Фиона Баттеркап «Тыквенная невеста» Глава 8

Уверенность, которую Мэриголд демонстрировала во дворе, испарилась быстрее, чем Фаззл во время грозы. По жесткому развороту плеч Джаска было видно, как нелегко ему дается необходимость принимать помощь. Она не могла ответить отказом на его предложение научить ее готовить.

Но кулинария… она была катастрофой во всем, что требовало больше двух шагов.

Сэндвичи с сыром бри и ежевикой составляли весь ее кулинарный арсенал. Она пыталась учиться в замке Торнвик, но после того, как сожгла третью буханку хлеба, кухарка с треском выставила ее из кухни. С тех пор она решила, что лучше приспособлена для поедания блюд, чем для их приготовления. И все же она была готова попробовать. На сытый желудок он, возможно, хотя бы подумает о том, чтобы сопроводить ее в Маревал, прежде чем буркнуть свое привычное «нет».

Вымыв руки у колонки, она спросила:

— Что мы готовим?

— Похлебку. Просто, сытно, вкусно. Хороший первый урок. Тебе понадобится вот это. — Левой рукой он потянулся за поношенной разделочной доской, лежавшей на полке за ее спиной. Ее сердце замерло от тепла, исходившего сквозь его рукава.

Святые угодники, от него пахло даже лучше, чем от его постельного белья.

Она откашлялась.

— Похлебка была первым блюдом, которое ты научился готовить?

— Нет. Яичница. — Он вытащил нож из колоды. — Но яиц мне сейчас не хочется. Принесешь ингредиенты из погреба? Морковь, репу, луковицу, чеснок и капусту.

— Принесу. — Она подняла указательный палец. — Один короткий вопрос. Где находится погреб?

Он провел здоровой рукой по лицу.

— Ты была там чуть раньше. Через двор, за курятником. Дверь прямо в холме. Я думал, ты заходила туда в поисках завтрака?

— Нет, я… — Лучше уж сказать правду. — Я думала, это домик фей.

Он прищурился.

— Но дверь же в полный рост.

Она пожала плечами, направляясь к выходу:

— Я никогда не встречала фей. В сказках они маленькие, но сказки могут и врать.

— Сказки часто врут. — Джаск хмыкнул. То ли с весельем, то ли с насмешкой — она не разобрала. — Принесешь овощи?

— Обожди минутку, — крикнула она через плечо.

Джаска было так трудно раскусить. Потому что он орк? Возможно. Между торчащими клыками и вечно насупленными бровями его лицо в спокойном состоянии выражало непреклонную угрюмость. Но порой она готова была поклясться, что веселит его. Как вчера, когда он открыл ей дверь: его губы тронула улыбка, прежде чем что-то быстро ее прогнало.

Полные надежд куры закудахтали при ее приближении.

— Еще не время кормежки, дамы. Простите.

Во всяком случае, не для них. Петли двери погреба взвизгнули, когда она распахнула ее. Внутри прохладный и сухой воздух пах землей. Она собрала нужные овощи с аккуратных полок. То, как Джаск прятал свои чувства, казалось странным — сама она была полной его противоположностью, выпаливая эмоции при каждом удобном случае. К великому досаде Бесс. Ее компаньонка бесконечно учила ее держать лицо и сохранять невозмутимость.

И какой в этом смысл?

Будто для кого-то секрет, что у людей есть чувства. У него-то явно не возникало проблем с проявлением дурных эмоций — гнева, раздражения, досады. Так почему он не может признать, что она ему нравится? Он-то ей нравился. Она понимала, почему некоторые нашли бы его ужасающим с этим рокочущим голосом, клыками и горами мышц. Он мог бы поднять ее, как куклу, перевернуть, прижать к стене и…

Она округлила глаза и прикрыла рот рукой.

Откуда только это взялось? Ее сердце умерло в тот день, когда оруженосец из Урожайной Лощины прибыл в замок Торнвик с официальным письмом о Брэме. Последовавшее за этим серое оцепенение убедило ее, что она больше никогда не почувствует любовной искры. Предложение Криспина лишь подтвердило ее теорию, когда она встретила его сватовство не более чем легким удивлением.

Садовым ножом она отрезала головку чеснока от бечевки.

Двор гудел от новостей о его предложении, пока она лишь пожимала плечами. Он был хорош собой, да. Любой зрячий это видел. Но все в его манерах было чересчур наигранным, словно он репетировал мимику и выигрышные ракурсы перед зеркалом ради обожающих поклонников.

В нем не было ничего настоящего.

И это было к лучшему. Так даже проще, ведь она ни за что не стала бы убиваться по кому-то вроде Криспина. Его наигранные жесты, подбор слов и поведение в целом разительно отличались от Брэма. Тот никогда не заботился о том, чтобы производить впечатление уверенного, остроумного или храброго человека. Брэм просто был таким. Именно это и зацепило ее с самого начала — его нескрываемая, чистая «брэмовость».

О, и его мечтательные карие… то есть синие глаза с золотыми искорками.

Под его взглядом она чувствовала себя по-настоящему увиденной со всеми своими странностями — и обожаемой. После его гибели она потеряла ту тихую уверенность, которую дарила его любовь. Она позволила родителям убедить себя поубавить пыл непринцессинского поведения. Никаких больше тайных побегов на рынок или в дикие леса Торнвика. Ее появления на публике вымерялись, планировались и тщательно выверялись.

Опять же, всё было нормально.

А потом она прибыла в Урожайную Лощину. Путешествие в новое место, встряска от отъезда из Торнвика — к великому огорчению Бесс — вновь зажгли в ней пылкий дух. И все вещи, которые раньше казались нормальными, перестали быть таковыми.

Она закрыла дверь погреба.

Кто еще не походил ни на кого в Торнвике? Джаск. Этот орк был завораживающим. Ворчливый — да. Грубый — безусловно. Но он не ел мяса, защитил ее от принца и читал больше любого знакомого ей мужчины, включая мастера Аларика Уиндокса — высокомерного юного штукаря, которого ее родители наняли из Университета Кларус для Рована, Беккета и ее самой.

Довольное хрюканье возвестило о возвращении Паломы. Свинья вошла в загон, сделала пару кругов и повалилась в сено.

— С возвращением домой, Палома, — произнесла она и застегнула калитку.

Внутри коттеджа она сбросила туфли и поставила корзину на разделочный стол в центре кухни. Джаск уже водрузил большой котел на плиту и развел под ним огонь.

— Что дальше? — спросила она.

— Мыть, — ответил он. — Потом чистить и резать.

Она накачала воды в таз и принялась отирать овощи жесткой щеткой.

— Есть особые пожелания по нарезке?

— Нет. Но… предпочтительна одинаковость, чтобы все проварилось равномерно. Твердые овощи, вроде моркови и репы, режь мельче, чем лук и капусту. А чеснок надо порубить совсем мелко — практически в кашицу.

— То есть под словом «Нет»… — она хихикнула, счищая кожуру с репы, — …ты подразумеваешь: «Да, у меня есть четкие предпочтения».

— Это не предпочтения, — пробурчал он. — Это логика.

— Ладно, мистер Костолом. Только не стой над душой, а то еще расстрою твои чешуйки.

— У меня нет чешуи. — Он поставил кастрюлю на плиту.

Веселье зазвучало в ее голосе:

— Я пошутила.

Стоя к ней спиной, он лишь буркнул в ответ. Она подавила очередной смешок. Быть может, сказывался недосып или затишье в ее бедах, но абсолютно все его действия казались уморительными. Смеяться над орком, вероятно, было неразумно, но она ничего не могла с собой поделать.

Пока она крошила, резала и шинковала, Джаск плеснул масла в котел. Закончив, она смахнула твердые овощи с доски лезвием ножа прямиком в котел. Они упали с приятным шкворчанием.

Он добавил ложку масла и две щепотки соли.

— Для вкуса.

— А как же тимьян? — спросила она.

— Будет готово через тридцать минут.

О нет, неудержимый приступ смеха закипел у нее внутри. Справиться с ним было невозможно.

— Не время, — ее плечи затряслись от хохота. — Тимьян.

— Не понимаю. — Он скрестил руки на груди.

Мэриголд пыталась выпрямиться, но хохочущий живот мешал поднять голову.

— Трава. Т-и-м-ь-я-н. Тимьян.

Его насупленный лоб разгладился.

— А. У меня нет огорода с пряностями.

— Зато у меня есть. — Она выдохнула, смахнула слезы радости с глаз и открыла свою аптечку. — Он и от кашля помогает. Не против, если я добавлю? И немного розмарина? Хотя масло с солью не испортят блюдо, травы дают овощам отличный вкус.

Джаск указал на котел:

— Валяй. Заодно помешай все и накрой крышкой, чтобы овощи еще и пропарились.

Мэриголд щедро насыпала приправы, закупорила флакон и поставила его на тумбу. Она забарабанила пальцами по столешнице. Настой из розмарина и меда отлично подошел бы к обеду.

Наполняя чайник, она спросила:

— Кто научил тебя готовить?

Он немного расправил плечи.

— Отец. Мы жили вдвоем, так что если он болел или хотел отдохнуть, мне приходилось готовить самому.

Сердце у нее сжалось. Расти без материнской заботы — тяжелая рана. Брэм предпочитал не говорить об этом, но она часто задавалась вопросом: не отсутствие ли матери стало причиной его отчаянной самостоятельности?

— О? — Мэриголд поставила чайник на плиту. — Прости — я не хотела лезть в душу. Хочешь рассказать о своей матери? Не обязан, если не хочешь.

После гибели Брэма о нем никто не говорил. Хотя молчание ее семьи было лишь неуклюжей попыткой не расстраивать ее, ей казалось, будто он умер дважды, ведь она не могла вспомнить его ни с кем из близких. Из-за этого она дала себе зарок всегда расспрашивать людей об их ушедших близких.

Он потер шею ладонью.

— Я мало что помню. Только то, что она была доброй.

Этот уязвимый жест тронул ее до глубины души. Ей будто удалось разглядеть маленького мальчика в этом огромном теле.

— В этом есть своя трагедия, — она достала две кружки с открытой полки над раковиной. — Неважно когда, уход близкого человека — это всегда удар.

— Смерть касалась твоей жизни? — Впервые за весь день его взгляд не блуждал по сторонам.

— Да. Моего… — Воздух вырвался из ее груди. — Его звали Брэм.

Ком встал в горле. Ох, ладно. Она выговорила это без слез.

— Ты называла его своей истинной любовью, и при этом обручена с принцем Криспином?

Она пожала плечом:

— Я изо всех сил пытаюсь избежать этой свадьбы. Ты уже упоминал об этом раньше. Ты насмехаешься надо мной?

— Нет, но как можно полюбить другого после того, как узнала истинную любовь?

Будто полюбить другого вообще возможно.

Она с треском разрубила кочан капусты ножом:

— А я и не полюбила.

Глухое ворчание Джаска привлекло ее внимание. Прижав большой палец к подбородку, он пристально всматривался в ее глаза. Чего он там искал, она не знала, да и слишком устала, чтобы разгадывать его мысли.

— Тебя это удивляет? — спросила она.

— Нет. Принц — омерзительный ничтожество. Расскажи мне тогда о Брэме. — Джаск приподнял крышку котла. — И закинь капусту с водой, а потом помешай.

— Об этом слишком долго рассказывать. — Она смахнула нашинкованную капусту в котел и энергично перемешала овощи.

Когда Джаск пристроился рядом с небольшим кувшином, ее спина отозвалась острым ощущением его близости. Их разделяли считанные дюймы. Тепло волнами исходило от его тела, проникая сквозь ткань платья. Он был горячее пара, поднявшегося над котлом, когда он влил воду.

Орки и впрямь горячие натуры.

Он накрыл котел крышкой:

— Подведи итог? Я хотел бы узнать, чем он был так дорог тебе.

Слезы защипали глаза. Она могла бы притвориться, будто это от пара, но зачем? Джаск был чужим человеком. Разговаривать с ним — все равно что доверять свои печали морю: он впитает их, а она уплывет, оставив все позади.

— Сразу предупреждаю — если я начну говорить о нем, я расплачусь.

Отчего людям всегда становилось неловко. Мама терпела ее слезы, но папа, Рован и Беккет кашляли и сбегали из комнаты. Бесс, как и следовало ожидать, велела взять себя в руки. По правде говоря, они считали Брэма лишь ее лучшим другом, не более. Но простые объятия были бы весьма кстати.

— Слезы не пугают орков, принцесса. Кошки — да, но только не слезы.

Мэриголд рассмеялась, несмотря на прерывистое дыхание:

— Ладно, но помни, ты сам напросился. Я любила его так сильно, что не… не могу без него жить. Он был нежным, но никогда не позволял мне заноситься. Он приносил мне милые мелочи и угощения — знак того, что думает обо мне, даже когда мы не вместе. Подсолнух, ванильное пирожное, изысканный кружевной платочек. Ничего такого, что выдало бы нашу связь тем, кто ее одобрял… то есть не одобрял. Но мне этого хватало.

Ком, подступивший к горлу, перехватил дыхание.

Джаск протянул ей чистый льняной платок:

— Похоже, он был верным человеком.

— Так и было. — Она шмыгнула носом, сжимая ткань. — Больше всего я тоскую по нашему общему языку, по человеку, которому я могла доверить любые мысли, хоть умные, хоть глупые. Он знал, что я люблю его, так что на этот счет у меня нет сожалений, но… мой мир померк без него.

— Он умер недавно? — спросил Джаск.

— Смотря что считать недавним. Три года, и я не уверена, что хочу перестать скорбеть. Тосковать по нему — значит удерживать его рядом. Понимаешь, о чем я?

— Немного, — ответил он.

Она высморкалась:

— Когда его оруженосец принес весть, я не поверила, потому что они не привезли тело. Я думала, рыцари Урожайной Лощины ошиблись — что он просто пропал, а они пессимисты. Когда стража устроили скромные похороны, я разозлилась. Я верила: если сохранять надежду, он вернется к нам. Ко мне.

— Что изменилось? — спросил он.

Она никогда никому в этом не признавалась. Даже священникам.

— В конце концов приехал принц Криспин. На частной встрече он отдал мне половинку нашего медальона, принадлежавшую Брэму. — Она вытащила кулон, спрятанный у самого сердца. — Он не стал отправлять его с оруженосцем, потому что догадался: я хотела сохранить наши чувства в тайне. Брэм бы задушил любого, кто попытался бы отнять у него эту вещь. Сомнений не оставалось — его больше нет.

Она опустила кулон обратно под платье.

Джаск хотел что-то сказать, но осекся и поджал губы. Тот факт, что он вообще редко говорил, заставил ее с нетерпением ждать слова, с которым он так отчаянно боролся. Неужели орк, считающийся черствым созданием, попытается ее утешить?

— Он мог… — Челюсть Джаска сжалась так, что желваки ходили ходуном, пока он не откашлялся. — Он все еще может быть жив, принцесса. Ты сама сказала — тела не было.

Нет, в этом не было никакого утешения.

Мэриголд подняла руку:

— Пожалуйста, не надо. Надежда причиняет боль. Если я приму его смерть, я смогу хотя бы жить дальше и находить тихую радость. Но если я поверю, будто он где-то там и ждет меня… это станет пыткой.

Плечи Джаска напряглись. Лицо его омрачилось, а затем снова прояснилось. Он повернулся к ней спиной и поднял крышку котла:

— Значит, сойдемся на том, что твоя истинная любовь мертва и сгинула. — Крышка со звоном упала на стол. — Засыпай ячмень и фасоль. Будет готово через полчаса.

Мэриголд выдохнула. Она снова его расстроила. Тем, что заговорила о Брэме, хотя он сам просил? Или тем, что отвергла его предположение, будто Брэм жив? В этом не было никакой логики. Они не были друзьями — с чего бы ему заботиться о Брэме или о ее горе?

Нет, скорее всего, причиной его характера была боль от раненой руки.

Свистящий чайник навел ее на мысль. Вместо розмарина и меда она приготовит кое-что посильнее.

— Я заварю настой из ивовой коры. Выпьешь — и руке станет гораздо лучше. Она очень надеялась, что окажется права.