Фиона Баттеркап «Тыквенная невеста» Глава 7

Обычно после ухода за животными Брэм садился завтракать. Но сегодня Мэриголд порхала вокруг него, словно конская муха, задавая тысячу вопросов, пока он готовил. Проведя бессонную ночь вслушивании в ее сладкие вздохи и остро ощущая, что она находится всего в нескольких футах, но при этом навсегда осталась вне досягаемости… ему нужно было от нее отдохнуть.

Несмотря на громкое урчание в животе, он затянул плотницкий пояс и схватил запасную зазубренную доску из кучи обрезков. Чуть раньше, выпуская Палому на пастбище, он заметил треснувшую рейку с северной стороны ее загона. Запасы древесины истощились после того, как он смастерил кресла-качалки из расколотых остатков сердцевины старого маточного дерева в саду. Пока он не срубил другое дерево для свежих досок, временным решением станет установка подпорки.

— Увы, любовь моя, ты неправа… — легкий голос Мэриголд разнесся по двору, когда она запела. Во время их лесных походов она то и дело принималась петь, уверяя, что это сокращает путь. — Отвергнуть меня так бестактно…

Он резко повернулся к ней, готовый приказать ей замолкнуть. Слова застряли в горле. Святые небеса, как же она была прекрасна. Чуть бледнее, чем он помнил, но все такая же притягательная. Она распахнула дверь в корневой погреб, и пока ее пальцы скользили по банкам с овощами и плетенкам лука, утренний ветерок играл с ее распущенными кудрями. На одну секунду — на одну короткую, славную, безрассудную секунду — он позволил себе помечтать о долгом будущем, состоящем из таких вот дней.

Челюсти заболели от напряжения.

Мечты, как же. Она здесь лишь на сегодня, и только на сегодня.

Брэм же останется на ферме Мрачнокорень. Навсегда. То, что он говорил Мэриголд о глазеющих людях, было правдой, но проклятие привязывало его к этому месту так же надежно, как кандалы. Магия духа воздвигла вокруг фермы невидимые стены, непроницаемые только для него. Он пытался пересечь границы всеми возможными способами: пешком, бегом, прыжками, прорубая путь топором, запуская себя в небо с помощью самодельного требушета, переплывая Холодный ключ, раскапывая землю глубже любой из могил на соседнем кладбище Сада Упокоения Киндлвуд.

Побег ускользал от него на каждом шагу.

За три года пребывания здесь он прошел через бесплодные стадии шока, гнева, меланхолии и в конце концов пришел к принятию. И вот один стук в дверь перевернул все его решения. Заслуживавший стольких трудов покой испарился. Находиться рядом с ней, оставаясь неузнанным, было выше его сил. Ему требовалось расстояние — футы, поля, леса — между ними.

Как бы она ни протестовала, ее отъезд должен состояться сегодня.

Долго и медленно моргнув, он повернулся в сторону свинарника Паломы. Даже не глядя в ее сторону, он спинным мозгом чувствовал, где находится Мэриголд. Она была солнцем, а он — ее подсолнухом, следящим за каждым ее движением на ферме.

На ферме, где она никогда не пустит корни.

Нет, пока он застрял здесь, у нее будет прекрасная, полная жизнь — где угодно и с тем, кем она сама пожелает. Более благородный рыцарь пожелал бы ей счастья, но мысль о том, что она забыла его и приняла предложение другого, жгла сильнее роя шершней.

Брэм дал волю скверным эмоциям.

Если не выплеснуть их так, они найдут выход в чем-то менее продуктивном. Например, в утолении горя сидром или в драке с одной из его яблонь. Две противоположные истины могли существовать одновременно: он мог желать Мэриголд всяческого счастья, что вполне могло включать брак с другим, и в то же время хотеть вогнать гвоздь в череп любого мужчины, который посмеет жениться на ней, кроме него самого.

Брэм хмыкнул, останавливаясь у треснувшей рейки.

Но как ее угораздило повестись на Криспина? Он сплюнул желчь на землю. Неужели его смазливая внешность очаровала ее? Или корона и сулящая ею жизнь без забот? Несостоявшийся король разыгрывал из себя человека великой важности, хотя в юности Мэриголд безжалостно высмеивала подобных персонажей. Неужели она так кардинально изменилась за пять лет разлуки? Нет, не его беззаботная Мэриголд. Только взгляните на нее — поет придворную песню курам.

Фыркнув, он вытащил молоток из пояса.

Впрочем, причины уже не имели значения. В действительности она была не его Мэриголд, и она явно двинулась дальше. Ему казалось, что для настоящей любви век траура подошел бы куда больше. Возможно, их любовь и вовсе не была истинной, а он рисковал всем ради иллюзии. Брэм хмыкнул. Эти мятежные, колючие чувства были здесь некстати.

Чем быстрее Мэриголд покинет ферму Мрачнокорень, тем лучше.

Приготовив молоток, Брэм принялся соображать, как именно выпроводить Мэриголд. Выселение ее с фермы защитило бы ее от проклятия и сохранило остатки его хрупкого рассудка. Загвоздка заключалась в том, что ему хотелось обеспечить ей безопасную дорогу. Голод, холод, разбойники, волки, испорченная еда, обрывы — все это легко могло погубить неподготовленного человека, путешествующего в одиночку.

Он запустил пальцы в волосы.

Очевидно, отпускать ее в глушь в одиночку было безумием. Минимизация ее не спасет. В уменьшенном виде она станет легкой добычей для хищников. Сокол мог схватить ее на закуску в два счета. Он видел их скорость своими глазами. Гаррик, королевский сокольничий Урожайной Лощины, тренировал птиц пикировать быстрее падения метеора.

У Брэма перехватило горло, когда он вытащил гвоздь из рабочего пояса.

Ах, черт. Гаррик.

Мэриголд была его самой горькой потерей после проклятия, но лучший друг занимал почетное второе место. Брэм тосковал по ночам в «Смеющейся тыкве», где они с сокольничим пытались перещеголять портного Лорана и галантерейщика Мартина на тавернских турнирах загадок. Он был уверен, что Гаррик с радостью помог бы сэру Брэму Дункану в час нужды.

Однако Джаск Костолом мог отправляться со своими проблемами куда подальше.

Отрицать было бессмысленно: он лично не мог проводить Мэриголд в целости до Торнвика. Оставалось лишь попросить Альфреда подыскать надежного, порядочного проводника, который отвезет ее домой к семье. Возчик был таким болтуном, что привлечение его к делу могло вернуть дворцовую стражу прямо к порогу, но риск стоил того.

Чем быстрее она уедет, тем лучше.

Потому что если его ожесточенное сердце не убьет его, то влечение к ней — точно прикончит.

Созвездие веснушек на ее щеках, нежный завиток уха, то, как платье облегало ее изгибы… Он бы убил дракона, лишь бы узнать, как она расцвела с момента их последней встречи. Тем более стоило избегать зрительного контакта. Он был уверен, что она прочтет вожделение на его зеленом лице и придет в ужас. Чтобы избежать этого сценария, весь прошлый вечер и сегодняшнее утро он упорно пялился ей куда-то в макушку или поворачивался спиной. Общие представления о грубости орков служили ему прикрытием, но так не могло продолжаться вечно.

Неспешно возвращаясь к коттеджу, она поклонилась Барнаби:

— Увы, любовь моя, владеешь ты душой беспутной и пустой…

Святые небеса, до чего же она отвлекала.

Вернувшись к забору, он погрузился в отупляющую монотонность работы. Трещина на рейке находилась в неудобном месте: приходилось забивать гвоздь левой рукой, придерживая доску правой. Брэм колотил по шляпке, заглушая пение Мэриголд. Не слишком ли рано просить Альфреда о тайном проводнике уже сегодня? Ее отсутствие оставалось единственным способом усмирить досадную страсть, вспыхнувшую с новой силой в ту самую секунду, когда он впервые взглянул на нее.

Но они никогда не смогут…

Он зашипел сквозь зубы, когда острая боль прорезала правую ладонь. Гвоздь соскользнул и распорол плоть. Из рваной раны хлынула кровь, капая на землю. Грубые занозы впились в порез, словно крапива. Проклятие его неуклюжести. Он выдернул носовой платок из бриджей и прижал ткань к свежему порезу.

— Что случилось? — Мэриголд возникла рядом с ним.

Он отпрянул от неожиданности.

— Ничего. Тебе следует носить колокольчик.

Брэм поморщился, услышав ее смех.

— Ты всегда такой пугливый? — спросила она. — Шарахнулся, как Фаззл от ванны. Что случилось? Я слышала, как ты…

Он проследил за ее синим взглядом до платка. На слоновой кости распускались красные пятна. В глазах поплыло, в ушах зашумело, и он покачнулся. Свежая кровь была его ахиллесовой пятой. Рыцарь королевства обязан переносить подобное без проблем, но побороть свое отвращение он так и не смог. Хорошо еще, что он не успел поесть, иначе расстался бы с завтраком.

— Это не «ничего». — Быстрее белки она метнулась в коровник и вернулась с доильным табуретом. — Садись.

Ножки заскрежетали по камням, когда он тяжело рухнул на сиденье.

— Я в порядке.

— Лжец. — Она бережно подняла его руку вверх.

Ее прикосновение обожгло его изнутри, пробуждая давно заснувшие угольки. Его сердце, его бедра, его… Это было плохо. Очень, очень плохо. Ее пальцы обладали той же мягкой, сильной уверенностью, что и в дни их тайных встреч в Торнвике. Сама его душа пробудилась, и убаюкать ее вновь могло уже не получиться.

— Орки кровоточат красным, — пробормотала она себе под нос. — Конечно, мы кровоточим красным. Мы млекопитающие.

— Верно.

Она покачала головой.

— Какая я глупая. Держи руку наверху. Я сейчас.

Она исчезла в коттедже. Он держался вертикально исключительно силой воли. Любопытный Барнаби семенил в его сторону.

— Барнаби, не надо.

Петух задрал голову и выпятил грудь.

— Если тебе дорога жизнь, Бар…

Кровь и кости, Битва Трех Бродов звучала тише, чем этот петух. С другой стороны, падать в обморок он передумал. Встряска стоила ему слуха, но он был готов стерпеть это, лишь бы Мэриголд не обнаружила его поверженным посреди двора.

— Я здесь! — она вылетела обратно через дверь, прижимая к груди кожаную сумочку, ленты и несколько склянок. Шаги ее были мягкими и уверенными.

— А я все еще в порядке.

— Конечно. — Она опустила все на землю.

Когда она опустилась перед ним на колени и расстелила чистый квадратик ткани, мир перестал двоиться. Вид принцессы Торнвика на коленях перед ним заставил опасное количество крови прилить совсем к другим частям тела. Впрочем, ради его руки это, пожалуй, было к лучшему.

— Руку, пожалуйста.

— Принцесса, я…

— Мэриголд. — Она протянула ладонь. — Пожалуйста… позволь мне помочь.

Сдавшись, он опустил руку. Снимая испачканную ткань, она приподняла рыжеватые брови. Он не сводил с нее глаз. Обморок ему больше не грозил, зато тошнота оставалась вполне реальной перспективой. Что из этого было большим унижением, он еще не решил.

— Плохо? — спросил он.

— Видала и хуже.

Когда же это она видела хуже?

— Кровотечение остановилось. — Она достала из свертка щипчики и крепко зажала его кисть. — За всё, что причиняет боль, — простите. За всё, что исцеляет, — пожалуйста. Постараюсь не слишком ковырять, когда буду вытаскивать занозы.

— Валяйте. — Голос прозвучал храбрее, чем он себя чувствовал.

С величайшей точностью она выуживала кусочки дерева. Пока она работала, над двором пролетела стая гогочущих гусей. К тому моменту, как он перевел взгляд обратно на ее волосы, она уже отложила щипчики на ткань.

— Дальнейшая часть будет не столь приятной, — предупредила она. — Мне нужно промыть рану уксусом, а потом наложить пару швов.

Ему слишком нравилось, как ее ладонь обхватывала его руку.

— Никаких швов.

— Джаск, они помогут ране стянуться и зажить правильно. — Она провела теплой твердой ладонью вверх по его предплечью и сжала его. — Обещаю, это быстро.

Лучше бы так, иначе ему придется броситься в Холодный ключ, чтобы остудить кровь.

— Делай, — согласился он.

Мэриголд кивнула и откупорила бутылочку с уксусом.

— Сначала я промокну рану. Будет щипать. Сильно. Но зато это убережет от заражения.

Он пережил столько всего. Позволить какой-то гниющей ране свалить его он не собирался.

Аккуратно тонкой струйкой она полила резким уксусом рану. Нет, это не уксус — она наверняка подсунула ему кусачих огненных муравьев. Он зашипел, но дисциплина взяла свое, и он остался неподвижен.

— Отлично справился, Джаск. — Она сжала его предплечье. — Знаю, это было ужасно. Держи.

Он взял протянутую полоску кожи.

— Это зачем?

— От боли. Будешь кусать.

Будто это выдержит укус орка.

Он отбросил ее обратно к свертку.

— Я справлюсь.

— Твой выбор. — Из хирургического набора она извлекла длинную изогнутую иглу, пропуская в ушко мерцающую нить. — Тебе повезло, что я недавно заглядывала к швее. Интуиция подсказывала, что шелковая нить пригодится в аптечке.

— Ты еще и ясновидящая, значит.

— Нет. — Она откусила кончик нити. — Я просто подготовленная женщина.

— И принцесса.

— Принцессы не женщины? — Игла сверкнула в золотом утреннем свете, пока она протирала ее смоченной в уксусе тряпицей. — Только не говори мне, будто ты из тех, кто возводит принцесс на пьедестал, Джаск. Пьедестал — такая же тюрьма, как и Дредмур.

— Принцессы не бывают хирургами.

— Ты знаком со всеми принцессами? — Она плеснула уксус на руки и вытерла их насухо. — Впрочем, я бы не назвала себя хирургом. Я так, балуюсь.

— Достаточно искусно, надеюсь, чтобы не покалечить меня окончательно?

— Я преуспеваю во всем, за что берусь. Например, в хиромантии. — Она слегка повернула его руку, чтобы лучше видеть порез. — Рана пересекает линию сердца, а она у тебя глубокая и четкая. Это указывает на глубокую, истинную любовь. Ты нашел ее, Джаск?

Этот вопрос ранил сильнее, чем гвоздь.

Мэриголд подняла на него взгляд.

— Можешь не отвечать. Я просто поддерживаю разговор.

Голос его звучал тихо.

— Нашел. Но потерял.

Черты лица Мэриголд смягчились, но она не отрывала от него глаз.

— Мне жаль. Это так тяжело, правда? Я тоже потеряла свою истинную любовь.

Брошена — вот это ближе к правде. Он хранил ей верность, пока она открывала сердце новому человеку. Но прямо заявить ей о том, кто он такой, означало обречь ее на смерть, поэтому правда осталась заперта у него в груди. Боль же требовала заставить ее прочувствовать его муки.

— Сильно убивалась, да? — огрызнулся Брэм.

Она приподняла бровь.

— К чему это?

— Я не ученый, но вряд ли привязанность была сильной, раз ты выходишь замуж за другого.

Ее испуганный вздох распугал птиц во дворе. Ах, кровь и кости. Его рыцарские манеры явно видали виды. Возможно, потеря самоконтроля шла ему только на пользу. Мэриголд сочтет его грубым орком и скорее захочет избавиться от его общества.

— Ты прав — ты не ученый. Ты абсолютный олух. Крайне неразумно провоцировать человека, который собирается прокалывать твою плоть. Что же до сути твоих слов… — она откашлялась и в упор посмотрела на него. — Ты меня не знаешь, Джаск. Если хочешь узнать, как возникла эта помолвка, тебе сначала придется рассказать о своей утраченной любви и о том, как ты с этим справлялся. Впрочем, сомневаюсь, что ты станешь. По моему опыту, мужчины не любят изъявлять чувства.

— Я не мужчина, — буркнул он.

— Святые небеса, ты же понимаешь, о чем я. — Одной рукой она свела края раны, а второй занесла иглу. — Хочешь, я буду продолжать говорить? Это поможет отвлечься от процесса, хотя обещаю сделать всё быстро.

— Ты все еще собираешься зашивать?

— Да. Я вредная, но не настолько.

Он действительно вел себя как полный олух.

— Продолжай говорить.

Она кивнула. Концентрация сгладила ее черты, и это обезоруживающее проявление нежности неожиданно растопило что-то в его груди.

— Поехали, — произнесла она. — Святые, направьте мою руку.

Брэм хмыкнул, когда игла проколола кожу. Не так больно, как от уксуса, но все же не лучший способ провести утро.

— У тебя параллельные линии жизни. — Новый укол иглы. — Это указывает на человека, живущего двумя путями или с двумя личностями.

Его пальцы напряглись.

Она взглянула на него.

— Прости. Мы почти закончили. — Она вернулась к его ладони. — Ты ведь не планировал быть фермером, Джаск? Ты должен был присоединиться к отряду искателей приключений, жаждущих подвигов и драконьих сокровищ.

— Драконов не существует, — возразил он.

— Ну почему ты вечно убиваешь мою фантазию реальностью? — вздохнула она. — Разве мир не становится интереснее, если представить, что в нем живут драконы и единороги?

Он чуть было не спросил, остается ли единорог ее любимым существом. Вместо этого он сжал губы. Она завязала узел и обрезала нить ножницами.

— Вот. — Мэриголд опустилась на пятки и потянулась за уксусом. — Пять стежков. Финальная промывка, а затем припарка из меда и тимьяна.

Он втянул воздух сквозь зубы. Снова будет щипать. И придется добавить уксус в список для Альфреда.

— Эта часть не причинит боли. — Она капнула меда из горшочка, что стоял на кухне. Хм. Запасы подходили к концу, и это был его последний мед. На следующей неделе или через две нужно будет собрать свежий из улья в саду. — Теперь немного тимьяна. — Она открыла маленькую бутылочку и посыпала мед сушеными травами. Воздух заполнился пряным ароматом, и она оказалась права — боли не было. — И чистая ткань для повязки.

Сложив носовой платок квадратным лоскутом, она прижала его к ране, обернула вокруг кисти тонкую полоску ткани, аккуратно заправила кончик и закрепила латунной булавкой из сумочки.

— Вот и все. Готово.

Он поднял аккуратно забинтованную руку.

— Где ты этому научилась?

— Когда моя истинная любовь ушла искать счастья на стороне, я заполняла часы учебой, чтобы прогнать меланхолию. — Она смотала инструменты обратно в чехол, оставив на ткани только ножницы с иглой. — Я изучала медицинское дело. Географию, алхимию, пчеловодство, садоводство — в таком духе. Я вечно пропадала в библиотеке или оранжерее замка.

Ах, вот почему она тогда побледнела.

— Я думал, принцессы изучают только этикет и протокол.

— Не забывай про вышивку, — подмигнула она.

Он кашлянул, маскируя смешок, застрявший в груди. Покончив с инструментами, он с удовольствием окинул ее взглядом. Внешне она почти не изменилась, но стала совсем другой по сравнению с той девушкой, с которой они расстались пять лет назад. В сравнении с его воспоминаниями эта Мэриголд казалась более уверенной в себе и менее склонной к драматичным порывам.

— Ты удивляешь меня, — признался он.

— И ты меня. Разве не восхитительно — открывать человека заново? — Она легко поднялась на ноги и отряхнула ладони. — Если орки исцеляются так же, как люди, твоя рука заживет через десять-четырнадцать дней. До тех пор постарайся не перегружать ее, иначе рискуешь сорвать швы и открыть рану. Похоже, на ближайшие две недели ты застрял со мной.

Он этого не переживет.

— Наконец-то позавтракаем? — предложила она. — Можем съесть еще бри или…

— Ради всего святого, только не это. — Опухшая рука пульсировала. Приготовить что-то сложное раненой рукой было трудно, но ему хотелось сытной еды.

— Как пожелаете, сэр. — Выпрямив спину, она изобразила идеальный придворный реверанс и выпрямилась. — Тогда тосты? Ничего другого я готовить не умею.

Это он и так знал. Принцессы редко проводили жизнь на кухнях. Их учили руководить прислугой, а не работать руками. То ли дело рыцари или их оруженосцы.

— Что ж, принцесса, не хочешь научиться?