Фиона Баттеркап «Тыквенная невеста» Глава 13

Брэм попивал свежий отвар Мэриголд — из яблок и розмарина, наблюдая за ней через окно. С того момента, как он поранил руку, она с головой ушла в повседневные заботы по ферме. Спустя неделю казалось, будто она родилась в деревне, а не в замке. Никаких робких попыток открыть калитку, никакой боязни заноз или внезапных клубов пара из котлов. Она всегда была уверенной в себе женщиной, но здесь эта уверенность сидела на ней роскошнее любой короны.

Закончив в курятнике, она нашла его в доме.

— Что еще на сегодня? Утром все прошло так быстро.

— Как ты относишься к сбору яблок?

Она схватила его за предплечье.

— Да, пожалуйста! Мне не терпится узнать, как выглядит остальная часть фермы Мрачнокорень. Это далеко?

— Не очень. С полчаса неторопливой прогулки.

Он намеренно тянул время, опасаясь, что стража Криспина может вернуться. Но неделя выдалась спокойной, и он чувствовал, что Мэриголд не прочь размять ноги. В замке Торнвик ее никогда не хватало дольше чем на неделю, прежде чем она начинала планировать очередное приключение за его толстыми стенами.

В течение часа, прихватив мешок для сбора яблок и лестницу, они уже были в саду. Яблоки время от времени с глухим стуком падали на землю вокруг них, а многие из упавших ранее были наполовину съедены. Очевидно, здесь побывала Палома. Оставалось надеяться, что она не увлеклась теми, что уже размякли.

Загнать пьяную свинью в загон — задача не из легких.

— Ты сам посадил эти деревья? — спросила Мэриголд, пока они прогуливались между аккуратными рядами. — Они такие ровные.

Ветерок шевелил зелено-желтые листья и доносил пьянящий ферментированный аромат упавших плодов. В закрытом саду стоял непрерывный гул жужжащих насекомых, переплетающийся с хором кардиналов, ворон и воробьев.

— Нет. — Он покачал головой. — Предыдущий хозяин. Насколько я понял, он был последним в своем роду, и после его смерти земля отошла Урожайной Лощине.

По крайней мере, так ему рассказывал Альфред.

— Как грустно, что он умер здесь в одиночестве. — Она прикрыла рот ладонью. — Прости. Жить самому по себе — это достойно уважения. Мои слова иногда опережают мысли.

Он поправил мешок на плечах.

— Никаких обид. Так уж сложились обстоятельства. Но я любил единожды и, возможно, еще обзаведусь женой.

Вряд ли. Подходящая спутница должна была бы случайно забрести на его путь и при этом не сбежать с дикими криками. Но тревожная искорка в ее глазах была невыносима, поэтому он нарушил рыцарский кодекс и солгал.

— Джаск Костолом, я и забыла! Глубокая истинная любовь с твоей ладони. — Мэриголд подпрыгнула на носках. — Как ее зовут? Что произошло? Пожалуйста, я должна знать всё!

Святые небеса, и как он только попался в эту ловушку? После Альфреда Мэриголд была самой главной сплетницей из всех, кого он знал. Без злого умысла — просто неутомимо любопытная и вечно ищущая способ помочь.

— Нет, Мэриголд. — Он сошел с тропинки на траву и остановился перед деревом, гнущимся под тяжестью плодов. — На этом яблок много.

Под густым навесом ветвей он чувствовал себя в укрытии вместе с Мэриголд. Солнце, пробивающееся сквозь листву, оставляло блики на ее лице, которое сейчас сморщилось от досады.

— Это так несправедливо! Я рассказала тебе столько всего о Брэме. — Она молитвенно сложила руки. — Умоляю. Хоть одну крошечную деталь? И я обещаю, что отстану.

Со вздохом он достал из мешка уменьшенную лестницу и прислонил ее к стволу.

— Колдовство сделаешь?

— Да. — Мэриголд потерла средний палец о большой, но щелкать не спешила. — Как только ты расскажешь мне хоть что-то о своей любви. И без жульничества, как в первый вечер. Я хочу конкретики.

— И кто теперь поступает несправедливо? — спросил он. — Нельзя заставлять человека откровенничать о своих чувствах.

— Это очень скверно с моей стороны — признаю. — Положив подбородок на кулак, она кивнула. — Выкладывай.

Он потер переносицу, сделал глубокий вдох через нос и медленно выдохнул. Мэриголд не отступит. Только не с этим огоньком в глазах.

— Ладно, твоя взяла. Моя возлюбленная живет не здесь, потому что я по глупости решил, будто смогу устроить нашу жизнь в другом месте. Пока мы были в разлуке, другой мужчина сделал ей предложение. И она ответила согласием.

Это была чистая правда, хотя себя она в этом описании ни за что не узнает.

— Вот же болванка! У кого хватит глупости променять орка на кого-то другого? — Каскад синих искр осыпал лестницу, и она стремительно вытянулась вдоль ствола. — И как ты об этом узнал?

Когда она появилась на моем пороге десять дней назад.

Вместо этого он погрозил ей пальцем:

— Уговор был на одну деталь, изволь соблюдать уговор. Готова собирать? Я поддержу лестницу.

Он взялся за перекладину забинтованной рукой. Рана затягивалась гладко — сегодня утром она как раз сняла швы. Чтобы защитить молодую кожу, она настояла на повязке при любой работе, где ладонь подвергалась трению.

Мэриголд взглянула наверх.

— Я могла бы уменьшить дерево.

— Пожалуйста, не надо. Это может повредить корневую систему, и оно рухнет. — Он снял мешок для сбора и протянул ей. — Наполни его, и нам хватит и на пироги, и на бочонок сидра.

— И на яблочные оладьи? — Она накинула ремень на шею, затем принялась возиться с рукавами платья, тихонько ругаясь сквозь зубы. — Яблочные оладьи были моим любимым лакомством на осеннем празднике в Торнвике. На Золотолунном фестивале они бывают?

— Возможно. — Он крепко держал лестницу, пока она карабкалась вверх, готовый подхватить ее, если она оступится.

— Криспин не должен его отменять, — крикнула она сверху.

— Из-за яблочных оладий?

— Нет, ради радости. Если народ сыт и развлечен, королевство стоит крепко. Я…

Ее визг заставил его вскинуть взгляд. Прямо ей под юбку. Кровь и кости, ему только не хватало очередного дразнящего вида Мэриголд, чтобы распалить страсть. Он и так каждый день бросался в Холодный ключ, чтобы остудить свой пыл.

Зажмурившись, он спросил:

— Что там?

— Оса. — Лестница задрожала, когда она заерзала. — Точнее, несколько. Ты можешь с ними что-то сделать?

— Нет. Они слетаются на перезрелые плоды. Не обращай внимания, и они переключатся на еду поинтереснее.

— Легко тебе говорить. — Листва зашуршала, когда она сорвала яблоко с ветки. — Что это за сорт? Пахнут очень сладко.

— Лощинские хрустящие — знамениты своей сладкой, сочной мякотью.

Плод аппетитно хрустнул под ее зубами.

— Святые угодники, до чего вкусно! Тебе стоит отправлять на рынок и сами яблоки тоже.

— Нельзя. У королевской семьи есть собственный сад, и всем фермерам запрещено продавать яблоки в чистом виде. Продукты из них — пожалуйста: пироги, сидр, а сами яблоки — табу.

— Они еще и торговлю ограничивают? — Она откусила еще кусочек. — Мои родители никогда бы так не поступили. Свободная торговля и честная конкуренция идут на пользу покупателю и позволяют победить лучшему. Но я понимаю их опасения. Я бы могла съесть дюжину таких яблок.

— Легенда гласит, что если съесть их слишком много, щеки окрасятся в их цвет.

— Буду иметь в виду. — Она зажала яблоко губами, освободив руки, чтобы набивать большой передний карман мешка.

Над ними по синему небу плыли облака. Он прикрыл глаза ладонью, разглядывая их. Пушистые и белые — к дождю такие не ведут. Черт, а ведь тыквы жаждали влаги.

Вскоре Мэриголд спустилась; ее мешок был полон, отчего она и сама смахивала на сочный спелый плод. От этого вида у него подогнулись колени. Сколько раз он представлял Мэриголд матерью своих детей, хотя еще в Торнвике они сходно решили, что не готовы к этому.

Но они были более чем готовы любить друг друга.

К счастью, ее травяные снадобья предотвращали зачатие. За это он был искренне благодарен. Стать отцом, находясь на грани отъезда, было бы несправедливо и по отношению к Мэриголд, и к ребенку. В отличие от собственного сиротского детства, он хотел, чтобы его малыши узнали всю силу родительской любви. Он планировал так активно участвовать в их жизни, что они бы сами умоляли его дать им покоя.

Но он ни на секунду не мог представить своими детьми кого-то, кроме как от этой женщины.

Не то чтобы она была готова принять его.

— Джаск? Ты меня слышишь? — Щеки Мэриголд пылали, и она скручивала свои кудри в пучок.

Он сглотнул ком в горле:

— Прости, что ты сказала?

— Я могу хотя бы яблоки уменьшить? Так их будет проще нести.

— Да, конечно. — Он сложил лестницу пополам. — И ее тоже?

Забрав у нее уменьшенные яблоки, он повел ее домой другой дорогой, чтобы продлить их прогулку.

— Что здесь произошло? — спросила она, когда они проходили мимо обугленного и расщепленного ствола старого маточного дерева. Оно было шире и толще большинства деревьев в саду; его сердцевину он пустил на многие поделки в доме.

— Молния, — ответил он. — Прошлой осенью. Ударила и расколола надвое.

Как только слова слетели с губ, он пожалел об этом. Как он мог забыть, что она до смерти боится грозы?

— А… — ее голос затих. — Сильные бури здесь часто бывают?

Он перехватил ее руку.

— Редко. И никогда — внезапно.

Она провела пальцами по обугленным трещинам.

— Клянешься?

— Да, — солгал он, сжимая ее ладонь.

Еще одна ложь в его нескончаемом потоке неправды. Но скоро она уедет. Нет нужды пугать ее, пока она здесь.

— Хорошо, — выдохнула она и высвободила руку. — Это… хорошо.

Святые небеса, он переступил черту. О чем он только думал? Неужели неизбежные касания в тесноте дома дали ему право держать ее за руку? Лицо, шея и уши вспыхнули жаром, будто его окунули в парящий котел для стирки.

В молчании они возобновили путь к коттеджу.

По мере того как они приближались к границе, где сад переходил в открытый луг, рои мошек, лакомившихся упавшими фруктами, редели. Густеющее золото послеобеденного солнца порой ловило крыло стрекозы, стрелой пролетавшей над лугом.

— Расскажи мне, как делают сидр? — нарушила тишину Мэриголд.

— Ничего сложного, — отозвался он. — Восковой налет — легкий пыльцевой слой на яблоках — запускает ферментацию. После того как мы измельчим и отожмем плоды, природа сделает остальное. От нас требуется только терпение, пока сидр созревает.

— Значит, ферментация меняет яблоко, но его суть сохраняется в новой форме.

Грудь сжалась. Она и понятия не имела, насколько личной звучала для него эта фраза. Ком в горле помешал ответить, поэтому он лишь утвердительно хмыкнул.

— Я иногда чувствую себя так же, — призналась она. — Всё, что произошло за последние пять лет — Брэм, магия, несостоявшаяся свадьба, жизнь здесь с тобой… всё это изменило меня, мою оболочку, но я осталась собой. Яблоко не выбирает налет, но смиренно принимает его влияние. Ой, эти подсолнухи так хороши в это время суток! Мои любимые цветы.

Он знал.

Когда он только оказался здесь, в ферме не было ни капли уюта или очарования. Голос Мэриголд звучал у него в голове, подсказывая: здесь освежить краску, там посадить цветы. Чтобы отдать ей дань, очевидным выбором казались бархатцы (называемые marigolds). Но она терпеть их не могла, считая, что их главное предназначение — отпугивать вредителей. Их резкий запах заполнял весь лабиринт из живой изгороди в Торнвике. Нет, эта жизнерадостная делянка подсолнухов, покачивающихся на ветру, подходила его истинной любви куда больше.

— Мы все проходим через периоды перемен, — произнес он. — Но в глубине души мы действительно остаемся прежними.

— В алхимии трансформация не уничтожает, а раскрывает истинную природу предмета. — Она задела головку подсолнуха, проходя мимо. — Эксперименты призваны выжечь шлак и выявить настоящую суть вещей.

За аккуратными тыквенными грядками виднелся коттедж — его уютный силуэт служил маяком сквозь бушующий туман его эмоций. Было ли это правдой для него? Сработало ли проклятие как алхимия, превратив его в наиболее истинную форму?

Он тщательно подбирал слова:

— Значит, в твоих экспериментах ты веришь, что элемент на выходе — это то, чем он должен был быть с самого начала?

— Теоретически, — ответила она. — Но либо я скверный алхимик, либо эта наука — чистый обман. Мне ни разу не удалось превратить свинец в золото. Я верю, что материя может меняться — яблоки в сидр, к примеру. Но сидр — это всё еще суть яблока.

Сидр — это всё еще суть яблока. Сформулировано идеально, и если бы ему не пришлось объяснять причину, он подхватил бы ее на руки и закружил. Сидр стал метафорой того, что с ним сделало проклятие: превратил в кого-то нового, но суть осталась прежней.

Брэм был яблоком; Джаск стал сидром.

Приглушенный клич Барнаби возвестил об их возвращении домой.

Во дворе за домом Брэм поставил мешок на верстак.

— Я достану пресс, а ты пока разбери яблоки: твердые — на выпечку, мягкие — на сидр.

Пока он устанавливал пресс, ведра, корыто и чашу, Мэриголд сортировала плоды. Она делала это с большей тщательностью, чем он, но она всегда была щепетильна. В коттедже он захватил два ножа и присоединился к ней за столом, помогая очищать яблоки от мусора.

— Ничего, если они с бочками? — спросила она.

— Отлично подойдут. — Он протянул ей нож. — Они сделают сидр только слаще. Яблоки для сидра не нужно резать аккуратно. Грубая нарезка даже лучше для отжима.

Вдвоем они быстро расправились с яблоками. Ее навыки обращения с ножом заметно улучшились за последние дни. Как и цвет лица. Дни, проведенные за работой на свежем воздухе, сменили ее бледность на здоровый румянец. Закусив губу, она была пленительно красива в своей концентрации.

Ее носик сморщился:

— Фу, фу, фу!

Мэриголд отодвинула яблоко, в котором извивался червяк.

— Я спасу тебя. — Он забросил испорченные куски в курятник, а затем сгреб гору нашинкованных яблок в ведро. — Теперь их нужно истолочь, чтобы они быстрее пустили сок. Возьми вон ту доску. — Он указал на обрезки от старого забора.

— Неудивительно, что фермеры такие умиротворенные. — Она вонзила доску в яблочную массу. — Можно выместить всю злость прямо на работе.

И она была права.

Когда Криспин впервые выбросил его здесь, он был натянут как струна. Мечась между прошлым наемника и проклятием, он первые дни только и делал, что потрясал кулаками в адрес судьбы. В конце концов он взялся за лопату и больше не оглядывался назад. Работа на земле, связь со сменой времен года… в этом кроился покой.

Душа Мэриголд тоже казалась более умиротворенной.

Яблочный огрызок вылетел из-под ее толкушки и угодил ему прямо в грудь.

— Прости! — Ее смех переполошил кур. — Этот кусок неожиданно дал сдачи.

Он хмыкнул и смахнул его обратно в ведро.

— Готово для пресса.

Из ведра с дырочками на дне он достал льняной мешок. Двумя движениями расправил его и вложил внутрь.

— Лен удержит мякоть и не даст ей смешаться с сидром. Вали яблоки сюда, — сказал он, — а потом загрузим в пресс.

Жилы на ее загорелых предплечьях натянулись, когда она перевернула ведро. Измельченные яблоки посыпались в мешок, который он удерживал.

— Пахнет вкусно, — заметила она, — но выглядит как блевотина.

— Мы можем обойтись без этого слова? — попросил он.

— У тебя слабый желудок? — поинтересовалась она.

Он установил ведро с мешком в пресс над поддоном.

— Нет. Просто не люблю это слово.

Его клыки задели верхнюю губу, когда он сжал рот. Брэм тоже терпеть не мог это слово. Многим оно не нравилось, но ему следовало быть осторожнее.

Она перевела на него взгляд и склонила голову:

— Принято к сведению. Есть еще слова, которых стоит избегать?

— О нет, я оставлю это при себе, спасибо. — Он поставил пустое ведро под сливное отверстие поддона. — Ты держишь меня за дурака. Я провел достаточно времени с принцессой Мэриголд из Торнвика, чтобы знать: ты теперь будешь вставлять эти слова в каждый разговор.

— Что? — Она захлопала ресницами и прижала растопыренные пальцы к груди. — Я? Да я само невинность!

— Ты само озорство. — Он повернул рукоять пресса.

— И ты от этого в восторге, — подразнила она.

Так и было, но признаться в этом он не мог ни при каких обстоятельствах. Вместо этого он сосредоточился на вращении рукояти, пока чаша не наполнилась густым янтарным сидром.

Ее глаза широко раскрылись и засияли:

— В этом есть что-то невероятно удовлетворяющее.

Он крутанул рукоять в обратную сторону, поднимая пресс.

— Забери ведро с мякотью и высыпь Паломе в корыто. Только осторожно — мякоть мокрая. Очень мокрая. Самая мокрая мякоть на свете.

Мэриголд зажала уши руками:

— Я ненавижу это слово!

Стоя к ней спиной, он тихо хмыкнул. Он отлично знал, что она ненавидит слово «мокрый» (а также «хлюпать», «брызгать», «щель» и «слизь»). Возможно, ему удастся вплести парочку из них в будущие разговоры?

— Я отнесу чашу в погреб. Через пару дней появится пена, а через пару недель у нас будет сидр.

— Так долго? — спросила она. — Я могу уже уехать к тому времени.

Его раненая ладонь отозвалась острой болью, когда он сжал края чаши.

— Можешь?

— Возможно, — тише ответила она. — Сомневаюсь, что Криспин отменит свадьбу, он продолжит притворяться, будто я больна, чтобы не вызывать подозрений. Так что все зависит от того, как быстро прибудет Рован. Ты, должно быть, рад, что тебе не придется терпеть меня долго.

Сухим, ровным голосом он произнес:

— Безмерно.

Собрать всю силу, на которую было способно его оркское тело, он заставил себя шагать в сторону погреба, чтобы хотя бы там бессильно опуститься на колено в тишине и одиночестве.