Джорджия Парри «Кровь Перворождённых» Глава 6

Ни верха, ни низа, ни края, ни конца — безмолвие, ревущее подобно ветру, несущемуся сквозь тысячи иссохших мертвых деревьев. Оно оглушало, оно хранило гробовую тишину; обжигало жаром и леденило стужей разом. Будто меня швырнули в морскую пучину, закружили в жерле торнадо, повлекли сквозь течения, совладать с которыми я была не в силах.
Мир разлетелся на куски — разодранный в клочья и брошенный в пасть урагану, — и обрывки воспоминаний, незрелые мысли, чужие сны проплывали мимо меня невесомым пеплом.
Я позволила этой бездне забрать себя. Позволила разорвать меня на части и сшить заново, лишь затем, чтобы швы разошлись опять. Сопротивляться было бесполезно — эта сила была древнее меня, неизмеримо могущественнее; прихотливая вязь чего-то, обладавшего не просто мощью, но собственной волей. Разумная, мыслящая… и исполненная ярости. Ярости, обращенной на меня.
Тьма огладила мою кожу, просочилась внутрь, змеей обвила ребра, скользнула в трещины между костями. Она касалась меня так, как вор прикасается к бесценному сокровищу — с опаской, с жадным любопытством, с алчностью. С ненасытным вожделением. Я кожей чувствовала, как она жаждет завладеть мной — холодно, голодно и почти свирепо-нежно. Точно рука, сомкнувшаяся на моем горле и еще не решившая: приласкать или раздавить.
И вдруг — там.
Посреди круговерти, в самом сердце урагана, тишина опустилась легким снегом. Недвижимый, немыслимый покой посреди бушующего хаоса. Мое тело плыло вперед, влекомое незримой нитью.
Он.
Силуэт, сотканный из теней, словно высеченный из самого небытия. Тьма льнула к нему гибкими, неустанными кольцами, струилась по его телу так, будто сама была рождена им — и все же держала его в плену. Загнанный зверь в несокрушимой клетке, чьи когти и клыки закованы в черный бархат.
Он молчал. Слова были ему не нужны.
Ибо говорили его глаза — серебряные глаза, сияющие, точно жидкая ртуть в лунном свете. Они впились в меня так, словно ждали целую вечность. Словно видели каждую трещину, каждую рану, каждую тайную тоску в глубине моей сути, которую я так отчаянно пыталась похоронить.
Слабый, угасающий след силы внутри меня робко шевельнулся при взгляде на него. Развернулся, потянулся навстречу, узнавая его как недостающую часть единого целого. Нечто столь же потерянное. Нечто столь же надломленное.
Пальцы мои дрогнули, поднялись, протянулись сквозь пустоту в отчаянной мольбе коснуться его, найти якорь в этом невозможном покое.
Но ветер взвыл с новой силой. Тьма поглотила его без остатка, утягивая обратно в свои глубины. Серебряные глаза — осколки упавших звезд — исчезли последними: немигающие, намертво прикованные ко мне даже тогда, когда шторм вырвал его из моих рук.
И я снова полетела в бездну.
Оторванная. Лишенная веса.
Ветер взвизгнул — звуком, до жути похожим на вой зараженных, — а затем…
Лишь пустота. Лишь я одна.
Застывшая в саване небытия.
Одинокая капля гулко сорвалась во тьме, отмерив медленный, размеренный стук, похожий на биение сердца.
На сей раз мрак, в котором я очнулась, был иным — не бескрайней невесомой бездной из сна, а чем-то тесным, спертым и давящим. Воздух отдавал сырым камнем и плесенью, словно в склепе, запечатанном долгие века.
Я попыталась пошевелиться, и запястья обожгло невыносимой болью. Железные кандалы — тугие, непомерно тяжелые — намертво приковывали вытянутые руки к стене, лязгая металлом о холодную кладку. Голова безвольно упала на грудь; капля холодного пота сбежала по шее. Железо казалось раскаленным: каждое место, где металл впивался в кожу, саднило ядовитым жаром. Я буквально чувствовала, как оно выпивает последние капли сил, обращая тлеющие угли внутри меня в серый пепел.
Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядела их: кости. Они белели вдоль стен крипты, громоздились ломкими кучами, потемневшими от времени. Ребра, берцовые кости, черепа с распахнутыми пустыми глазницами в неверном свете огня — человеческие кости. Паника слабо трепыхнулась в груди, но чтобы раздуть ее в пожар, не осталось сил. Надо мной низкий свод темнел паутиной древней кладки, потрескавшийся раствор порос мохнатым мхом. Одинокий факел чадил в железном кольце у стрельчатого дверного проема, заливая подземелье тусклым оранжевым светом. Над аркой был высечен герб: меч, перекрещенный со стрелой.
Я узнала его. Поняла, где нахожусь.
Старый замок.
Вернее, темницы под его руинами.
Боль полоснула по рукам, стоило лишь шевельнуться. Ноги онемели; все тело казалось выпотрошенным, пустым, точно невидимая длань выскребла все изнутри, оставив лишь изломанную оболочку. Мысли путались, расползались, не давая зацепиться за смысл. Рассудок отказывался понимать: отчего все так, почему проклятое железо пьет меня без остатка, вытягивая каждую крупицу жизни? Где мой отец?
Отец…
Я крепко зажмурилась, когда память наотмашь ударила в лицо. Его искаженные черты, укус, клинок, блеснувший алым, когда он перерезал собственное горло. Снег, темнеющий под его телом.
«Я промахнулась… Я промахнулась…»
Хриплый звук вырвался из моей груди. Слишком сухой, чтобы сойти за всхлип. Слишком пустой, чтобы быть чем-то иным. Он прокатился эхом под низкими сводами, глумясь над моей мукой.
Я повисла на цепях; неверные блики пламени плясали на грудах костей, пока горе накрывало меня волна за волной.
Тяжелые подкованные сапоги гулко ударили о камень.
Я заставила себя вскинуть голову: дверь со стоном распахнулась, и полоса яркого факельного света разрезала полумрак темницы. Три фигуры шагнули через порог — все в глухой черной коже доспехов охотников на зараженных; их снаряжение было избито, перемазано свежей запекшейся грязью. Они замерли в паре шагов от меня — настолько близко, что до меня донесся кислый дух застарелого пота и медный смрад крови. А под ними таилось нечто куда более тошнотворное — сладковатая вонь гниения, говорившая о том, что эта кровь больше не принадлежала людям. По крайней мере, живым.
Силуэт третьего приковал мой взгляд. Он держался на полшага позади остальных; правый рукав был подвернут и подколот булавкой — там, где должна быть кисть, зияла пустота. Элвар Кросс. Охотник на зараженных, которого укусили и чью руку мы отсекли. Отец и я.
— Оклемалась, — буркнул он.
— Тварь бесовская, — сплюнул второй, сухопарый, с хищным ястребиным носом, чье лицо я смутно припоминала. Корбин. Он опустился на корточки прямо передо мной, сжимая в руке зазубренный кинжал, острие которого замерло у моего горла: — Ты что за нечисть такая?
Я разомкнула спекшиеся губы, но язык ворочался во рту сухой наждачной бумагой. Ответа у меня не было. Я даже не понимала смысла вопроса.
Подал голос третий — грузный, плечистый ветеран с бородой, тронутой сединой. Дэвис, вспомнила я. Он ходил на охоту еще вместе с моим отцом. Маленькие черные глаза блестели точно жуки, когда он переводил взгляд с меня на Элвара.
— Ведьма она, — бросил он жестко. — Правду о ней в деревне болтали.
— Ты кто такая, падаль? — снова прорычал Корбин, поднося сталь еще ближе: — Отвечай, кому сказано!
Перед глазами все поплыло. Груды костей за его спиной двоились. Я попыталась смочить губы:
— Воды… — прохрипела я в мольбе. Голос казался чужим, содранным до мяса от недавнего крика.
Ладонь наотмашь хлестнула меня по щеке — звонко, с такой силой, что затылок с треском врезался в каменную стену. За веками рассыпались слепящие искры.
— Хватит, Корбин, — осадил его Элвар. Он стоял чуть поодаль, наглухо скрестив руки на груди: — Глянь на нее: она же едва дышит.
Корбин резко развернулся к нему, брызжа яростью:
— Хватит?! Да она одного мужика прикончила на месте — чуть пополам не разорвала! — и еще восьмерых искалечила!
— И уложила штабелями десятки зараженных за пару ударов сердца! — огрызнулся Элвар, брызжа слюной.
Губы Корбина презрительно скривились:
— Ты сам все чуял, Кросс… Мы все это чуяли! Этот гром. Это ее рук дело, к гадалке не ходи! А следом приперлись они. Налетели на нас, точно мухи на падаль! Я вовек ничего подобного не видывал, они же…
— А я видывал, — отрезал Дэвис. В свете факела его черные глаза холодно блеснули: — Один раз. — Он шагнул вперед; сапоги с сухим хрустом раздавили старую кость, когда он остановился надо мной, сверля ледяным взглядом: — У жены Теллера. Когда мы нашли ее, деревня кишела тварями. Зараженные бродили на мили вокруг. Я в жизни не встречал такой орды. До вчерашней ночи.
Корбин нахмурился:
— У жены Теллера?
— У ее матери, — Дэвис дернул подбородком в мою сторону. — Инфекция прет сквозь Завесу по ее душу. После вчерашней бойни я в этом уверен на все сто.
— Чушь собачья, — рыкнул Элвар. — Инфекция ползет уже больше сотни лет!
Дэвис резко крутнулся к нему:
— Сотня лет — сущий пустяк для выродка с кровью фейри.
Корбин испуганно отшатнулся на шаг:
— Фейри?.. — переспросил он, и в голосе его прорезался суеверный ужас.
Дэвис коротко, с лютой злобой кивнул.
— Она из-за Завесы? — Голос Корбина упал почти до испуганного шепота. — Из… Элантиса?
— В ее роду кто-то точно оттуда, — зашипел Дэвис.
Элвар Кросс презрительно фыркнул:
— Ты не можешь этого знать.
— Все сходится! — Дэвис ткнул пальцем в мои закованные запястья. — Погляди на нее! Погляди, как железо жжет ей кожу!
— Оковы слишком тугие, Дэвис, — возразил Элвар, но даже в его голосе прорезалась неуверенность.
— Это ожоги, — процедил Дэвис. — Она может быть тем самым недостающим звеном… разгадкой, почему мор никак не сдохнет. Нечто по ту сторону Завесы жаждет ее заполучить. Она одна из них… Или тварь почище.
— Надо прикончить ее, — пробормотал Корбин. — И дело с концом.
— Нет, — протянул Дэвис медленно. — Мы скуем ее железом и швырнем обратно в ту тьму, что ее породила. Быть может, это затянет рану. Быть может, остановит Инфекцию.
— Безумие, — отрезал Элвар. — Ты можешь ошибаться.
Дэвис подался вперед, и глаза его блеснули, словно масляная пленка на тухлой воде:
— А если и так? Что мы теряем? Одну тощую паршивую девку, которую вся деревня считает проклятой?
Губы Элвара сжались в нитку; он перевел взгляд на мои запястья, на багровеющие вокруг кандалов ожоги.
— Нет, — бросил он сухо. — Она умеет спасать людей. Меня спасла.
Дэвис гадко, утробно хохотнул:
— Тебе Брам Теллер вместе с кистью и яйца отхватил, Кросс? — Он глумливо осклабился на пустой подвернутый рукав.
Элвар ощетинился:
— Я говорю о том, что от нее есть толк. Она безошибочно чует, пустила ли болезнь корни. — Он метнул взгляд на меня; в его глазах мелькнуло нечто нечитаемое, но погасло прежде, чем я успела разобрать это чувство. — Ты сам знаешь, скольких жизней это стоило. Ты готов выбросить все на помойку?
Лицо Дэвиса перекосило от отвращения, когда он снова повернулся ко мне:
— Мы все равно покойники, Кросс. Эта земля гниет прямо у нас под ногами, с мором или без него. Ничто уже ее не спасет.
— И какой прок тогда скармливать девку Завесе? — огрызнулся Элвар.
Рот Дэвиса растянулся в подобии улыбки, от которой веяло могильным холодом:
— Быть может, — проговорил он вкрадчиво и мерзко, — это купит нам еще немного времени на этом свете.
Элвар оцепенел; багровый шрам под бородой нервно дернулся.
— И что ты предлагаешь? — выдавил он наконец сквозь зубы.
— Отведем ее к Изъяну, — гладко отозвался Дэвис.
Глаза Элвара полезли на лоб:
— К Изъяну? Дэвис, это же верная смерть!
— Инфекция хлещет оттуда! — рявкнул Дэвис. — Это единственная брешь в Завесе, о которой мы знаем, единственное место, где ее можно протолкнуть на ту сторону. — Его взгляд скользнул по мне — пустой, беспощадный, точно я была куском падали, прилипшим к его подошве. — Отдадим ее Завесе. Немедленно, пока зараженные не навалились снова.
— Сегодня ночью? — слишком жадно встрял Корбин.
Дэвис резко, рубяще кивнул:
— Как только соберемся. Чем быстрее покончим с этим, тем лучше для всех нас.
Взгляд Элвара потемнел:
— А если ничего не выйдет?
Дэвис выдавил сухой, ломкий смешок, похожий на треск мерзлой кости:
— Ну, тогда это будет далеко не первая человеческая попытка, пошедшая прахом, верно? — Ухмылка его была тонкой и безжалостной: — Пробы и ошибки, Кросс. Только так мы и учимся выживать.
Элвар лишь глухо рыкнул и толкнул тяжелую дверь темницы; петли протяжно взвыли от ржавчины. Он вышел в коридор не оглядываясь, оставив за собой слабый дух запекшейся крови и тлена. Корбин одарил меня напоследок полным ненависти взглядом и скользнул следом.
Дэвис остался. Несколько мгновений он возвышался надо мной темной громадой, затем опустился на корточки так близко, что кислый смрад его дыхания ударил мне в лицо. Я заставила себя вскинуть подбородок и встретить эти недобрые жучиные глаза. Он глухо, издевательски усмехнулся и кончиком грязной перчатки провел по моей щеке.
— Жаль, — промурлыкал он слащаво и гадко. — Такая смазливая мордашка — и до костей гнилая внутри.
Он поднялся и зашагал к выходу. У самых дверей он выдернул факел из железного кольца — единственный источник света в подземелье — и насмешливо оглянулся на меня; в чадном пламени блеснули желтые зубы. Дверь захлопнулась с гулким, содрогнувшим стены грохотом, и на меня обрушилась тьма.
Скрежет поворачивающегося в скважине ключа.
Шарканье тяжелых подкованных сапог, затихающее в коридоре.
А затем — пустота.
Тишина накрыла меня удушливым саваном. Я слышала лишь собственное хриплое дыхание да тихий звяк кандалов, смещавшихся при малейшем движении. Я моргала, но толку не было: темнота стояла так плотно, что невозможно было понять, открыты глаза или закрыты.
Приступ паники полоснул по ребрам: мысль о том, что они могут попросту бросить меня здесь подыхать, что они никогда не вернутся. Я силой задавила страх, заставив рассудок цепляться за обрывки их разговора. Мне нужно было думать, нужно было удерживать в мыслях хоть что-то, кроме этой погребальной черноты.
Зараженным что-то нужно.
Завесе что-то нужно.
Мне?
Была ли в этом правда? Или всего лишь жалкие домыслы перепуганных людей, не способных совладать с тем, чего они не понимают? Я не знала. Всю сознательную жизнь я верила, что этот дар — это проклятие — можно обратить во благо. Мы с отцом годами спасали тех, кого могли вырвать из лап мора, и добивали тех, кому уже нельзя было помочь. Мы твердили себе, что это милосердие. Заслон от Инфекции.
Но если все это время они шли на мой зов… какое же в этом милосердие?
Горький смешок сорвался с губ. Он прозвучал безумно, дико, жутко отразившись от стен в кромешной тьме.
Та первобытная сила… она вырвалась из меня лесным пожаром, вскипела неумолимой яростью. Она хлынула наружу, мстительная и беспощадная, разнося зараженных в клочья, пока от них не осталось ничего.
Точно так же, как тот громовой раскат, когда я потеряла голову рядом с Лори — тот невозможный гул, когда внутри меня сорвало запруду. Я чувствовала, как эта волна распорола мир, расходясь от меня во все стороны зовущим маяком. Так вот оно что? В этом все дело? Неужели зараженные всегда рыскали вокруг стен, кружили во тьме, вынюхивая мой след — а тот беззвучный взрыв указал им дорогу, точно факел среди ночи?
Не потому ли они нахлынули на Мидленд так стремительно? Сметая все на своем пути, нескончаемой черной лавиной?
Внезапная догадка обожгла затуманенный рассудок: уж не потому ли мать скрывала свой дар, никогда не пуская его в ход? Не ради того, чтобы уберечься от людей… а чтобы спрятаться от Инфекции?
Все эти годы я думала, что даю чудовищам отпор — а на деле сама держала дверь приоткрытой. Быть может, истинной погибелью для них… была я сама.
Сколько жизней я оборвала этим проклятием? Скольких сочла безнадежными? Я всегда брала на себя право решать, чей срок подошел к концу. Но в конечном счете все вышло из-под моей власти. Я оказалась точно такой же, как все остальные.
Точно такой же, как все остальные.
Эта мысль легла на сердце странным, глухим покоем: на сей раз последнее слово оставалось не за мной.
В этом чудилось странное умиротворение, будто круг наконец сомкнулся. Охотник сделался добычей. Жертвенным приношением. Быть может, так было справедливо. Быть может, это единственная крупица правосудия, уцелевшая в этом изуродованном мире.
Внутри все затихло. Паника утонула под непомерным грузом изнеможения и угрюмой покорности судьбе. Я прислушивалась к мерному звуку: кап, кап, кап… Каждая капля отмеряла еще один шаг к неизбежному концу.
Я закрыла глаза — хоть в этом и не было разницы, — и стала считать каждую каплю. Одну за другой.
Позволяя темноте убаюкать меня.
Я даже не заметила, как провалилась в сон, пока скрежет ключа в замке не выдернул меня в явь. Дверь темницы со стоном отворилась, и пламя факела полоснуло золотым лезвием по душному мраку. Сколько времени я провела здесь? Дни? Часы? Считаные минуты? Не имело значения. Счет времени был потерян безвозвратно.
Я зажмурилась от невыносимого блеска; из глаз брызнули слезы. Грузные силуэты перешагнули порог: Элвар Кросс, Корбин, Дэвис. И еще двое охотников на зараженных, чьи лица я смутно помнила, но имен назвать не могла. Отец наверняка знал бы их. Охотники всегда знали друг друга.
Они не проронили ни звука. Двигались точно погребальные тени — молчаливо и тяжко. До меня вновь донесся знакомый смрад: едкая вонь гнили, въевшаяся в их кожаные доспехи. Запах зараженных. Они отстегнули мои цепи от стены лишь затем, чтобы защелкнуть куда более тяжелое железо на запястьях и щиколотках, и намертво затянуть ошейник на горле. Металл впился в истерзанную кожу, но теперь жег едва ощутимо — словно горячечные губы, прижатые к больной руке.
Уголь внутри меня почти истлел, превратившись в чахлый фитиль задутой свечи. Я попыталась встать, но ноги подогнулись, точно мокрая ветошь. Элвар подхватил меня прежде, чем колени с хрустом встретили камень. Хватка его была железной. На удивление крепкой для человека с одной рукой.
Они доволокли меня до винтовой лестницы, поддерживая под локти. Замок наверху представлял собой жалкие руины: стены осыпались, метель заметала снег сквозь проломы, укладывая его сиротливыми заносами у замшелого камня. Снаружи солнце уже клонилось к горизонту. После кромешной тьмы подземелья дневной свет резал глаза пыткой. Слезы градом катились по щекам, замерзая коркой на ледяном ветру.
Я услышала их прежде, чем увидела: деревенские сбились на площади точно воронье над падалью. Лица искажены злобой, взгляды остры как ножи. Стоило мне показаться, толпа взорвалась проклятиями: «Ведьма! Тварь бесовская! Чудовище!» Я слышала эти слова за спиной и раньше, но никогда их не выкрикивали в лицо. Никогда с такой неприкрытой ненавистью.
Теперь они осмелели. Осмелели, когда я была закована в железо. Осмелели, когда Брам Теллер лежал в сырой земле.
Я только сейчас заметила, как много среди них было калек. Без рук. Без ног. Без кистей. Без пальцев. Мы с отцом годами вырезали Инфекцию из их плоти, чтобы спасти от участи куда страшнее. Но теперь в их глазах плескалась лишь лютая ненависть: «Это все ты», — говорили их взгляды.
Кто-то плюнул в меня; мерзкая, скользкая теплота слюны растеклась по щеке.
Воздух смердел гарью. Хлопья пепла сыпались на нас с неба, пока охотники проталкивались сквозь толпу к ожидавшей телеге, запряженной костлявой клячей с провисшей спиной. Доски были старыми, расщепленными, покрытыми бурой коркой запекшейся крови. Меня силой швырнули на телегу и намертво прикрутили ремнями.
— Элоуэн!
Его голос вспорол мутную пелену в ушах. Голова сама повернулась на крик, перед глазами все плыло.
Лори. Он с боем продирался сквозь толпу. Скула рассечена и распухла, сломанная рука притянута к груди грязной тряпкой. Моих рук дело. Его глаза были безумными от ужаса. Он тянулся ко мне, будто и впрямь верил, что сможет голыми руками разорвать железо и спасти меня от петли.
Древко копья с маху врезалось ему в грудь, отбросив назад. Он покачнулся, удержал равновесие, метнулся вперед снова — и кулак Корбина с такой силой впечатался ему под дых, что Лори рухнул наземь точно подкошенный. Я попыталась выкрикнуть его имя, но из горла вырвался лишь надсадный хрип. Двое деревенских скрутили его за руки и поволокли прочь; он отбивался, кровь капала с губ, он снова и снова звал меня, пока людское море не поглотило его без следа. Я знала наперед: больше я его вовек не увижу.
Телега дернулась, окруженная кольцом охотников. Колеса загрохотали по колее, ворота протяжно застонали, выпуская нас наружу и оставляя руины Мидленда за спиной. За стенами мир сузился до обледенелых пустошей и глухой, удушающей тьмы надвигающегося леса.
У самых стен ревел погребальный костер — столь исполинский, что жар ударил мне в лицо, когда мы поравнялись с ним. Языки пламени лизали гору безжизненных тел: трупы зараженных вперемешку со смертными, павшими в бою. Ветер гнал тяжелый, удушливый чад паленых волос и горелого мяса. Где-то в этом пекле сгорал мой отец. Пепел, что резал глаза, лип к ресницам и оседал на зубах, — частью этого пепла теперь был он, обращенный в ничто и развеянный по ветру бессмысленным серым сором.
Я была слишком опустошена, чтобы почувствовать хотя бы укол скорби при мысли о нем — при воспоминании о том, как я предала его в тот миг, когда была нужна сильнее всего.
Лес надвинулся на нас черной стеной. Где-то там, за этой тьмой, меня ждала Завеса — терпеливая, точно разрытая могила.
А затем мы миновали опушку и углубились в чащу. Свет истончился до пепельно-серой мути, перерезанной сплетением сучьев над головой. Деревья здесь росли уродливыми, чахлыми; их кряжистые стволы изгибались и скрючивались, царапая небо корявыми пальцами ветвей. Они напоминали мне руки отца — узловатые, изломанные за долгие годы охоты и смертоубийства.
«Я промахнулась… Я промахнулась… Я промахнулась…»
Я зажмурилась, спасаясь от саднящей боли под ребрами.
Я слышала их: охотники на зараженных шли плотным строем вокруг телеги, сапоги с хрустом месили наст. Скрипела задубевшая кожа доспехов. Тяжело хрипело дыхание в морозном воздухе. Никто не проронил ни слова. Они не сводили глаз с чащи, с пляшущих теней между стволов; каждый дергал головой при малейшем щелчке сломанной ветки или завывании ветра меж сосен.
Окованные железом колеса визжали на промерзших колеях. От каждого толчка мутило. Цепи на горле и запястьях звенели; железо льнуло к коже, отдавая теплом, похожим на далекое воспоминание.
— Быстрее, — прошипел Дэвис сухо и нервно.
Один из охотников огрел клячу хлыстом по крупу, и повозка покатилась быстрее.
Моя голова безвольно качнулась набок. Сквозь туман я различила Элвара Кросса, шагавшего подле обода; изогнутый клинок был наготове в его уцелевшей руке. Лицо охотника осунулось, сделалось серым; пот прибил редкие пряди к низкому лбу. Его взгляд метался не переставая — по теням, по ветвям, по снежным заносам вокруг нас. На долю секунды наши глаза встретились. В его взгляде мелькнуло что-то… жалость, быть может. Или раскаяние. И тут же погасло.
Время ползло улиткой, пока мы пробирались в самую глубь чащобы; последние крохи дневного света угасали над кронами, пока мрак поглощал дерево за деревом. Телега жалобно скрипела, подпрыгивая на корнях, скрытых под ледяной коркой. Лес казался бесконечным.
Лошадь вдруг испуганно заржала — тонкий, жалобный звук вспорол тишину. Она забила копытами, задирая костистую морду и натягивая поводья. Повозка резко встала. Воздух вокруг натянулся до звона: снег захрустел под подошвами, мягко лязгнула вынимаемая из ножен сталь. Послышался глухой ропот. А следом меня настиг запах — сладковатая вонь разлагающегося мяса. Сердце подскочило к самому горлу.
— Что они задумали? — испуганно шепнул Корбин.
— Заткнись, — голос Элвара прозвучал жестко и глухо.
Впереди мелькнула тень: Дэвис ссутулился на облучке, точно стервятник. Он замер, выжидая. Блеснула сталь его клинка, когда он указал в сторону темнеющего леса. Голос его долетел до меня сквозь стылый воздух:
— Они пропускают нас. — В его интонациях звенело дикое торжество. — Это знак! Завеса требует ее… Мы были правы!
Какое-то мгновение никто не двигался. Кляча дрожала в оглоблях, пуча налитые белками глаза и с шумом выдыхая белесые клубы пара. Затем охотники на зараженных с явной неохотой понукнули лошадь. Повозка снова тронулась — медленнее, настороженно, ощупью, будто люди до смерти боялись того, что ждет впереди.
И тогда я увидела их.
Силуэты стояли меж деревьев — около дюжины. Неподвижные. Выжидающие. Когда-то они были людьми — я различала это по очертаниям тел, по лохмотьям, прилипшим к серым костям. Но людьми они больше не были. Инфекция выжрала их изнутри, заполнив жилы черной гнилой жижей, выпиравшей сквозь бледную, бескровную кожу. Чернильные нити оплели белки глаз, сделав их стеклянными, зеркальными… абсолютно пустыми.
Они не бросались на нас. Не рычали, не выли, не ломились сквозь подлесок. Они просто стояли — неподвижные, точно надгробные плиты, — и лишь медленно поворачивали головы нам вслед. Наблюдали за нами… наблюдали за мной, словно из какой-то немыслимой, чуждой дали.
Ледяной ужас полоснул по внутренностям, застучал в висках. Неужели это ждало меня впереди? Стоять среди них — с жилами, налитыми смолой, лязгать зубами на запах живой крови, не сохранив в себе ничего, кроме бесконечного голода и заразы? Жалкий, звериный стон сорвался с моих губ.
Я дернулась и почувствовала, как к правому бедру под юбками туго притянут ремнями нож. Он все еще был со мной. Мысль о клинке принесла вспышку ледяной ясности, рассекшую подступающую панику. Я не позволю такой доле свершиться. Не стану одной из них — гниющей, безмозглой тварью. Если дело дойдет до худшего, если их клыки коснутся моей кожи… я сделаю то же, что сделал отец. Вгоню лезвие по самую рукоять, вырежу заразу до того, как она успеет пустить корни.
Лучше сдохнуть от собственной руки, чем обратиться в это.
Повозка скрипела, продвигаясь вперед. Зараженные не двигались — поначалу. Но стоило нам отъехать чуть дальше, как сзади раздался звук: медленный, неровный хруст наста под ногами. Я с трудом повернула голову; железный ошейник больно впился в горло. Они шли следом. Их конечности дергались, точно у марионеток, пока они ковыляли за телегой, ступая по нашему следу сомнамбулами среди ночной тьмы.
Лес вокруг сгустился, деревья подступали вплотную. В воздухе затрещали незримые искры — поначалу столь слабые, что мне показалось, будто онемевшее тело просто покалывает от холода: тысячи крошечных иголок впились в кожу, возвращая чувствительность. Но напряжение нарастало — беззвучный гул заполнил все существо, завибрировал в костях, в зубах, в черепе. Глубоко внизу живота что-то натянулось — точно рыбу подсекли на крючок, медленно и неотвратимо подтягивая к поверхности.
Чаща наконец расступилась: корявые ветви уступили место поляне, затянутой старым настом и усеянной острыми валунами, похожими на обломанные зубы. Телега с натужным стоном замерла.
— Поднимайте ее! — рявкнул Дэвис сдавленно и зло.
Он выхватил длинный хищный нож и небрежно опустил руку вдоль бедра, уставившись на меня взглядом, в котором полыхало безумное, фанатичное пламя.
Грубые руки вцепились в цепи. Меня рывком вздернули на ноги. Колени подогнулись, но меня заставили стоять. Снег обжег босые пальцы — холод моментально прошил дырявые подметки сапог.
И прямо передо мной… предстала она.
Завеса.
Она не походила ни на что из того, что рисовало мое воображение. Исполинская, монолитная, она простиралась во все стороны, насколько хватало глаз, теряясь в глубине леса и взмывая от земли прямо в небеса, в бесконечность. Завеса едва заметно мерцала в сумерках — полупрозрачная, хрупкая, точно стрекозиное крыло, отражая узловатые стволы и каменные глыбы вокруг себя. Она была здесь — и одновременно не здесь; зримая и невидимая разом, ее гигантская гладь подрагивала рябью, словно само мироздание преломлялось возле нее. Я сжалась перед этой мощью, почувствовав себя ничтожной, невесомой — всего лишь пылинкой, попавшей в водоворот сокрушительной стихии.
А затем я увидела его: изъян в этой невозможной тверди. Узкую черную щель, висящую прямо в воздухе, — рваную брешь в сияющем полотне магии. Зияющую рану на теле мира. Из-под нее расползались гнилые корни — черные, перекрученные, будто яд, сочившийся из разрыва, отравил саму землю под ними.
От корней поднимался смрад — кислый, тлетворный, дравший горло до слез. Это был исток. Место, откуда Инфекция сочилась в мир смертных — капля за ядовитой каплей, оскверняя все, к чему прикасалась. Та самая брешь, породившая черные жилы; врата, через которые скверна захлестывала земли смертных, неся гибель каждому живому телу.
«Беги, эйдра».
Слова вспыхнули прямо в черепе — чужие, неправильные. Не голос, даже не звук вовсе — мысль, не принадлежавшая мне, будто нечто чужое силой вторглось в мой разум. Ужас затопил жилы; сердце заколотилось о ребра пойманной птицей.
— Шагай туда, — скомандовал Дэвис; острие его ножа поймало последний отблеск света. — Живо!
Я не шелохнулась. Не могла. Ноги словно приросли к мерзлой земле. Завеса перед моим лицом трепетала живой плотью — будто жаждала встречи со мной. Сдавленный всхлип застрял в горле.
— Пошла! — зарычал Дэвис, брызжа слюной.
Я стояла на месте — тело отказывалось повиноваться. Дыхание вырывалось рваными хрипами. Я кожей чувствовала за спиной зараженных: они сбились меж деревьев, наблюдая. Выжидая.
Дэвис шагнул вперед, занося клинок:
— Я сказал…
Элвар не колебался ни доли секунды. Одним текучим, молниеносным движением его изогнутый клинок рассек воздух — острие замерло у самого кадыка Дэвиса. Остальные оцепенели, застыв в немом изумлении. Дэвис окаменел:
— Что ты, черт побери, творишь, Кросс?..
Лицо Элвара озарила свирепая, непоколебимая решимость: «Возвращаю долг, — хватка его оставалась твердой. — Жизнь за жизнь».
— Предатель, — окрысился Дэвис, бросаясь к ножу. Но Элвар оказался быстрее: короткий, молниеносный росчерк лезвия — второе предупреждение, рассекшее кожу. Дэвис попятился с широко распахнутыми глазами; из раны толчками засочилась алая струя. Медный дух свежей крови поплыл по морозному воздуху.
И зараженные почуяли его.
Глухое шипение вырвалось из теней. А следом визг в клочья разорвал тишину.
Зараженные хлынули вперед — обезумевшая лавина из перекрученных конечностей и оскаленных клыков; их вопли огласили чащу. Строй охотников на зараженных рассыпался; сталь замелькала в неверном свете. Клинки врубались в гниющую плоть, кровь брызгала черной смолой. Один из охотников с душераздирающим воплем рухнул наземь, погребенный под клубком рычащих тел. Его крик оборвался влажным хрустом дробимых костей.
Корбин взревел, вогнав короткий меч в череп твари и с силой отшвырнув ногой бьющееся в конвульсиях тело. Дэвис бешено отмахивался зазубренным лезвием, отсекая челюсть, щелкнувшую в дюймах от его горла. Элвар двигался со смазанной быстротой: его изогнутый клинок чертил в воздухе кровавые дуги.
Они бились с выучкой людей, убивавших чудовищ тысячу раз. Дэвис отшвырнул от себя очередного зараженного ровно в тот миг, когда Корбин с треском раскроил тому башку. Другой мертвяк бросился на Элвара — тот крутнулся на пятках, вонзил лезвие глубоко в брюхо твари и резким замахом распорол ей ребра. В морозном воздухе взметнулся пар от требухи, вывалившейся на снег, а следом беспощадный рубящий удар кованого железа начисто снес голову с плеч.
Внезапный истошный вопль: безымянный охотник попятился, когда зубы твари с мясом вырвали кусок из его обнаженной шеи, и черные канаты вен мгновенно поползли вверх по его лицу. Корбин прикончил соратника одним ударом прежде, чем тот успел обратиться; горячая, липкая взвесь крови обдала мне лицо. Лошадь забилась в оглоблях, заржала; повозка угрожающе накренилась, пока животное пыталось сорваться в галоп.
— Держать строй! — рявкнул Дэвис, но предательская дрожь в голосе выдала его с головой. Он выдыхался, его взмахи становились смазанными, а глаза округлились от паники человека, осознавшего, что совершил смертельную ошибку.
Зараженные почуяли слабость и ринулись на него, словно псы на истекающего кровью зайца. Трое чудовищ разом сбили его с ног, впиваясь зубами и когтями. Дэвис зашелся пронзительным, тонким визгом, эхом раскатившимся по лесу, прежде чем они утянули его на дно, разрывая плоть и пожирая то, что от нее оставалось. Крик захлебнулся в одно мгновение.
Элвар и Корбин даже не оглянулись. Они продолжали рубить направо и налево; клинки и топоры со свистом рассекали кости и черепа, лица мужчин ожесточились в смертельном сосредоточении. Один из зараженных бросился на лошадь, раздирая ей бок. Животное забилось, испуганно заржало и рухнуло под весом твари; телега опасно завалилась набок. От резкого удара меня швырнуло вперед, прямо лицом в сугроб: колючие ледяные крупицы забились в нос, рот, глаза. Извиваясь на спине, я билась о неподатливое железо кандалов, тщетно пытаясь отползти назад, лишь бы отдалиться от этой бойни.
Когда показался последний зараженный, он пошел прямо на меня. Полусгнивший остов с пустыми черными провалами вместо глазниц. Костлявые пальцы вцепились в мои лодыжки; пожелтевшие зубы лязгнули, когда тварь поволокла меня к Завесе.
— Эйдра… — зашипела она. — Эйдра-а-а…
Глаза мои расширились от ужаса. Мне еще ни разу не доводилось слышать, чтобы зараженные говорили.
Завеса впереди пульсировала, гудя электрическим треском. Я слабо дернула ногами, но хватка мертвяка была несокрушимой. Судорожные когти рвали ткань моих юбок, подтягивая меня все ближе к разорванной бреши.
Сверкнула сталь. Клинок Корбина начисто срубил твари шею. Голова покатилась по снегу, ткнувшись мне в бедро, челюсти еще продолжали слепо, бессмысленно щелкать. Обезглавленное тело обмякло, источая смоляную жижу.
Корбин тяжело перевел дух, поднимая взгляд от убитого. Глаза его скрестились со взглядом Элвара — единственного, кто еще стоял на ногах. Поляна вокруг была усеяна ошметками мертвых охотников и растерзанных тварей; над остывающей плотью поднимался пар.
Корбин криво осклабился, глядя на Элвара, и в его взгляде полыхнул безумный, победный блеск.
Элвар не улыбнулся в ответ. Одним плавным, неотвратимым движением он шагнул вперед и вогнал свой изогнутый нож прямо в живот Корбина, по самую рукоять, загнав острие под ребра. Корбин поперхнулся воздухом, лицо его омертвело. Выражение лица Элвара не дрогнуло ни на йоту, когда он с хрустом провернул клинок в ране.
Взгляд Корбина остекленел; он осел на колени и повалился ничком в истоптанный снег. На поляне повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь хриплым, булькающим дыханием Кросса, когда тот повернулся ко мне.
Жалкий стон сорвался с моих губ: паника прошила тело ледяной дрожью, когда Элвар вдруг тяжело опустился на одно колено рядом со мной. Грудь и щека его были заляпаны чужой кровью; лезвие блестело от липкой сукровицы. Единственной уцелевшей рукой он торопливо зашарил по поясу, нащупывая связку ключей. Дыхание его вырывалось короткими, прерывистыми хрипами, клубясь белесым паром на морозе.
Железные кандалы звякнули, когда он вогнал ключ в замочную скважину на моих запястьях. Мгновение спустя браслеты с глухим стуком упали на землю. Жар, разъедавший кожу, исчез вместе с ними без следа. Элвар подался вперед, превозмогая слабость, и разомкнул железный ошейник на моем горле.
В ту же секунду, стоило металлу упасть, пустота внутри меня словно сделала глубокий вдох — будто я очнулась от тяжелого, удушливого дурмана. Мой дар. Мое проклятие. Сила зашевелилась, расцветая в костном мозге, разгораясь в опустошенном нутре. Низкое, убаюкивающее тепло поднялось из самой глубины естества.
Прежде чем я успела выдавить хоть слово благодарности, меня накрыло вонью. Едкий. Тлетворный смрад. Запах, который я знала слишком хорошо: тлен зараженных. Он окутывал Элвара могильным саваном.
Он встретил мой взгляд: лицо бледно, губы растрескались, пот градом катился по вискам вопреки морозу. И я все поняла.
— Тебя укусили, — шепнула я.
Запах ударил снова — настолько густой, что к горлу подступила едкая желчь. Непогрешимый трупный дух болезни. Элвар слабо усмехнулся и отвел глаза, оглядывая растерзанные тела на поляне. Стоило ему шевельнуться, как над воротником я разглядела черноту: ядовитые жилы уже ползли вверх по шее, оплетая плоть паутиной темных линий.
Он тяжело вздохнул и кивнул:
— Прижилась еще два дня назад. Когда твари налетели на Мидленд.
Судорога сотрясла его грузное тело. Он уперся рукой в колесо повозки, пытаясь удержать равновесие:
— Жизнь за жизнь, — прохрипел он. — Ты однажды уже помогла мне обмануть смерть.
Голос мой предательски дрогнул:
— Элвар…
Он вскинул ладонь, обрывая меня:
— Знаю. Слишком поздно. — Он сглотнул, поморщившись от боли. Вены ползли все выше, ветвясь под подбородком, оплетая скулы тонкой паутиной. — Слушай меня в оба. Это твой шанс, Элоуэн. Беги. Бросай Мидленд к чертям и начни заново где-нибудь в других землях. Там, где сможешь спрятаться.
Далекий вой взлетел к черному небу из глубин чащи.
— Ты слишком хороша для этого проклятого мира, Элоуэн. — Черные жилы перечеркнули его лицо. — Начни все сначала. У тебя есть один-единственный шанс. Хватайся за него. Уходи.
Я лишь мотала головой; слова застряли в горле. Грудь словно раскололась пополам, ледяной воздух обжигал легкие.
Его зрачки расширились во всю радужку, затем сжались в крошечные точки.
— Элоуэн… — его дыхание перехватило: — Беги…
Чернота залила его белки, превращая глаза в два куска мертвого оникса. Взгляд остекленел, а затем умер. Элвар содрогнулся, из горла вырвался сдавленный, хриплый рык. Рот перекосило, губы сползли с обнажившихся клыков. Пальцы судорожно свело судорогой, и он впился ногтями в снег.
А затем человек в нем окончательно сгинул.
Он бросился на меня.
Его вес обрушился точно таран, впечатав меня спиной в промерзшую землю. Челюсти щелкнули у самого горла, пока мои пальцы лихорадочно шарили по складкам разорванной юбки, нащупывая рукоять кинжала на бедре.
Его зубы скрежетнули по моей щеке. Я рванула клинок из ножен. Рукоять из кости словно завибрировала в кулаке, когда я отвела руку по широкой дуге и со всей силы вогнала острие ему в висок.
Сталь вошла без малейшего сопротивления.
Тело Элвара конвульсивно дернулось, жуткий хрип вырвался из гортани. А затем он обмяк; мертвая тяжесть навалилась на меня, пока я с прерывистым всхлипом не спихнула его в сторону. Труп повалился на снег, дернул ногой и затих. Я вскочила на ноги; сердце готово было пробить ребра.
«Беги, эйдра».
Слова снова раскатились в мыслях — мысль, не принадлежавшая мне. Она отозвалась гулким эхом в пустоте черепа, заставив меня пошатнуться. Медленно я повернулась к Завесе. Она высилась впереди — немая, исполинская, непостижимая разумом. Прекрасная и завораживающая даже с этой гноящейся рваной раной, уродовавшей ее гладь. Завеса уходила в ночное небо, растворяясь среди звезд, рассекая землю так далеко, насколько хватало глаз.
Неужели она звала меня?
— Кто здесь? — позвала я с опаской, теряясь в догадках.
В ответ Завеса затрепетала, подернувшись переливами серебра и пепла. Ее гладь отражала лес вокруг, точно кривое, искривленное зеркало. Я сделала шаг ближе, затем еще один; колени предательски дрожали, пока я не встала вплотную к ней.
Вернув кинжал в ножны на бедре, я несмело подняла руку. Кончики пальцев коснулись мерцающей поверхности. На ощупь она была одновременно твердой и скользкой, точно полированное стекло, смазанное маслом, — немыслимым образом существующая и нематериальная разом. От этого прикосновения перед глазами на долю секунды вспыхнуло видение: пронзительный взгляд, два осколка чистого серебра, исчезнувшие прежде, чем я успела осознать их смысл.
«Беги».
Мысль прозвенела внутри меня вновь и растворилась в безмолвии.
Я осторожно двинулась к бреши — к рваной трещине в Завесе, стараясь не подходить чересчур близко. Внутри что-то шевельнулось. В самой глубине провала колыхнулась тень. Я прищурилась, силясь разглядеть происходящее.
Визг распорол ночную тьму где-то среди деревьев. Ему ответил второй, затем третий — переклички нежити плелись сквозь узловатые стволы.
Я вздрогнула и в панике обернулась, озирая лес.
Прежде чем я успела сделать хоть шаг, прежде чем успела броситься прочь, из Завесы скользнули пальцы: костяно-белые, противоестественно длинные, с суставами, вывернутыми под дикими углами, каждый из которых венчал острый коготь. Следом показалась рука — плоть поначалу казалась бледной, но тут же потемнела: черные жилы проросли сквозь кожу, пока рука протискивалась наружу, роняя ядовитую гниль на снег у моих ног. Пальцы с сокрушительной силой сомкнулись на моем запястье.
А затем рука с силой рванула меня назад.
Последнее, что запечатлели глаза, — лес, растворяющийся в серебристых тенях; последнее, что почувствовало тело, — ледяной укус когтей, вонзившихся в кожу.
А затем Завеса проглотила меня без остатка.