Фиона Баттеркап «Тыквенная невеста» Глава 17

Испуганный визг Мэриголд пронзил его сердце. Бедная женщина. Через сколько же испытаний ей пришлось пройти за сегодня? Чуть не похищена лешим, а теперь еще и этот панический ужас грозы бушует прямо над ними. Она бросилась к нему и вжалась в него так, будто ее смыло за борт корабля, а он оказался спасательной бочкой.

Он просунул руку ей под колени и отнес ее на диван. Когда он попытался опустить ее, она наотрез отказалась отпускать его.

— Прости меня. Я… — Ее дыхание стало частым и поверхностным. — Я не могу… молния… Побудь со мной? Я не могу… поймать… дыхание.

Он посадил ее себе на колени, успокаивающе проводя ладонью по ее кудрям. Под его пальцами они казались мягче, чем он помнил, и пахли скорее сосновой хвоей, чем яблоками.

— Я здесь. Я останусь.

Такое уже случалось прежде.

В первый раз — десять лет назад. Ясным осенним днем они сбежали с занятий и обязанностей у реки Падающей Луны, чтобы покидать камешки и половить рыбу. Не успели они толком расположиться, как набежала гроза, и Мэриголд потеряла рассудок от страха. Тогда она объяснила, что единственное место, где она чувствует себя в безопасности во время бури — это глубокие подземелья замка.

Здесь же, на задворках цивилизации, никаких замков поблизости не наблюдалось, так что оставалось лишь держать ее в объятиях. Он глубоко дышал, надеясь передать свое спокойствие ей. Было и кое-что еще, способное помочь — то же самое, что выручило их у озера. То, что некогда разгорелось в бурный роман.

Но это был самый крайний вариант.

Она дрожала в его руках, так что стучали зубы.

Он укрыл ее своим стеганым одеялом.

— Я держу тебя, Мэриголд. Ты в безопасности.

— Никто здесь не в безопасности! — металась она. Она яростно мотала головой, пытаясь оттолкнуть его. — Ни я, ни ты, ни…

Похоже, настало время для крайних мер. Он подался к ней и — да помогут ему святые — прижался губами к ее губам. Нежно, целомудренно. Чтобы привести ее в чувство. Он уже приготовился к тому, что она отпрыгнет от него. Но вместо этого его сладкая Мэриголд замерла, а затем счастливо выдохнула — точно так же, как когда ела свежий хлеб, щедро сдобренный маслом и черносмородиновым джемом.

Святые небеса, он пропал.

Она придвинулась ближе, устраиваясь верхом у него на коленях, не размыкая губ. Обхватив его голову ладонями, она провела слегка огрубевшими большими пальцами по его скулам. Он позволил своим рукам скользнуть по ее бедрам, талии, спине. Небеса милосердные, он безумно жаждал коснуться ее груди, но самообладание и так трещало по швам. Ему требовалось остановиться — он поцеловал ее лишь затем, чтобы вернуть к реальности. А не для того, чтобы воспользоваться моментом. Это зашло слишком далеко.

— Мэриголд…

— Да, Джаск? — прошептала она. Он услышал хмельные нотки в ее голосе и понял: она на грани того, чтобы растаять в его руках.

Она возобновила поцелуй, который он пытался прервать.

Он взял ее лицо в ладони.

— Мэриголд, умоляю.

Какая же картина открывалась в дрожащем свете свечи — от этого зрелища перехватывало дыхание. Полуприкрытые глаза, потемневшие от вожделения, вздымающаяся грудь, припухшие губы… и всё это для Джаска.

— Умоляешь о чем? — спросила она. — О том, чтобы я побыла с тобой? Потому что я не против.

Святые пречистые угодники!

— Ты сама не понимаешь, что говоришь. — Его глаза умоляюще смотрели в ее. — Я не могу…

— Лжец. — Она качнула бедрами, прижимаясь к его паху. — У меня есть неопровержимые доказательства обратного.

Самое наглядное и мучительное доказательство. Единственной отдушиной для него с самого отъезда из Торнвика было самоудовлетворение, и всякий раз в мыслях он видел именно эту женщину. Держать ее в объятиях и знать, что она хочет его — это одновременно казалось и сном, и кошмаром. Но он не мог забрать ее. Не так — не тогда, когда она использует его как живой щит от грозы.

И виноват в этом он сам, потому что начал первым.

Впрочем, завершать этот спектакль он не обязан.

Он прижался лбом к ее лбу.

— Я имел в виду, что не могу, потому что уважаю тебя.

Его спина выпрямилась, изгиб исчез. Она откинулась назад, убирая руки с его волос.

— Значит, тех, кого ты любишь, ты после этого не уважаешь?

— Разумеется, уважаю. Я к тому, что сегодня выдался тяжелый день, а гроза тебя растревожила. — Он закинул выбившуюся прядь ей за ухо. — Ты поступаешь опрометчиво, а к утру можешь пожалеть. Я не хочу… чтобы ты жалела обо мне.

Она всё еще оплакивала Брэма. Как ей не сравнивать нового любовника с истинной любовью? Завтра она проснется рядом с его огромной зеленой тушей и содрогнется от мысли о том, что натворила.

В ее глазах вспыхнул огонь.

— Ты думаешь, что знаешь мои мысли лучше меня самой?

Не лучше, но почти так же хорошо, как свои собственные. А гнев — отличное, проверенное противоядие от страха. Вожделение, конечно, приятнее по понятным причинам, но гнев тоже сойдет.

— Да, — ответил он.

Она соскользнула с его колен. Жар в ее взгляде переменился, став еще острее. Ох, черт. Он перескочил со злости прямиком в ярость.

— Как ты смеешь! — Она сжала кулаки.

Он примирительно поднял руки.

— Мэриголд, я…

— Цыц. — Она выпрямилась во весь рост, а ее кудри закрутились, точно змеи на голове горгоны. — Всю мою жизнь мной помыкали люди, которые лучше меня знали, что мне нужно, вопреки моим желаниям. Мои родители, моя компаньонка, мои наставники. Даже моя истинная любовь бросила меня против моей воли — якобы ради того, чтобы стать меня достойным, черт бы побрал это выражение! И это стоило нам обоих счастья в этой жизни.

Каждое ее слово разило его сердце точно дротик.

Безупречно, мучительно точные дротики. Любой прихвостень при дворе Торнвика понимал: они используют Мэриголд, чтобы пришить свое королевство к другому и тем самым укрепить собственную власть. Жестоко, пожалуй, но стратегически верно. Какой толк от того, что ей позволили бы выйти замуж за захудалого рыцаря из Торнвика, если не считать сопливых легенд, способных растрогать сердца простолюдинов?

Но сопливые легенды не укрепляют обороноспособность Торнвика.

Брэм скрестил руки на груди, но остался сидеть. Сейчас было не время запугивать ее своими габаритами.

— Но ведь он был обязан так поступить, разве нет? Чтобы заслужить благосклонность твоих родителей?

— И теперь ты смеешь говорить за него? — Ее юбки взметнулись, когда она вихрем развернулась к лестнице. — Ты слишком много берешь на себя. Я поделилась с тобой прошлым, чтобы ты понял меня, а не использовал это против меня. Между прочим, единственным одобрением, о котором ему стоило заботиться, было мое.

— Я просто предлагаю взглянуть на вещи иначе.

— С какой стати? Убедить меня в том, что я не должна чувствовать то, что чувствую по поводу его поступка? Я не глупа, Джаск. Я понимаю логику его решений. Но я не понимала — и никогда не пойму, — почему мы не могли открыто поговорить с моими родителями, а если бы не вышло — сбежать вместе, вместо того чтобы бросать меня одну.

В отсветах свечи блеснули дорожки слез на ее щеках.

Холод прошел по его груди. Мэриголд побежала бы с ним. В этом он не сомневался. Но его собственная гордыня оказалась столь велика; ему хотелось доказать родителям — а быть может, и самому себе, — что он исключителен.

И да, достоин.

Но ее мнение должно было стать единственным, что имеет значение. Ни родители, ни двор. Если Мэриголд сочла его достойным своей любви, этого было более чем достаточно.

Наверху буря утихла.

Он поднялся с дивана.

— Из глубины души… прости меня.

Она и не догадывалась, что его извинения простирались далеко в прошлое — к тому дню, когда он исчез из Торнвика. Что если бы она позволила, он искупал бы эту вину каждый день своей жизни.

Она всмотрелась в его глаза.

— Что ты мне сказал?

Тишина между ними звенела громче недавних раскатов грома.

— Что я сожалею.

— Нет, перед этим… — Она подняла руку. — Впрочем, неважно. Я устала. Спокойной ночи.

Она забрала свечу с собой, оставляя его во тьме.