Эрия, Лаура Кампос «Последняя луна» Глава 42

Изз
Нексенол демонстрирует крайне высокую молекулярную нестабильность и требует работы в строго контролируемых условиях. В процессе манипуляций зафиксировано выделение в воздух потенциально токсичных летучих соединений, что обуславливает необходимость применения систем принудительной вентиляции и защитных фильтров полного цикла.
Секретный отчёт проекта «Селена» 67321J
Полярная лаборатория распахивается перед нами мёртвой тишиной. Я делаю глубокий вдох. Вокруг ни души, но у меня нет ни малейшей уверенности, что из темноты не вынырнет очередной мутант. Нужно действовать предельно быстро. Если верить карте Флавии, герметичный бокс, необходимый для синтеза сыворотки, находится в самом конце, на самом нижнем подземном уровне. Я замираю перед створками лифта, но лестница выглядит куда более безопасным маршрутом, так что мы на цыпочках, затаив дыхание, пересекаем стерильный зал. До великого общенационального Отключения остаётся всего четыре дня — и этот синтез обязан получиться с первой попытки.
От этой мысли под ложечкой разливается едкая горечь. Сердце колотится так тяжело и часто, что мне кажется, будто его удары разносятся эхом по всему комплексу. И пусть рационально я понимаю, что это абсурд, приходится заставить себя сделать медленный вдох и выдох, прежде чем шагнуть на лестничный пролёт.
— Думаете, здесь есть кто-то ещё? — вполголоса спрашивает Флавия.
— Если не считать тварей-мутантов?.. — настороженно откликается Катарина.
— Мутанты, если они здесь и есть, заперты в специально оборудованных боксах, — поясняю я, пока мы спускаемся по ступеням. — А вот учёные вполне могут оставаться. Придётся соблюдать предельную осторожность.
Флавия и Катарина держат оружие наготове, сканируя каждый угол. Спуск проходит под мигающим, неровным светом аварийных ламп. На визоре шлема ползут вниз показатели температуры окружающей среды. Когда мы наконец достигаем нужного яруса, я на секунду замираю как вкопанная. На двери установлен оптический считыватель. Нам придётся обойти систему безопасности, и я понятия не имею, как это провернуть.
— Это по моей части.
Флавия отстраняет меня плечом и тут же начинает шаманить над панелью с помощью своего ТПУ.
Пока она копается в кодах, я тревожно осматриваюсь по сторонам. Ощущение такое, будто мы добровольно забрели в глухой тупик. И это недалеко от истины: мы запросто можем копать себе могилу прямо сейчас.
Хакерша работает с бешеной скоростью, проекционный экран моментально заполняют бегущие строки несвязных цифр и символов. Внезапно коридор заливает пульсирующее багровое сияние, и своды лаборатории разрывает оглушительный вой сирены. Сердце уходит в пятки; я дико озираюсь, ожидая увидеть выбегающих стражей.
— Флавия, мать твою, что ты натворила?! Тревога сработала! — Катарина оборачивается к напарнице.
Я стою не шелохнувшись, будто это может спасти… от чего?
— Это не я! — Хакерша вскидывает голову, после чего снова впивается взглядом в экран. — Я полностью вырубила протоколы безопасности на входе! Кто-то другой поднял тревогу изнутри…
Я переглядываюсь с ней, затем перевожу взгляд на Катарину. Но сейчас не время выяснять, кто дёрнул рубильник.
— Плевать, нам нужно пробиться за эту дверь. Немедленно, — вмешиваюсь я, придвигаясь вплотную к рыжей бунтовщице.
Наконец замок жалобно щёлкает, створка подаётся, и я первой толкаю её вперёд. Но прежде чем мы успеваем полностью переступить порог, воздух разрезает утробное рычание.
Тягучее. Гортанное. Словно хищник припал к земле перед броском.
Я резко поворачиваю голову, но никакого монстра из кошмаров перед нами нет. Меня колотит мелкая дрожь, пока Катарина запечатывает за нами дверь.
Мы оказываемся в лабораторном блоке куда меньших размеров, чем я рассчитывала. Длинные столы, уставленные колбами и штативами, микроскоп и образцы лунных осколков, разложенные по фракциям у дальней стены.
И мы здесь не одни. Мужчина в белом халате поверх герметичного защитного костюма неотрывно сканирует нас взглядом. В его руке зажата пробирка со странной тёмной суспензией, в которой переливаются серебристые всполохи — точно в крошечном стеклянном сосуде заперли кусочек звёздного неба. Молниеносным движением он выхватывает со стола скальпель и выставляет его перед собой — то ли для защиты, то ли в жалкой попытке сымитировать сопротивление. Флавия моментально берёт его на мушку двуствольного лунного ружья, Катарина синхронно делает то же самое со своим оружием.
Я замираю, когда рычание повторяется снова. Но на этот раз оно звучит как жалобный, придушенный стон. Как плач маленького, беспомощного ребёнка. Все застывают в немом оцепенении. Я обвожу взглядом помещение и натыкаюсь на две массивные двери. Первая ведёт в герметичный бокс — я безошибочно узнаю её по глухой металлической обшивке. Вторая отлита из куда более тяжёлого сплава и снабжена лишь круглым бронированным смотровым иллюминатором. Именно оттуда доносится этот душераздирающий вой.
— Что за херню ты там прячешь? — рычит Катарина, не опуская прицела.
Учёный хранит молчание, но я замечаю, как его свободная рука медленно ползёт к краю столешницы. Я уже открываю рот, чтобы предупредить её, но Флавия стреляет первой — заряд впечатывается в металлическую стойку рядом с ним. Мужчину не задевает, но от неожиданности он выпускает из пальцев пробирку и испуганно пятится назад. Он бледен как полотно — это заметно даже сквозь защитный щиток костюма.
— Советую не делать глупостей, — холодно предупреждаю я.
Глаза незнакомца лихорадочно изучают моё лицо.
— Повторять не стану. Что там внутри? — нажимает Катарина.
— Н-ничего.
Учёная отмахивается от его лепета, опускает ствол и решительно шагает к бронированной двери. Она заглядывает в смотровое окно и грязно матерится себе под нос:
— Там раненый человек!
— Нет! Не смей открывать!
Панический ужас в голосе лаборанта отдаётся под рёбрами липким холодом, однако я не успеваю даже шелохнуться: Катарина жмёт на сенсорную клавишу разблокировки, и тяжёлая створка отползает в сторону. Она переступает порог — и в ту же секунду учёный, несмотря на наведённый ствол Флавии, остервенело вбивает команду на резервной панели у себя под рукой. Дверь захлопывается. Я срываюсь с места, подлетаю к шлюзу и со всей силы давлю на кнопку открывания, но та мертва.
— Он заблокировал систему!
Я приникаю к смотровому стеклу. Катарина подходит к человеку, скорчившемуся на полу в позе эмбриона. Повстанка опускается на корточки рядом с ним.
— Немедленно открой дверь, или я тебе руку оторву! — рявкает Флавия лаборанту.
— Я не могу открыть! Вы не понимаете!
— Так сделай так, чтобы я поняла, если тебе дороги твои кости!
— Это камера высокого уровня биологической опасности! Если войти туда без изолирующей защиты, обратного пути нет!
Катарина тем временем медленно протягивает руку к раненому.
— Катарина, нет! Стой! — Я со всей дури колочу кулаком в бронестекло, но она не слышит меня.
Неизвестный медленно поднимается на ноги, не поворачиваясь к ней лицом. А затем резко разворачивается — и мы с Катариной синхронно отшатываемся от шока. Он пугающе напоминает Вика, но на куда более ранней стадии. Ледяной дисформ второй или третьей степени. Волосы на черепе уже почти выпали, обнажив россыпь мелких каменных наростов. Катарина вскидывает оружие и что-то яростно кричит ему, но через толщу брони звуки не долетают.
— Она выйдет оттуда, я тебе гарантирую, — цедит сквозь зубы Флавия, не спуская с меня глаз и разрываясь от тревоги за подругу.
— Если разгерметизировать бокс, оттуда выйдет не только твоя подруга!
Дисформ кривит губы; его лицо сводит судорогой непроизвольного спазма. Верхняя губа задирается, обнажая острые зубы. Затем он вцепляется руками в глаза и делает шаг назад.
Катарина не отступает ни на сантиметр. Мой взгляд скользит к соседней двери — к герметичному боксу. Я прикусываю губу в мучительных раздумьях. Мне невыносима мысль бросить повстанку на растерзание мутанту, но сделать здесь я ничего не могу. Я ещё раз со всей силы бью по клавише открывания. Бесполезно.
Флавия выдёргивает ионные наручники и, не сводя прицела с учёного, бросает мне через плечо:
— Делай то, за чем пришла, Лизара Рейвен. И поживее. Я вытащу её сама.
Я молча киваю, хотя она не видит моего лица, и срываюсь с места. На стене висит опечатанный шкаф с промаркированными лунными кристаллами. Нахожу контейнер с хелатором ферриоксина, хватаю его и влетаю в герметичный бокс, створка которого отъезжает по нажатию кнопки. Оказавшись в изоляции, я достаю из карманов защитного костюма флакон с нексенолом и контейнер с вольтракситом. Раскладываю всё на манипуляционном столе. Нексенол неподвижен и не испускает света: лишённый контакта с водой, он теряет реакционную способность. Зато вольтраксит мерцает ровным переливчатым сиянием.
— А теперь стоять смирно, сука, пока я взламываю этот чёртов…
Я щёлкаю тумблером и наглухо вырубаю коммуникатор. Мне нельзя отвлекаться ни на единую долю секунды: время утекает сквозь пальцы, любая осечка обернётся катастрофой.
В этой стерильной изоляции мой пульс наконец выравнивается. Точнейший контроль дозировок. Сверка показателей. Следование строгим протоколам. Мой персональный, упорядоченный мир.
Это единственная стихия, в которой я чувствую себя уверенно. Руки перестают дрожать, стоит мне полностью сосредоточиться на задаче. Пальцы двигаются выверенно и быстро: откупоривают ёмкости, берут калиброванные дозаторы с математической точностью.
Малейшая ошибка помножит на ноль всю операцию, а у меня нет ни лишних секунд, ни запасных реагентов для повторного синтеза. Реакция требует времени: соединение должно созревать на протяжении как минимум двух часов. А затем потребуется ещё тридцать минут, чтобы провести холодную стабилизацию и безопасно запечатать готовую сыворотку в контейнеры костюма.
Времени у нас катастрофически нет.
Я принимаюсь за работу немедленно. От дикого напряжения лоб покрывается испариной, но первые реагенты вступают в реакцию без сбоев. Главная угроза — нексенол. Нестабильный и смертельно опасный. И единственный, способный остановить эту катастрофу.
Затаив дыхание, я смачиваю соединение и загружаю его в миксер; взвесь начинает оформляться, вспыхивая характерным пульсирующим свечением. Я врубаю защитный фильтр скафандра на максимум: над чашей поднимается невесомый, плотный и бархатистый пар, который на этой начальной фазе ядовит. Один вдох станет смертным приговором: лёгкие моментально спазмируются и свернутся. По протоколу положено выждать целый час, чтобы токсичные испарения осели без остатка, однако я буду готовить раствор прямо сейчас. В сущности, это ничем не отличается от замеса хлебного теста: правила предписывают дать опаре отстояться несколько часов, но отправить её в печь можно и спустя считаные минуты. Именно так я и поступаю.
Я запускаю центрифугу, выставляю температурный режим и таймер и шумно выдыхаю через фильтр. Выкручиваю обороты далеко за пределы допустимых норм; металл надрывно гудит и вибрирует, протестуя против перегрузки, зато время очистки сократится с получаса до пятнадцати минут.
Самое сложное позади. Теперь остаётся только ждать. Я снова включаю коммуникатор:
— Как у вас там дела? — спрашиваю я, не сводя глаз с дребезжащего прибора.
— Я почти взломала замок.
— Это безумие! Вы обрекаете нас всех на верную смерть! — слышу я панический визг учёного.
— Как же жаль, что у меня нет под рукой одного из кляпов Умбраля, — огрызается Флавия.
Пока химическая реакция идёт своим чередом, я с тревогой сверлю взглядом центрифугу: та сотрясается с такой бешеной силой, словно готова взорваться в любую секунду.
— Всё куда хуже, чем мы думали.
Голос Катарины звучит глухо и заставляет меня мгновенно подобраться:
— О чём ты? — требую я ответа.
— Вы не понимаете, что натворили! Вы обе просто конченые!..
Внезапный обрыв связи подсказывает: кто-то из повстанок вырубил его точным ударом. Пожалуй, так даже лучше, хотя мне смутно жаль его. Он отчасти напоминает меня прежнюю. Заперт в лаборатории, проводит бесчеловечные опыты ради абстрактного «процветания Селестары». В блаженном неведении… А может, он всё прекрасно понимает. Может, он вовсе не безвольная кукла, какой была я. В конце концов, он добровольно препарировал того несчастного.
В эфире сухо щёлкает выстрел.
Аппарат издаёт щелчок фиксатора, и я предельно аккуратно переливаю полученную эмульсию в подходящий сосуд. Толстостенное закалённое стекло, способное выдержать любые перегрузки в пути. Я заранее приготовила для него защитный тубус. На металле выбита правительственная маркировка — клеймо, от которого внутри вспыхивает глухая ярость, но я заставляю себя оставаться абсолютно невозмутимой.
Я выхожу из герметичного бокса. Передо мной застыли обе мятежницы: костюмы с ног до головы забрызганы кровью, под ногами лежит учёный без сознания. Оглядевшись внимательнее, я натыкаюсь взглядом на тело мутировавшего дисформа, распростёртое в расползающейся багровой луже. Я перевожу глаза на девушек. Катарину бьёт крупная дрожь; Флавия бережно сжимает её предплечье, пытаясь успокоить:
— Мы ничем не могли ему помочь, и ты сама знаешь это лучше других. — Хакерша замечает меня. — Надо убираться отсюда к чертям собачьим. Я не могу заглушить тревогу.
Пока мы бежим по коридорам обратно к выходу, меня накрывает волна чувства, к которому я совершенно не привыкла: вина.
Потому что там, снаружи, остался Нил. И труп его брата.
Я не готова снова встретить тот взгляд, которым он меня испепелил.
«Придётся быть готовой», — одёргиваю я себя, стиснув зубы до боли.
Снаружи ничего не изменилось — и в то же время изменилось всё. Внушительный отряд солдат в белоснежной броне методично теснит повстанцев. Стражи Арно. Я лихорадочно выискиваю взглядом Нила и вижу, как он сходится врукопашную с одним из них.
Ещё один страж резко разворачивается в нашу сторону. Прежде чем я успеваю сообразить, что делать, Катарина делает два стремительных шага вперёд и встречает его ударом своего телескопического копья. Меня поражает смертоносная выучка учёной. Пусть даже я знаю, что она из лунных защитников, её хладнокровие в бою вызывает искреннее восхищение. Расправившись с первым противником, она тут же врубается в гущу схватки, прикрывая остальных повстанцев.
Трое стражей берут нас с Флавией в полукольцо. Она принимает на себя двоих, я бросаюсь на третьего. Предельная концентрация: я выбрасываю две иллюзорные проекции и, пользуясь секундным замешательством бойца, со всей силы впечатываю мутировавшую руку ему в грудину. Удар отшвыривает его назад, но он вскакивает на ноги в то же мгновение. Благодаря обострённому восприятию я заранее просчитываю траекторию его выпада и успеваю отшатнуться за долю секунды до того, как его лезвие распарывает воздух. Я восстанавливаю равновесие и отступаю на шаг, разрывая дистанцию. Стражи чертовски сильны — одной мутировавшей рукой мне его не сломать.
В памяти всплывает ещё одна способность. Я поклялась себе больше никогда к ней не прибегать, но глядя на бойню вокруг…
Флавия едва сдерживает второго стража — первый уже лежит на снегу. Остальным повстанцам тоже приходится несладко: отряд зажимают в тиски. Я с трудом сглатываю и принимаю решение. Другого выхода нет.
Глубокий вдох. Я выбрасываю руку вперёд, стягивая в себя весь доступный свет. Чистая электрическая мощь пробегает по телу от подошв до затылка; дыхание перехватывает. Раскалённый жар выжигает вены, грозя разорвать меня изнутри на куски, но я усилием воли выкручиваю напор ещё сильнее. Силовые контуры на костюмах повстанцев и стражей разом гаснут, обесточенные импульсом, а моё тело на пару секунд вспыхивает ослепительным сиянием. Я падаю на одно колено и впечатываю ладонь в мёрзлую землю. Всё решает абсолютный контроль. Зажмурившись и стиснув челюсти, я мысленно разворачиваю перед собой голографическую проекцию поля боя. Чутьё безошибочно расставляет координаты. Я фиксирую в сознании каждого стража — и выпускаю поглощённый свет. По земле веером бьют ослепительные ветвящиеся молнии; световой купол взрывается вокруг меня сияющими корнями, выкашивая одного бойца за другим. Но не только стражей: к моему немому ужасу, разряды сбивают с ног и нескольких повстанцев.
Я пытаюсь подняться, но мышцы отказывают. В глазах темнеет, мир плывёт, и я валюсь на снег, судорожно пытаясь собрать себя воедино. До слуха сквозь вату долетают хриплые крики и звуки добивания. Проходит несколько минут или куда больше — время теряет смысл, голова раскалывается, а тело наливается свинцовой немощью.
Когда всё наконец стихает, чьи-то крепкие руки рывком поднимают меня на ноги. Флавия. Она подставляет плечо, помогая переставлять негнущиеся ноги.
Земля вокруг перепахана обугленными бороздами — следами вырвавшегося на свободу света, превратившимися в зияющие чёрные расселины на белом полотне погоста. Мы пробираемся между телами перебитых стражей и нескольких погибших повстанцев, направляясь к уцелевшим глайдерам.
Нил стоит в стороне, привалившись к единственному свободному байку. Заметив меня, он молча делает шаг навстречу, забирает меня у хакерши и бесстрастно помогает взобраться в седло.
Воздух звенит от ледяного напряжения. Оно не имеет ничего общего с тем электрическим жаром, что плавил нас по дороге сюда, когда каждое мимолётное касание его тела казалось неодолимой стихией, толкавшей нас в объятия друг друга. Сейчас его движения сквозят холодом, глухой отчуждённостью и безжалостной механистичностью.
Он каменеет в ту же секунду, как мои пальцы смыкаются на его талии — просто потому, что иначе удержаться на бешеной скорости невозможно.
— Мне жаль, — едва слышно шепчу я в воротник его скафандра.
— Жаль, что приходится держаться за меня? Или жаль, что из-за тебя мой брат сдох как чудовище?
Я молчу. Мёртвая тишина встаёт между нами невидимой третьей фигурой — более жуткой и неподъёмной, чем любая инфернальная тварь. Мотор взвывает, машина срывается с места, но единственное, что по-настоящему набирает ход прямо сейчас, — это трещина, расколовшая нас надвое. И пока термополоз с хрустом распарывает ледяной панцирь пустыни, эта пропасть между нами становится всё шире. И я отчётливо понимаю: скоро от того, что нас связывало, не останется ровным счётом ничего.