбления в груди вскипела горячая волна, и прежде чем я успела прикусить язык, слова сами сорвались с губ:
— Так отпустите меня.
Ее лицо мгновенно налилось ядом:
— Дерзкая тварь.
Магические оковы затянулись разом: навалились на плечи, сдавили ребра тисками так, что перехватило дыхание. Колени подогнулись под необоримой тяжестью; голова дернулась вперед в нелепом, унизительном поклоне, и нос едва не коснулся стеклянного пола — я уставилась прямо в головокружительную бездну крон внизу.
— Полно тебе, Гиперия, — протянул ленивый мужской голос откуда-то из-за моей спины. — Неужели это действительно необходимо?
Удушливая хватка магии ослабла, и я торопливо выпрямилась; щеки пылали от унижения.
Он шагнул из тени — а быть может, все это время оставался ее частью. Сердце подскочило к самому горлу, и вспыхнувший гнев притупился перед накатившим ужасом, стоило мне разглядеть его как следует. Высокий, сухопарый в своем плаще пепельно-серого сукна; платиновые, почти белые волосы гладко зачесаны назад, открывая бледное строгое лицо. Его красота была из тех, от которых больно глазам: резкие черты, хищные углы, пугающее совершенство. Но ледяной озноб прошил меня от взгляда его глаз — бесцветных, изменчивых, похожих на грозовое марево, еще не решившее, какой формой ударить по земле.
— Быть может, лишившись языка, она научится чтить верховную владычицу, — презрительно бросила Гиперия; темный шелк ее волос скользнул по плечу.
— Будь благоразумна, Гиперия, — отозвался он вкрадчиво, голосом мягким и глубоким, как бархат. Он посмотрел на меня без малейшей теплоты — словно на любопытное грязное пятно на носке своего сапога: — Не забывай, она наша гостья.
Он склонил голову к плечу и скрестил руки на груди; рукава были закатаны до самых локтей. По его коже и кистям рук, извиваясь живыми чернилами, скользили татуировки. Они складывались в символы и тайные знаки, струились призрачными змеями, закручивались в спирали, затем исчезали вовсе, чтобы лениво проступить вновь, распускаясь узорами по обнаженной плоти.
Поймав мой взгляд, он едва заметно скривил губы в подобии усмешки. Пальцы его небрежно скользнули к рукояти ножа на бедре — и меня словно током ударило: я узнала клинок мгновенно. Кость фейри, бледная, как лунный свет. Странная восьмиконечная звезда, вырезанная у основания. Мой нож. Усмешка мужчины сделалась шире.
Гиперия раздраженно цокнула языком; зрачки ее истончились до змеиных щелей:
— Ты прав, разумеется. Вырывать язык — дело хлопотное и грязное. — Она небрежно махнула рукой в сторону стола; ее ногти были подпилены в форме острых шипов, вторя зубцам ее короны: — Сядь.
Магия вздернула меня на ноги, поволокла точно безвольную куклу, пока мои мышцы бесполезно рвались против незримых пут. Стул отодвинулся сам собой со скрипом по гладкому стеклу. Меня силой бросило на сиденье.
— Ешь, — перед моим носом из ниоткуда возникло блюдо, ломящееся от яств: лоснящиеся плоды, маслянистая сдоба, мясо, названий которого я не знала. Запах ударил в нос хлестче кулака под дых. — Ты выглядишь так, будто голодала полжизни.
Гиперия подцепила клубнику из чаши рядом с собой; алые губы приоткрылись, принимая ягоду. Она разглядывала меня с насмешливой, брезгливой улыбкой:
— Знаешь ли ты, что Элрише всерьез подумывала принести детские вещи, чтобы хоть как-то прикрыть твою наготу?
Я промолчала, не отрывая взгляда от горы еды на тарелке.
Дикий звериный блеск, таившийся под ее лощеным придворным лоском, заставил меня насторожиться. Отрава? Дурманные чары?.. Или что-то похуже?
— Ты разве не голодна? — пропела она сладко.
Я покачала головой, но желудок предательски взвыл во второй раз — на сей раз громче прежнего.
Гиперия откинулась на спинку кресла:
— Ну и пусть. — Щелчок ее тонких пальцев — и яства на столе растаяли без следа, оставив меня смотреть в чистое пустое блюдо.
— Какая жестокость, Гиперия, — протянул беловласый с тенью язвительной усмешки.
Она резко повернулась к нему:
— Знаешь, что поистине жестоко, Вейлан? Приволочь в мой Двор жалкую смертную, которую выблевала Завеса, и сделать это без единого предупреждения!
— Риан прислал мне видение, — с нажимом отозвался он. — Ее образ.
— Быть может, он желал, чтобы мы пустили ее под нож, — голос Гиперии звучал обманчиво кротко, но в зеленых глазах полыхнул злой огонек, когда она скользнула взглядом по мне.
— Нет, — отрезал Вейлан; в голосе пробилось глухое раздражение. — Это было послание. И оно доказывает, что Левиника не лгала: она предрекала, что смертная перешагнет черту.
Губы Гиперии хищно искривились:
— Не потому ли ты объявился здесь столь внезапно, без всякого приглашения? Знает ли Левиника, куда ушмыгнула ее ручная зверушка?
Он помрачнел:
— Девчонка может стать ключом к спасению Риана. И я не служу никому, кроме него.
Она расхохоталась — сухим, отрывистым лаем, от которого волоски на моем затылке встали дыбом:
— Риана? — она растянула это имя с шипением змеи, пробующей воздух: — О, Вейлан… Когда же ты наконец поймешь, что свободен от него? Он мертв. Сгинул навсегда.
Чернила на его коже вспыхнули и забились; узоры распускались подобно ядовитым цветам, прежде чем истаять без следа. Голос его опустился до ледяной угрозы:
— Ты принесла клятву, Гиперия.
— Это было триста лет назад! — она небрежно отмахнулась ладонью. Слова глухо ударили в виски, не укладываясь в сознании: три сотни лет… — Я была молода. Глупа. И уж точно не рассчитывала, что целые века у меня под ногами будет путаться пес, которому просто нечем больше заняться. И все же ты здесь, продолжаешь приносить палочку… верная гончая без хозяина.
Лицо Вейлана ожесточилось:
— Не путай «мертв» и «сгинул», Гиперия. Это разные вещи. И когда он вернется, тебе лучше позаботиться о том, чтобы он знал: ты сдержала свою клятву. Особенно после того, как ты продала его Мойрайтэ.
Гиперия оскалила зубы — на миг сделавшись скорее диким зверем, чем фейри:
— Полный Круг не оставил мне выбора! Он поймет.
Вейлан подался вперед, сочинясь неприкрытым презрением:
— Тебе нужно было кресло в Полном Круге. Единственное, что у тебя оставалось после гибели Валтериса.
— Мне нужно было то, — рявкнула она, — что мне обещали: возмездие!
— И он позаботится об этом, когда вернется.
— Тёмный принц никогда не вернется, — отчеканила она с ядовитой горечью.
— Не теряй веры, Гиперия. — Затуманенный взор Вейлана скользнул ко мне, оценивающе прищурившись: — Быть может, мы ближе к разгадке, чем ты думаешь.
— Из-за того, что смертная перешла Завесу? — фыркнула она.
— Да, — ровно отозвался он. — Мы должны призвать Мойрайтэ.
— Мойрайтэ?! — Гиперия заметно побледнела. — Никто не смеет просто так призывать Мойрайтэ!
— Они придут.
— Они не явятся без веской причины!
— Причина есть, — парировал Вейлан. — Впервые за триста лет смертная шагнула сквозь Завесу. Они пожелают взглянуть на нее. Быть может, пойдут на сделку.
— Ради смертной? — Гиперия скривила губы. — Вспомни, чем все закончилось в прошлый раз.
— Они твердили о предательстве, — Вейлан переступил с ноги на ногу, расправив плечи. — Заявляли, будто их обвели вокруг пальца. Из-за этого они не сумели оборвать нить жизни Риана. Они так и не получили своей платы за сотворенные чары. — Он склонил голову, придирчиво, холодно сканируя меня взглядом: — В ней должна быть цена.
Гиперия презрительно хмыкнула:
— Ты хватаешься за соломинку, лишь бы вернуть своего господина.
— Мы всегда подозревали, что где-то должен быть изъян, Гиперия, — процедил Вейлан сквозь зубы. — И он есть. Брешь в Завесе. Я видел ее собственными глазами.
Она замерла, и тень непритворного ужаса скользнула по ее лицу:
— Брешь?..
— Трещина, — уточнил он, пригвождая ее взглядом. — То самое место, откуда она пришла. Девчонка имеет значение… даже если она всего лишь человек.
— А откуда тебе знать, что она не… Перворождённая? — шепнула Гиперия, с беспокойством покосившись на меня.
— Вряд ли, — бросил Вейлан, пока чернильные водовороты струились по его предплечьям. — Ты видела ее уши?
Он низко перегнулся через край стола, приблизив лицо так, что наши глаза оказались на одном уровне. Взгляд его был пугающим — нечеловеческим, пробирающим до костей своей чуждостью. Впервые он обратился ко мне напрямую:
— Ты человек?
— Да, — выдавила я хрипло.
— Откуда ты пришла?
— Из земель смертных, — я не знала, помнят ли они вообще названия наших городов, помнят ли людской мир до того, как Завеса отрезала нас друг от друга. — Из маленького поселения у самой Завесы… Из Мидленда. К северу от Аннаполиса.
— Мидленд? — повторил Вейлан, прищурившись.
Я поспешно кивнула:
— Сейчас от него остались одни руины.
— Он всегда был помойкой, — съязвила Гиперия. — Смертные с их жалкими хлипкими стенками. Никаких защитных чар. Ни крупицы ума.
Вейлан долго, пристально изучал мое лицо:
— Каким образом ты вошла в Завесу?
Оба уставились на меня — их холодные немигающие взгляды давили гранитной плитой. Я мгновенно поняла: говорить правду смертельно опасно.
Как я могла объяснить им тот громовой удар, что расколол меня рядом с Лори? Ту дикую волну разрушительной мощи, что вырвалась наружу, когда погиб отец, — когда зараженные замертво повалились на снег?
Невидимые путы держали меня железной хваткой. Я с трудом сглотнула слюну. Быть может, полуправда их удовлетворит?
— Я не знаю, — я нахмурилась, изображая тупое замешательство. — Я собирала грибы в лесу. Подошла слишком близко.
— Грибы? — глумливо переспросила Гиперия. — И мы должны поверить, будто ты перешагнула Завесу, ковыряясь в прелых поганках?
— Меня что-то втянуло внутрь.
В чертоге повисла гробовая тишина.
— Что-то? — медленно переспросила Гиперия.
— Какая-то… тварь, — выдавила я это слово.
Брови Вейлана сошлись на переносице:
— Какая именно тварь?
— Я не знаю, — мотнула головой я. — Она просунула руку сквозь Завесу и схватила меня.
Они молча уставились на меня. А затем за маской надменности на лице Гиперии я вновь уловила проблеск неподдельного страха. Она повернулась к беловласому фейри: — Неужели это возможно? Завеса и впрямь рушится?
Вейлан хранил стоическое молчание:
— Я не знаю.
Гиперия подалась к нему, теряя остатки самообладания:
— Разве Риан ничего тебе не передавал?
Некоторое время Вейлан безмолвствовал. Но затем все же ответил глухо:
— Я не уверен.
— Не уверен? — ее голос резанул стеклом. — Разве твои тени не общаются с ним через Завесу?
— Это… зыбкая связь. Обрывочная. Наши пересылки не всегда складываются внятно. — Он потер подбородок. — Через Завесу трудно что-либо истолковать наверняка. Но эта девчонка… — он кивнул в мою сторону. — Ее образ был самым отчетливым из всех, что я когда-либо получал от него.
Гиперия вновь уставилась на меня, хотя вопрос адресовала ему:
— Ты уверен, что он не приказывал нам прикончить ее?
Вейлан покачал головой.
Губы правительницы сузились в нитку:
— А другие Дворы? Они ощутили эту вспышку точь-в-точь как мы. Они отправят эмиссаров. Что мы им ответим?
— Ничего, — отрезал Вейлан. — Молчание выиграет нам время. Я отправлю свои тени на поиски Мойрайтэ. — При этих словах татуировки на его коже заизвивались, точно прислушиваясь к приказу и жашдя его исполнения.
— И до тех пор, — с нажимом произнесла Гиперия, — я должна прятать ее?
Он обратил на нее бесцветный взгляд:
— Да.
— Укрывать ее — значит нарушать Договор. Ее надлежит доставить перед очи Полного Круга.
— Мы не служим Кругу, — выплюнул он. — Наша преданность принадлежит нашему владыке. И то, что мы делаем сейчас, — наш единственный шанс освободить его.
В глазах Гиперии полыхнул гнев:
— Глупо связываться с Мойрайтэ.
— Мы сделаем то, что должно, — прорычал он.
Она зашипела; из кончиков ее пальцев взметнулись тонкие побеги, обвивая запястья живыми змеями. Поднявшись с кресла, она зашуршала платьем по стеклянному полу. — Это мой Двор, Вейлан. Удерживать ее здесь — значит служить Тёмному принцу, а не тебе. Я искупаю свои грехи всеми доступными мне способами. Но если ты еще раз посмеешь рявкать на меня приказы… я оторву твою голову от плеч.
Она стремительно вышла, не оглядываясь; двери захлопнулись сами собой, будто сама зала подчинялась ее воле, — оставив наедине лишь Вейлана и меня.
Он сделал шаг вперед с ленивой грамматикой, тени липли к его сапогам. Замерши за креслом Гиперии, он провел пальцем по зазубренным шипам резной спинки:
— Вблизи она куда невыносимее. — Губы его дрогнули в подобии усмешки.
— Пожалуйста… — начала я, но он вскинул руку, и мой голос оборвался на полуслове, вырванный с корнем.
— Сбавь тон, — лениво протянул он. — Я не выношу мольбы.
Стоило ему опустить руку, как голос вернулся, будто он удерживал его в заложниках. Я откашлялась, потрясенная тем, с какой легкостью он лишил меня дача речи.
— Я всего лишь смертная, — я попыталась выровнять голос. Если мольбы не работают, возможно, поможет здравый смысл.
Лицо его не выражало ничего, глаза затягивала густеющая тень:
— Никто… ничто не пересекало Завесу больше трех сотен лет. — Его взгляд безжалостно скользнул по мне. — И тем не менее ты здесь. Тощая девчонка из мира смертных. — Он извлек из-за пояса нож, перебирая его в пальцах. — Да еще и обнаруженная с реликвией из кости фейри. С чего бы смертной разгуливать с таким оружием по ту сторону Завесы?
— Это подарок, — поспешно ответила я. — Семейная реликвия. Из тех времен, что были до Раскола.
Он вновь наклонился, придирчиво изучая меня:
— Чья это кость?
Я с трудом сглотнула:
— Я не знаю.
Его палец очертил восьмиконечную звезду:
— Вещь очень древняя, — пробормотал он, а затем резко вскинул глаза на меня: — И что она делает?
Я моргнула:
— Это… нож.
Он фыркнул, возвращая оружие в ножны:
— Тупая смертная. Просто чудо, что ваш вид до сих пор не вымер. И все же мне интересно, с какой стати Риану вообще понадобилось обращать на тебя внимание.
— Кто такой Риан?
— Причина, по которой ты еще не мертва, — бросил он, направляясь к выходу.
Мое сердце пропустило удар:
— Те серебряные глаза?
Вейлан замер и медленно повернулся:
— Ты видела его. Когда переходила Завесу. — Это не было вопросом.
— Не совсем так, — прошептала я.
— В своей голове, — уточнил он, четко выговаривая согласные.
Пульс зачастил. Я могла лишь кивнуть.
Он изучал меня еще мгновение, затем отвернулся:
— До поры ты пребудешь здесь как гостья, пока мы не решим, что с тобой делать. Тебе выделят другие покои. Одежду. Еду. — Он бросил на меня взгляд через плечо, и губы его брезгливо скривились: — Ты слишком тоща.
По мере его приближения створки бесшумно отворились.
— Скажи-ка мне, — холодно обронил он. — В вашем смертном мире еще осталась еда?
— Уже почти нет, — призналась я.
Он выглядел глубоко разочарованным:
— Оно и заметно.
Он уже наполовину перешагнул порог, когда я выпалила:
— Я видела лишь свет. Серебряный свет.
Вейлан остановился. Медленно повернулся ко мне лицом:
— Что — или кто — он такое?
— Тёмный принц. Истинный принц. Мой принц.
— Почему он заперт в Завесе?
— Он проклят. — Он молча разглядывал меня, совершенно непроницаемый. На секунду мне показалось, что он умолкнет окончательно, но он заговорил вновь: — Его магия пошла на сотворение Завесы, на разделение миров. Но что-то пошло не так. Цена осталась невыплаченной, заключенная сделка — неисполненной. И Завеса забрала то, что смогла унести.
Он позволил словам повиснуть тяжелым грузом. А затем добавил тише, почти благоговейно:
— Риан проклят. Он не мертв. И не жив. Он застрял между мирами, привязанный к тому самому творению, для которого был использован. Участь хуже смерти.
Тяжесть этих слов повисла в воздухе, прежде чем он снова двинулся с места.
— Зачем? — мой голос вновь заставил его остановиться. — Зачем фейри изгнали нас из Элантиса? Зачем отрезали от себя? Наши земли чахнут с тех самых пор. За что нас наказали?
Его глаза тяжело скользнули ко мне — медленные, полные насмешки:
— С чего ты взяла, будто Завеса возводилась затем, чтобы не пустить смертных внутрь?
Я моргнула:
— Что?
— Вы, люди, вечно уверены, будто весь мир крутится вокруг вас. Даже не имея при себе ни единой крупицы магии. — Его рот скривился в улыбке. — Это уморительно.
Вышивка на его длинном камзоле поймала свет, когда он замер на пороге:
— Кто бы ты ни была, девчонка… — бросил он через плечо, — я не верю, будто Тёмный принц спас никчемную смертную лишь за ее смазливую мордашку.
Я ошеломленно смотрела ему вслед.
— Но не переживай, — добавил он небрежно, словно обсуждая погоду. — Мойрайтэ вытянут из тебя все до последнего секрета — даже если ради этого им придется разобрать тебя по костям.
Желудок скрутило от тошноты.
Дворцовые двери захлопнулись за ним с приглушенным стуком, наглухо запечатав тишину, словно в склепе.
Я сидела в пустой зале одна; стеклянный пол под ногами создавал иллюзию, будто я парю, зависнув над бескрайним лесом. Пятна закатного света играли на пустом столе, выхватывая сине-зеленые реки эпоксидной смолы, что вились по столешнице подобно застывшим венам.
Если Завеса создавалась вовсе не для того, чтобы отгородить мир смертных… тогда зачем?
Искорка вспыхнула глубоко в моем средоточии — погребенная, заглушенная покровом магических пут, — когда эта страшная догадка с глухим стуком упала на самое дно сознания.
Если люди были вовсе не теми, кого Завеса должна была удерживать снаружи…
Тогда кто же —
или что же —
было ее истинной целью?