Джорджия Парри «Кровь Перворождённых» Глава 7

Переход сквозь Завесу походил на то, как если бы меня протащили сквозь саму плоть и кожу распятого мира.
Словно я захлебывалась в звездном свете и дыму.
Словно шагнула в грохочущий водопад, низвергавшийся вспять.
Ледяная стужа впилась в кости, покуда невыносимый жар плавил плоть; сокрушительная сила вышибла весь воздух из легких. Мои ребра хрустели, точно трухлявые ветви. Казалось, кожа сдирается с тела лоскутами. В ушах стоял звук одновременно оглушительный и приглушенный — будто взмахи тысяч невесомых крыльев в едином порыве, будто воющий навзрыд обратный вихрь.
И сквозь всю эту бурю тварь неумолимо волокла меня все глубже. В буйстве красок внутри Завесы я едва могла ее разглядеть. Расколотый, призматический свет слепил и лишал памяти, и чудовищный силуэт проступал передо мной лишь рваными вспышками: мертвенно-бледная, лихорадочная кожа, натянутая на исполинский остов; жуткие вены, извивающиеся под молочной белизной плоти; ряды зазубренных клыков, раздирающие безгубую пасть. Остекленевшие, бездонные провалы глаз впились в меня, пока тварь тащила мою плоть за собой.
Ее тошнотворный смрад заполнил меня изнутри — дыхание векового тлена осело в легких тяжелым ядом. Пальцы чудовища жгли запястье раскаленным железом, и мучительная боль расцветала огнем под кожей. Я буквально чувствовала, как Инфекция просачивается в меня от этого касания — черная смола поползла вверх по руке. Она ломилась вперед, вгрызаясь в вены; кровь сворачивалась хлопьями, а сила внутри забилась пойманным в петлю зайцем. Чернота рвалась все дальше, к разуму, стремясь подчинить себе мою волю.
«Держись».
Снова это присутствие — кто-то, нечто неведомое — прямо в моих мыслях.
Перед глазами все померкло, обрывки мыслей рассыпались в прах, пока монстр вбивался все глубже. Непроглядная тьма сомкнулась кольцом: воля чудовища заливала меня, точно паразит, пожирающий свою жертву.
«Эйдра».
Странное слово прозвучало вновь. Голос звучал властно, твердо, непоколебимо.
«Будет больно».
Мне было все равно. Я не верила, что на свете существует боль сильнее пожирающей меня Инфекции.
Я ошибалась.
Удар, подобный сокрушительному цунами, взорвался в черепе — давление оказалось настолько диким, что мне показалось, будто глаза лопнут, а мозг обратится в кипящую жижу. С этим сокрушительным толчком я ощутила, как яд выбило прочь: выдрало из мыслей, выжгло из оскверненного тела.
Оглушительный визг распорол бурю вокруг меня, когда ко мне вернулось зрение, а Инфекция была изгнана наружу. Неведомое присутствие никуда не исчезло: оно бережно держало мой разум, закрывая его щитом от когтей твари. Завеса содрогнулась, когда ослепительный серебряный росчерк молнией вспорол круговерть вихря.
Серебро обвило меня — плотным, прохладным кольцом, укутав в кокон, сотканный из чистого звездного сияния. Тварь резко отпрянула, точно от сокрушительного удара: ее когти вырвало из моей плоти, унося с собой последние ядовитые капли. Внезапная пустота оставила меня невесомой, хрупкой, бьющейся в мелкой дрожи. Монстр взвыл от бешенства, метнулся снова — но когти бесполезно заскрежетали по жидкому ртутному щиту, укрывшему меня со всех сторон. Меня вздернуло вверх, вырвав из его хватки. Тварь отшатнулась, поверженная, была проглочена яростным водоворотом Завесы и растворилась без следа, точно кошмар на рассвете.
Буря внутри улеглась, сменившись острой, невозможной волной облегчения. Я плыла вперед; боль отступала, уступая место глубокому, почти сладостному изнеможению.
Сияние бережно сомкнулось надо мной, словно серебряные крылья, укачивая в мерцающей колыбели. Я знала наверняка: это было то же самое присутствие, что говорило со мной, что вкладывало спасительные мысли в мой разум.
Я зажмурилась от кружения и слабости, и перед внутренним взором мелькнул образ — закутанная в тени фигура, которую было почти невозможно разглядеть. Его взгляд нашел меня, и я снова увидела их: те самые сияющие глаза из моих снов, холодные и бездонные, точно темные озерные глубины.
Еще одна мысль — мягкая, полузабытая — прошелестела в тишине:
«Значит, это был ты».
И видение растаяло.
Завеса взметнулась вокруг меня; ее диковинный ветер казался одновременно осязаемым и бестелесным, словно я шагала сквозь плотный занавес падающей воды. А затем — невероятно бережно — она вытолкнула меня наружу.
Воздух хлынул в легкие. Мир замер.
Я споткнулась, задев покрытые мхом камни, и ноги окончательно подогнулись. Из горла вырвался судорожный всхлип, будто я только что пробила водную гладь бездонного озера. Дрожащие пальцы впились во влажную землю; почва под ладонями была рыхлой, теплой и мягкой. Моя кожа слабо светилась — нежным, прозрачным сиянием. Затаив дыхание, я смотрела, как этот свет медленно угасает, уходя обратно вглубь плоти, пока руки вновь не обрели привычный вид.
Превозмогая слабость, я поднялась на ноги и оглянулась. За моей спиной Завеса колыхалась водной рябью. Она пропустила меня сквозь себя и выбросила на этот берег. Чужое присутствие в мыслях таяло, отступая точно морской прилив, уходя за пределы моей досягаемости.
«Костерождённый придет».
Голос звучал глухо, невероятно далеко.
«Не дай ему забрать тебя».
И все стихло. Пустая тишина повисла в черепе. Завеса замерла.
Какое-то время я оставалась на месте, стоя на коленях в грязи и прелых листьях, неотрывно глядя на незримую преграду. Завеса отвергла меня. Она спасла мою жизнь. Или это сделало нечто, жившее внутри нее.
Дрожащий выдох сорвался с губ — и следом накатил панический ужас. Охотники на зараженных… Все мертвы. Зараженные придут совсем скоро, влекомые запахом крови. Пойдут по моему следу.
Я коснулась кинжала, туго притянутого ремнями к правому бедру под подолом платья. Он был на месте — надежный, греющий кожу холодной сталью. В ушах звенели последние слова Элвара: «Беги…»
Я вскинула голову, чтобы оглядеться, — и оцепенела.
Где снег? Где свирепая зимняя стужа?
Сердце болезненно сжалось в груди. Воздух вокруг был теплым. Чистым. Сладковатым, напоенным тонким ароматом влажного чернозема и полуночных цветов. Я медленно опустилась на пятки, впервые разглядывая открывшийся передо мной мир.
Деревья здесь взмывали на немыслимую высоту: кряжистые исполинские стволы, чьи кроны сплетались так густо, что напрочь закрывали небосвод. Листва над головой мерцала переливами червонного золота и глубокой лазури, роняя на лесную подстилку витражные блики света. У подножия корней мягко светились гроздья бледных грибов, источая в подлесок тонкие струйки сизого тумана. Воздух звенел от стрекота насекомых и далеких, незнакомых перекличек тварей, чьих имен я не знала. Здесь не было мертвого безмолвия — ни следа той стылой тишины, что царила в покинутых мной лесах. Этот мир дышал и вибрировал жизнью.
Над древесными кронами раскинулось чужое небо. Я едва могла разглядеть его сквозь густое плетение ветвей: небосвод расчерчивали полосы глубокого фиолета и густого индиго, залитые молочным сиянием, похожим на свет луны… если бы луна вообще была способна так сиять и так полыхать.
Ужас ледяной хваткой сдавил горло.
Где я оказалась?
Глубоко внутри я уже знала ответ.
Я вскочила на ноги и резко повернулась к Завесе. Прижалась ладонями к ее невидимой тверди, давила, ощупывала каждый дюйм, отчаянно пытаясь отыскать путь назад. Преграда лишь слабо колыхнулась под пальцами, словно исполинский зверь, лениво смахнувший муху с загривка. Но Завеса намертво затянулась за моей спиной. Ни входа, ни лаза, ни единой трещины.
Дороги назад не было.
Я скребла ногтями по незримой стене — отчаянно, обезумев от паники.
— Нет… — выдохнула я, беспомощно царапая пустоту. — Нет, нет, нет…
Руки бессильно упали вдоль тела; я задыхалась от ужаса и бессилия, пока над чащей сгущалось гнетущее, тягучее напряжение. Тишина упала внезапно — тяжелая, давящая, словно сам воздух вокруг затаил дыхание.
И в этот миг Завеса пошла трещинами. Тонкий скол паутиной расползся в стороны — пока лишь волосяной разлом… но из трещин уже сочилась черная гниль, пробиваясь наружу.
Я попятилась назад, и панический ужас затопил сознание.
Где-то за спиной сухо хрустнула ветка. Я резко обернулась на звук.
В просвете меж исполинских стволов колыхнулась тень.
Кто-то неотрывно следил за мной.
Пульс подскочил, болезненными толчками заколотив по ребрам. В просвете меж исполинских стволов проскользнул силуэт — на самой грани видимости. Я сорвалась с места. Мягкая почва глушила шаги; прелые листья и комья чернозема взлетали из-под ног, пока я сломя голову неслась в чащу. Ветви хлестали по рукам и путались в волосах; колючий подлесок цеплялся за подол платья. Я чувствовала чужое присутствие прямо за спиной — волоски на затылке встали дыбом, а спина натянулась струной, словно невидимые челюсти вот-вот сомкнутся на моих пятках.
Я оступилась. Рухнула на землю. Судорожно вскочила на ноги. Узловатые корни змеями вились под подошвами, сбивая с шага снова и снова. Как бы отчаянно я ни пыталась удержать равновесие, лес словно кренился вокруг, а земля ходила ходуном и подавалась под ногами, точно живое чудовище, твердо намеренное меня удержать.
И тут накатила тяжесть. Тело медленно обращалось в свинец. Я заставляла ноги бежать быстрее, но воздух вокруг будто загустел до тягучего меда, сковывая движения, забивая гортань. Каждый вдох давался с мукой, словно я втягивала в легкие кипящую смолу. Мысли расползались по краям; стволы деревьев сливались в мутные полосы, а кромку взгляда затягивала черная мгла.
Я пошатнулась, заваливаясь набок, и едва успела опереться о дерево. Ствол перед глазами задрожал, двоясь и раскалываясь, точно в разбитом зеркале. Веки отяжелели непомерным грузом. Мир снова накренился. Колени глухо ударились о замшелую землю — звук отозвался где-то бесконечно далеко от остального тела.
Я повалилась вперед лицом; почва согрела щеку мягким теплом. Во рту стоял вкус влажной земли и перетертой листвы. Собрав последние крохи сил, я перевернулась на спину и уставилась в просветы древесных крон.
Тени нехотя отделились от непроглядного мрака между двумя исполинскими стволами, сплетаясь и перетекая в человеческий силуэт. Они клубились вокруг него темным дымом, льнули к бледной коже, ластились, но не улетали прочь. Словно принадлежали ему безраздельно.
Он шагнул под узкий луч лунного света, пробившийся сквозь полог ветвей, и я разглядела его волосы — белые, точно свежевыпавший снег, гладко зачесанные назад, открывая черты лица чересчур безупречные, чтобы принадлежать смертному.
Он приближался неспешно, сапоги ступали по лесной подстилке абсолютно неслышно. Глаза его мерцали ледяной, потусторонней красотой, от одного взгляда на которую кровь стыла в жилах. Я попыталась разомкнуть губы, но из горла не вырвалось ни звука. Тело обратилось в гранит; конечности наотрез отказались повиноваться.
Последние крупицы сил ускользнули прочь. Я хотела бороться — заставить веки оставаться открытыми, встать на ноги и бежать дальше, — но непомерная тяжесть намертво вдавливала меня в землю. Я с трудом повернула голову, пытаясь отыскать взглядом хоть что-то знакомое, и наткнулась на звезды — бескрайние, рассыпанные над верхушками деревьев, лениво плывущие по чужому, неведомому небу. Звезды, мерцавшие подобно расплавленному серебру.
Видение вспыхнуло перед глазами — ослепительное и внезапное, словно молния, вспоровшая ночную тьму: исполинское кольцо стоячих камней, древние монолиты под тем же холодным серебром чужих созвездий, что кружили надо мной прямо сейчас.
Серебряные — точь-в-точь как глаза того существа, что пронесло меня сквозь Завесу.
Где-то вдалеке послышались крики.
А затем…
Пустота.