ИГРА СЛАБОСТЕЙ И ВЕРОЯТНОСТЕЙ
Ахилл известен своей сверхчеловеческой силой и мужеством, но также своим гневом и чувством чести. Его ярость может быть сокрушительной как для врагов, так и для союзников.
Арес
Я едва успеваю обернуться, вцепившись в борт лодки. Наклоняюсь над морем и вырываю остатки сэндвича, который съел еще в самолете.
— Это уже третий раз за пятнадцать минут, — комментирует Аполлон. — Долго он еще так будет?
Я смахиваю слезу, выступившую из здорового глаза, делаю глубокий вдох и снова сажусь, повернувшись к остальной семье. — Надеюсь, еще один раз, чтобы блевануть прямо на тебя, — огрызаюсь я.
Аполлон фыркает. — Не обязательно быть таким агрессивным.
— Если бы я хотел быть агрессивным, я бы приложил тебя головой об пол, — поправляю я его. — Это была моя попытка быть хоть чуточку вежливым.
Я не виноват, что от запаха моря меня тошнит. И не виноват, что тип, управляющий этой колымагой, не может вести её ровно. Радует только одно: до берега остались считаные минуты.
Остров под названием Олимп возвышается впереди, сияющий и бурлящий жизнью, становясь к нам всё ближе.
— Не понимаю, почему запах моря так на тебя действует, — замечает Афина.
— Не твое дело, Гадюка.
— В такие моменты я понимаю, почему мы всегда таскаем за собой Лиама, — вклинивается Гермес. — Он своими бреднями хоть как-то разряжает обстановку.
— Хотел бы я понять, на кой черт Уран отправил нас разными рейсами, — бормочет Аполлон.
И то верно. Хелл, Харрикейн, Лиам, Зевс и Гера улетели на два часа раньше нас и, скорее всего, уже на балу. А меня, Посейдона, Коэн, Хайдеса, Гермеса, Аполлона и Афину мотало на другом самолете.
Когда лодка забирает влево и вместо того, чтобы причалить у главного входа на остров, направляется к запасному, ведущему в частную зону к вилле Лайвли, я напрягаюсь еще сильнее.
Я перевожу взгляд на Хейвен. Она и Хайдес ведут себя подозрительно тихо с того самого момента, как мы сели в машину до аэропорта. Ей, должно быть, нелегко возвращаться на Олимп после того, что она пережила в Лабиринте Минотавра совсем недавно. Она сидит, положив голову Хайдесу на плечо, их руки сплетены у него на коленях, и он лениво выводит своим большим пальцем воображаемые узоры на её коже.
— Ну, в отсутствие Лиама… — возобновляет Гермес, — …развлечемся ставками. Кто забьется, что «Маленький рай» и Хайдес перепихнулись в туалете самолета? Я — за, ставлю пять тысяч баксов.
Хайдес громко фыркает, а Хейвен расплывается в еще более широкой улыбке и тянется, чтобы отвесить Гермесу легкий шлепок по руке.
Я вскидываю ладонь вверх.
— Я как-то раз трахался в туалете самолета, — рассказываю я. — Со стюардессой. Нас спалили и её уволили. Она мне потом две недели слала письма с угрозами.
— Ты жалок, — припечатывает Афина.
Я выгибаю бровь и смериваю её взглядом. Жаль, что такая красивая девчонка — такая редкостная заноза. — Бьюсь об заклад, если бы мы остались последними людьми на Земле…
— …я бы покончила с собой и позволила тебе наслаждаться статусом последнего человека на планете, — заканчивает она за меня.
Мне не выпадает шанса ответить, потому что лодка останавливается у берега и водила окликает нас.
— Все на выход. Не желаю слушать ваш треп ни секундой дольше.
— Спасибо, что подбросил, Харон. — Хайдес задерживается, чтобы по-дружески хлопнуть его по спине, и тот отвечает коротким кивком.
— Не за что, босс.
Все спешат сойти на берег, пользуясь небольшим пирсом.
— Сокровища мои! — доносится знакомый звонкий голос.
Моя мать. Тейя и Гиперион Лайвли, уже при параде, ждут нас в нескольких шагах от виллы Кроноса и Реи. Последняя стоит чуть поодаль от них. Рея и моя мать — полные противоположности: пока первая излучает элегантность и спокойствие, вторая не может угомониться ни на мгновение, так что отцу приходится силой удерживать её в крепких объятиях.
На Тейе изумрудное платье-футляр, на шее сверкает бриллиант, каштановые волосы мягкими волнами спадают до самой талии. Гиперион одет в классический пиджак, но в петлице у него цветок в тон платью матери. Рея же облачена в платье принцессы — облегающее в талии и переходящее в пышную юбку до самого пола, цвета крови. Светлые волосы уложены в тугой пучок, а голову венчает маленькая корона с черными камнями.
— С возвращением, — произносит Рея бесстрастным голосом. — У вас есть время переодеться в вечерние наряды, после чего можете сразу проходить на бал.
Её глаза упорно избегают моей фигуры. Интересно, почему… Ах, точно. Я же поджег гроб её мужа. А я-то думал, она уже это пережила.
В конце концов, он и так был мертв, не я же его убил. Я его просто кремировал.
Тейя, кажется, чувствует витающее в воздухе напряжение, поэтому вырывается из рук Гипериона и берет Рею под локоть. Реакция бесценна: та вздрагивает и превращается в мраморное изваяние.
— Рея всё еще носит траур по мужу. Но я помогу ей вернуться в строй и наладить личную жизнь.
— Я уже говорила, что мне это не интересно, — парирует Рея.
Тейя её даже не слушает. Она обращается к нам заговорщицким тоном: — Я создала ей профиль в Тиндере. Она слишком молода, чтобы чахнуть во вдовстве. Хотите почитать её био и дать пару советов? Вы же как-никак её сыновья.
Мои кузены явно забавляются. Рея же смотрит на невестку так, будто хочет её прирезать.
— Ты что сделала, прости?
Тейя отмахивается: — Поговорим об этом позже. Дайте им пойти подготовиться к балу.
— Я согласен с тетей Тейей, — восклицает Гермес. — Нет ничего плохого в том, чтобы снова искать любовь.
Я делаю шаг вперед, наконец заставляя Рею посмотреть на меня. — Точно. Я уверен, ты найдешь другого мужчину, который вновь разожжет в тебе пламя, тетя Рея.
Отец перехватывает меня раньше, чем это сделает Рея. Он кладет руки мне на плечи и разворачивает в сторону бокового входа в виллу. — Было смешно, но лучше не нарывайся.
Ладно, у нас проблема.
Я ожидал от этого бала чего угодно, но только не того, что он будет проходить прямо внутри Лабиринта Минотавра.
Точнее, того, что когда-то было лабиринтом. Периметр остался прежним, но внутренних перегородок больше нет. Теперь это огромный танцпол, кишащий телами, где гул голосов почти заглушает оркестр. В центре площадки, вдали от искусственных огней, возвышается квадратная платформа высотой не меньше пяти метров. Скудное освещение и ночная тьма не позволяют разглядеть детали, ясно только, что она стоит на четырех колоннах, удерживающих её над землей.
— Что это за хрень? — шепчу я. Щурю здоровый глаз в попытке разглядеть получше.
— Забей, — вмешивается Хайдес. — Мы тоже ни черта не видим. Наверняка так и задумано.
— Может, это часть игры Ахилла? — спрашивает Афина. Её темные волосы затянуты в очень высокий хвост, открывая строгое бледное лицо с большими холодными глазами.
Пока Аполлон и Хайдес пускаются в догадки и предположения, я направляюсь к входу. Там двое вышибал встречают гостей и следят, чтобы не было никаких подозрительных движений. Мое внимание привлекает странная сцена: мужчина и женщина берут записку из рук одного из охранников и, написав что-то на листке, привязывают его к щиколотке черной бечевкой.
Когда подходит моя очередь, вышибалы, видимо, узнают меня, потому что ничего не говорят и ничего не протягивают.
Мне требуется несколько секунд, чтобы связать факты воедино.
Ахиллесова пята: щиколотка — самая близкая часть к пятке, и, вероятно, от каждого гостя требуют написать свою слабость, чтобы войти, и носить её на себе весь вечер. Звучит нелепо, а значит — вполне в их духе.
В лабиринте полно людей — наверняка богатые семейки, завсегдатаи игровых залов, съехавшиеся со всего мира. Одни стоят по краям с бокалами в руках и оживленно болтают. Другие — в центре, на танцполе, двигаясь в ритме хитов, переаранжированных оркестром.
Заметить остальную часть семьи не составляет труда. Во-первых, потому что на Лиаме оранжевая рубашка, которая так и лезет в глаза на фоне сдержанных цветов остальных гостей. А во-вторых, потому что платье Хелл в точности того же оттенка зеленого, что и мой пиджак.
Харрикейн же выбрала длинное красное платье. Чья-то рука ложится мне на плечи и подталкивает в их сторону. Гермес. Теперь, когда я вижу его вблизи и он поворачивается левым боком, я замечаю розу, вплетенную в его золотистые кудри.
— Привет, ребят! Рад вас видеть, — с энтузиазмом здоровается Лиам.
— Как жизнь, Рыбка? Всё путем? — Посейдон подходит к Хелл и взлохмачивает её волосы, которые и без того были в полнейшем хаосе.
Она не отстраняется и улыбается ему. — Здесь очень красиво. Но как-то зловеще.
— Я то же самое говорю о стихах, которые Лиам пишет про меня, — вставляет Афина.
Лиам слегка краснеет и поправляет рубашку. — Когда я читал тебе один из них в Йеле, ты сказала, что тебе понравилось. Хайдес и Гермес — свидетели, помнишь?
Хайдес и Гермес подтверждают кивком, изобличая напускную неприязнь Афины.
— Кстати! В тот вечер, когда Лиам прочитал нам стихи, ты что-то шепнула ему на ухо — думала, мы с Хайдесом уже ушли, — восклицает Гермес, озаренный внезапным воспоминанием. — Может, расскажешь теперь, что там было?
Лиам и Афина обмениваются взглядами, которые трудно расшифровать. Он вскидывает руки, как бы давая понять, что выбор за ней и без её согласия он ничего не выдаст. Афина же шумно выдыхает и сжимает губы в узкую линию. Кажется, она готова сдаться.
— Я сказала ему свое настоящее имя. То, что было у меня до того, как меня удочерили и назвали Афиной.
Гермес издает чересчур мелодраматичный возглас изумления. У Хайдеса округляются глаза. А Аполлон… ну, Аполлон, как обычно, никак не реагирует. Выразительность у него — как у прикроватной тумбочки.
— А к чему такой пафос? — спрашивает Харрикейн.
— Она никогда и никому его не называла, — отвечает Хайдес. — Его знали только Кронос и Рея по очевидным причинам. Нам она говорить отказывалась.
— Потому что я не чувствую его своим. Оно принадлежит периоду жизни, который я предпочитаю забыть.
Я фыркаю. — А что, твоя жизнь с Тутанхамоном и его супружницей была такой уж веселой и достойной памяти? — спрашиваю я с сарказмом.
— Суть в том, что я ненавижу вспоминать свое настоящее имя и то, через что прошла до приезда сюда. Я открылась Лиаму, потому что в тот вечер он показал себя очень… хрупким. И я захотела ответить тем же, чтобы он не чувствовал себя таким одиноким и беззащитным.
— Так как твое второе имя, Гадюка? — подначиваю я, уже слишком заинтригованный, чтобы просто забить.
— Куинн.
Афина Куинн Лайвли. Мне нравится. Звучит действительно круто. Но я ей этого ни за что не скажу. Еще не хватало делать комплименты этой змее. Хейвен делает шаг вперед, привлекая всеобщее внимание.
— Значит… Афродита была Дейзи, — с трудом произносит она. — Хайдес — Малакай, — указывает она на него. — Гермес — Илай. Афина — Куинн. Аполлон — Уильям. Посейдон — Кайли. Гера… Лиззи, Элизабет. Арес — Кайден. И… не хватает только Зевса.
Пока она нас называет, она тычет в каждого пальцем. На Зевсе она замирает.
— Эй, ты мое забыла! Джузеппе! — Лиам машет рукой в воздухе, пытаясь привлечь внимание. Затем он заговорщицки подмигивает Харрикейн. — У меня итальянские корни, знаешь ли.
Коэн, однако, всё еще ждет ответа от моего брата. Типичная любопытная варвара — обожаю это в ней. Зевс, в своем неизменном пальто, скучающе пожимает плечами.
— Обязательно?
Гера гладит его по руке, и он едва заметно кивает, позволяя ей ответить за него. — Зевс Эзра Лайвли.
— Красивое имя, мистер Зевс!
Зевс с трудом сдерживает улыбку. — Спасибо, Лиам.
Когда начинают звучать ноты новой песни, Харрикейн подпрыгивает на месте и шарит рукой в поисках моей. — Обожаю эту вещь! Пойдем потанцуем? — Хайдес и Коэн уже взялись за руки, готовые идти на танцпол.
К несчастью, я невольно дергаю головой в сторону Хелл. Она сцепляет руки и едва заметно покачивается в такт. Выглядит потерянной. Я уже собираюсь что-то ей сказать, но меня прерывает новоприбывший: Танатос. На нем простейший костюм и длинная цепь, свисающая до середины живота. Рядом с ним — Дженнифер.
— А вот и два дебила, — встречаю я их ухмылкой. — Я уже начал гадать, куда вы запропастились.
— Мы всё время были здесь, — парирует Танатос. — Неужто не видел? — Он делает на вопросе слишком сильный акцент.
Моя рука срабатывает на автомате — кулак сжимается, готовый впечататься в лицо Танатоса. Меня тормозят Зевс и Аполлон: они хватают меня с обеих сторон и удерживают на месте.
Возможно, они и правы. Раз уж я ослеп навсегда, придется привыкать к шуточкам, которые будут отпускать в мой адрес. В конце концов, я и сам всю жизнь стебал других.
Танатос хмыкает, довольный тем, что вывел меня из себя всего одним невинным вопросом. Он поворачивается к Хелл, и у меня снова чешутся руки. — Потанцуем, Фокс?
— Я скорее сдохну, — шипит она и поворачивается к нему спиной.
Вмешивается Посейдон и предлагает себя в качестве кавалера. Хелл бросает на меня быстрый взгляд и соглашается. Я молча смотрю им вслед. На самом деле в груди тяжело, и мне не хватает воздуха.
Какую эмоцию я сейчас испытываю? С трудом узнаю её. Она мне не нравится. Ненавижу её. Хочу, чтобы она исчезла.
— Твоя ревность выглядит жалко, — шепчет мне на ухо Зевс, прежде чем отпустить. — Разберись уже в себе, Арес.
Я мог бы признать его победу, но вместо этого хватаю его за пальто и притягиваю к себе, чтобы тоже шепнуть на ухо: — Как и твои подавленные чувства к деревенскому дурачку. Но я же не лезу в твою жизнь и не трахаю тебе мозг.
Зевс каменеет. И выдает себя, переводя взгляд на Лиама, который как раз пытается уговорить Афину потанцевать.
Я чувствую на себе взгляд пары голубых глаз и прекрасно знаю, кому они принадлежат. Не оборачиваюсь, избегаю контакта — потому что знаю, что если сделаю это, мне придется пригласить Харрикейн.
Раз: я не танцую, если только не голым в ванной по утрам.
Два: это не тот человек, с которым я хотел бы танцевать.
Три: человек, с которым я хотел бы танцевать, уже ушел с другим.
— Терпеть не могу эти дурацкие балы, — восклицаю я раздраженно, чтобы все слышали. Я отхожу к живой изгороди с краю танцпола, туда, где потемнее.
Я наблюдаю, как Хайдес и Хейвен уходят танцевать, за ними следуют Гермес и Лиам. Афина и Зевс стоят в стороне с бокалами в руках, с настороженными лицами. В полной боевой готовности, готовые отразить любую угрозу. Гера приглашает Харрикейн, не забыв бросить на меня осуждающий взгляд.
Аполлон же стоит дальше всех с бокалом шампанского. Мне уже начинает его жалко. Сто пудов он не трахался с тех пор, как девственности лишился. Надо ему кого-нибудь найти.
Мне бы стоило беспокоиться об Игре. Но я могу только следить за фигурой Хелл, которая танцует с Посейдоном. Я несколько раз заставляю себя переключить внимание на Харрикейн, но для меня невозможно видеть кого-то еще, пока рядом Хелл.
— Обмен! — внезапно выкрикивает Коэн.
Не успеваю я опомниться, как она оказывается передо мной. Хватает за руки и тащит в гущу гостей, где музыка орет громче, а свет почти слепит. Не то чтобы это было для меня проблемой, учитывая, что я и так полуслепой.
Хайдес теперь танцует с Харрикейн — он смотрит на меня с выражением: «Сорри, моя девушка настояла. Понятия не имею, что она задумала».
Впрочем, я не против компании моей бывшей «Коэнсоседки».
— Убери эту свою похотливую ухмылочку, — обрывает она меня. — Я здесь не для того, чтобы тебя развлекать.
— Да неужели?
— Перестань так пялиться на Хелл и Посейдона. Это уже слишком очевидно, — шипит она. — Харрикейн заслуживает лучшего.
— Лучшего, чем я? Это невозможно, — шучу я. Хотя на самом деле мне не до смеха.
Хейвен щипает меня за шею, и я раздраженно дергаюсь. — Не будь говнюком, Арес.
— Она мне нравится!
— Она — это кто? Хелл или Харрикейн?
— Харрикейн! — рявкаю я, пожалуй, слишком громко. Пара человек оборачивается и пялится на меня. Хейвен закатывает глаза и ведет меня так, чтобы я мог крутануть её вокруг своей оси. Но вместо того чтобы вернуться ко мне, она перехватывает Геру. Очередной обмен. Харрикейн оказывается с Хейвен, а Гера идет танцевать со мной.
Хайдес снова остается один, воздев руки к небу. — Хейвен, какого дьявола…
— Привет, братишка. — Гера заставляет меня сосредоточиться на ней.
— Привет. Тебе чего?
— Не смей плохо обращаться с Харрикейн.
Боже, они что, сговорились? И она туда же?
Гера, как и Хейвен, подталкивает меня, чтобы я крутанул её в танце. И, как и моя подруга, она ко мне не возвращается. Наступает третий этап обмена. Я начинаю выходить из себя. Гера оказывается у края танцпола, рядом с Зевсом и Афиной.
Два серых глаза занимают её место. Не знаю как, но мы с Хайдесом оказываемся друг напротив друга. Оба, полагаю, с одинаково подгоревшими лицами.
— Только не ты, — говорим мы в унисон.
Пары на танцполе снова перемешиваются. Харрикейн теперь с Хейвен, Посейдон берет под ручку Лиама, Гермес силой заставляет Хайдеса танцевать вместе и…
Я оказываюсь с Хелл. У неё отсутствующий взгляд человека, который вообще не вдупляет, что происходит. Я чувствую себя точно так же. Слишком много событий за слишком короткий срок.
Когда Хелл наконец фокусирует на мне зрение, она фыркает. Остальные пары тоже перераспределились и продолжают танец. Все, кроме нас — мы стоим столбом и сверлим друг друга глазами. Мне бы прогнать её, сказать, чтоб проваливала. Стоило бы.
— Терпеть не могу эти пафосные балы, — выпаливаю я, чтобы хоть как-то прервать тишину.
Она морщит нос. — А мне нравятся. Так что, если тебе не охота танцевать, я пойду поищу другого…
Как только она отворачивается, чтобы оставить меня одного, я протягиваю руку ладонью вверх. Сам не знаю, зачем я это сделал, — просто инстинкт, само собой вышло.
Она изучает мою ладонь так, будто это опасное оружие.
— Одолжишь мне этот танец, Гений?
— Прямо обязательно?
— Всего на пару мгновений, пока эта сумасшедшая Коэн снова всех не перетасовала. Это займет меньше минуты, от силы секунд тридцать. Мы же выдержим, как думаешь?
Хелл закатывает глаза и берет меня за руку, положив вторую мне на плечо. — Только тридцать секунд. Я начинаю считать.
— Невероятно. А я думал, ты умеешь считать только до десяти.
Прежде чем она успевает меня оскорбить, я кладу руку ей на талию, и она под моим касанием деревенеет.
Мое сердце пропускает удар. Всё норм, бывает.
Мы едва успеваем сделать два шага, как Хелл безжалостно наступает мне на ногу. Она отшатывается, краснея, и бормочет извинения. Я не комментирую; сам не знаю, почему упускаю шанс её подколоть, но факт остается фактом.
На краткий миг повисает тишина, а затем одинокая скрипка заводит новую мелодию. В этих нотах есть что-то знакомое, но я никак не могу вспомнить название.
Хелл, кажется, соображает быстрее меня, потому что внезапно улыбается. Так внезапно, что у меня перехватывает дыхание. Она не прикрывает рот рукой, как обычно, чтобы спрятать свои неровные зубы.
Я смотрю на наши сплетенные руки и скольжу взглядом по линии её плеча. — У тебя мурашки.
Она будто просыпается. — Ой. Да. Когда я слушаю песню, которая мне очень нравится, у меня всегда мурашки по рукам и ногам.
Забавно. И очень мило.
То есть, в первую очередь, это нелепо, чтобы вы понимали. И лишь в самой мизерной степени забавно и мило.
К оркестру наконец подключается нежное пианино. Всё становится еще более пронзительным. Это какой-то сюрреализм. Я стою в огромном лабиринте, который сейчас кажется просто цветущим садом, залитым светом и полным танцующих людей. Я стою здесь и обнимаю хрупкое тело Хелл Фокс, пока одна из лучших песен в истории задает ритм нашим движениям.
Жаль только, что с минуты на минуту придет Ахилл и надерет мне зад.
Музыка ускоряется, инструменты сливаются в единую симфонию, которая накрывает всё вокруг и заглушает даже гомон гостей.
— Зевс, Гера и Лиам рассказали нам всю ситуацию вашей семьи, пока мы были в самолете, — говорит она.
Внезапная смена темы мгновенно портит мне настроение.
— Всю?
Она кивает. — От Хейвен до твоих испытаний. Мы знаем, что сегодня будет еще одно. Почему ты сжег гроб своего дяди Кроноса?
Я жму плечами. — Захотелось.
Потому что он был психом. Потому что он всю жизнь обращался со своими детьми как с дерьмом. Потому что смерть для него стала подарком, и осквернение его тела было единственным способом хоть как-то сравнять счет. Потому что он не заслужил ни похорон, ни слез.
Если бы я мог вернуться назад, я бы, прежде чем поджечь, еще и помочился на его труп. И нет, я не преувеличиваю, потому что я видел, что он сделал с моими кузенами. Потому что я знаю, сколько детей погибло в этом лабиринте по его вине. Потому что Афродита умерла из-за него. И с тех пор, как Гермес стал моим соседом, я заметил, что ему снятся кошмары, в которых он шепчет имя своей сестры. Он просыпается с криком. Потом встает, идет заваривать ромашку и иногда засыпает на диване.
Мы с Лиамом никогда ничего не говорим. Мы слышим, но не лезем. Единственный раз, когда мы попытались, Гермес замкнулся в себе и прогнал нас.
И потом, повторюсь, мне правда очень хотелось подпалить этого старого говнюка.
— Это всё безумие, — бормочет она наконец. — Мне не нравится здесь находиться. Не нравится быть во всё это втянутой. Честно говоря, мне страшно.
Опять эта её искренность.
— Не переживай, я справлюсь.
Она забавно кривится. — Да плевать мне на тебя! Мне за себя страшно! Я не просила втравливать меня в разборки вашей семейки психопатов.
Я просто не могу сдержать смех. Щипаю её за бок рукой, которая лежит на талии, и она подпрыгивает, веля мне прекратить. Я крепко удерживаю её и притягиваю ближе, пока между нами не остаются считаные миллиметры. Хелл замолкает и становится серьезной.
— О своей безопасности тебе стоит беспокоиться еще меньше. С тобой ничего не случится, Хелл. Клянусь. — Я на секунду задумываюсь. — Ладно, клясться — это, пожалуй, чересчур. Обещаю. Нет, обещания тоже надо выполнять. Я постараюсь, окей?
Она смотрит на меня в полном недоумении, и я понимаю, что поддержка из меня так себе. Она закрывает тему и снова сосредотачивается на танце и песне, которую играет оркестр. Слишком увлекшись музыкой, Хелл снова спотыкается об меня. Тут уж я не могу промолчать.
— Это уже второй раз, когда ты топчешь мне ноги. Танцовщица из тебя паршивая.
Она вздыхает и резким движением головы отбрасывает прядь волос, упавшую на глаза. — Ты всегда можешь оставить меня здесь и пойти потанцевать с Харрикейн. Тридцать секунд, кажется, прошли.
Я тут же нахожу взглядом Харрикейн. Она танцует с Лиамом. И если её движения идеальны и грациозны, то Лиама мотает как орка с головокружением. Это самое нескоординированное зрелище, что я видел в жизни. Но Харрикейн настолько красивая, что на всё остальное, думаю, никто и внимания не обращает.
Харрикейн — это идеальный, очевидный выбор. И это выбор, который мне совсем не хочется делать. Никогда не хотелось.
— Нет, — слышу я собственный тихий голос. — Я хочу побыть здесь еще немного.
Она хмурится. — Да неужели?
— Тридцать секунд еще не прошли, — шепчу я.
На самом деле прошло уже минуты три, если не пять. Притворство — единственный способ совладать со своими чувствами. Я не имею права испытывать подобное к девчонке, которая продала мой величайший страх врагам. Я не могу так размякнуть. Я должен продолжать ненавидеть её, воевать с ней. Должен… хотя бы попытаться.
— Мне кажется, прошли.
Я опускаю голову, встречаясь с ней взглядом. У неё раскрасневшиеся щеки и обветренные губы. И мне чертовски трудно отвести глаза.
Я придвигаюсь так близко, что она больше не может видеть мое лицо. Её голова утыкается мне в плечо, и я прижимаю её к себе, чтобы она не могла отстраниться.
— Нет, мы только на двадцатой. Еще десять секунд, Хелл.
— Ладно, — парирует она. Я отчетливо слышу дрожь в её голосе.
— Так я хотя бы уверен, что ты не споткнешься и не пришибешь кого-нибудь еще, — тут же добавляю я.
— Понимаю. Значит, я могу продолжать?
Её туфля впечатывается мне в подъем. В третий раз. Я сглатываю стон боли. Она не сдерживалась, ни капли. Вложила в этот удар приличный заряд сил.
— Ты невыносима.
Она собирается что-то ответить, но я ловлю её врасплох и кружу вокруг своей оси. Полагаю, со стороны это выглядит как очередное нескоординированное и лишенное грации движение, но мне плевать. Что угодно, лишь бы она замолчала. Она что-то отвечает, её губы шевелятся, выговаривая слова, но до меня не долетает ни звука.
Я наклоняюсь к её лицу. — Можешь повторить?
Внезапно музыка обрывается на полуслове. И в лабиринте воцаряется кромешная тьма. Мрак поглощает каждый угол, все огни погасли. Тело Хелл ускользает из моих рук, будто её кто-то вырвал силой. Я вытягиваю руки и подаюсь вперед.
— Хелл? — зову я, чувствуя, как подступает тревога. Меньше всего я хочу, чтобы с ней что-то случилось по моей вине.
— Хейвен! — кричит Хайдес в нескольких метрах от меня, прорезая гул возбужденного шепота, поднявшийся в толпе.
Гости перешептываются в предвкушении. Они сообразили раньше меня — пришло время Игры. Я пытаюсь двигаться на ощупь, но натыкаюсь на других людей, и ни в одном из них не узнаю Хелл.
Где она, черт возьми?
Платформа, парящая в воздухе над тем, что раньше было Лабиринтом Минотавра, внезапно вспыхивает огнями. Это стеклянная поверхность квадратной формы, разделенная на клетки поменьше, чередующиеся черным и белым. К ней ведет лестничный пролет, который освещается через пару секунд — словно не желая затмевать главную приманку вечера.
У меня нет времени задаваться лишними вопросами. Зрение подводит, но позволяет заметить деталь куда более пугающую, чем всё остальное. На этой платформе люди. Я насчитываю пятерых, хотя могу ошибаться, и среди них зеленое пятно подтверждает — Хелл там, наверху.
Джек… точнее, Ахилл появляется в моем поле зрения. Она идет неспешно, длинное золотое платье облегает её стройную фигуру. Боковой разрез обнажает ногу, заканчивающуюся босой ступней. У неё к щиколотке ничего не привязано. Она разводит руки и указывает на лестницу.
— Готов поиграть, Арес? — У подножия ступеней меня ждет Танатос, теперь облаченный в черный костюм с золотыми деталями.
У меня вырывается усмешка. — Вы что, оделись в одном стиле? Какая прелесть.
Хайдес в ту же секунду оказывается рядом со мной. — Не вздумай их провоцировать. Там наверху еще Хейвен и Гермес, идиот.
Этого я не заметил. Боже, я же ни хрена не вижу. Делаю шаг к лестнице, но замираю и поворачиваюсь к Джек, которая всё еще сверлит меня своей бесячей ухмылочкой.
— Что это за балаган? Я требую объяснений.
— Поднимайся, и мы их дадим, — вмешивается Танатос. Он указывает себе над голову. — Твои напарники по игре заждались. — Затем он кивает в сторону гостей. — Да и публика жаждет зрелищ.
Я смотрю на него несколько секунд, раздумывая, стоит ли озвучивать то, что вертится на языке. Ладно, Игру организует не он, так что я продолжаю:
— Знаешь, мне дико хочется взять биту и вбивать её тебе в лицо, пока ты не превратишься в сплошное месиво.
Танатос подмигивает мне. — Чтобы попасть по мне, нужно хорошенько прицелиться. Уверен, что видишь достаточно четко?
Это сильнее меня. Я бросаюсь вперед. — Сейчас я тебе череп раскрою об…
Две руки хватают меня за плечи и с минимальным усилием удерживают на месте.
Хайдес. Чертов качок. Как бы я ни пытался вырваться и рвануть вперед, его хватка не дает мне сдвинуться ни на сантиметр.
Он наклоняется к моему уху. — А теперь тащи свою скандальную задницу вверх по этим гребаным ступеням, начинай играть и постарайся выиграть так, чтобы с моей девушкой и моим братом ничего не случилось. Ты меня понял?
Я замираю на миг, а затем дергаю плечами, сбрасывая его руки. Бесит, что все вечно меня отчитывают и заставляют чувствовать себя пятилетним ребенком.
Ладно, иногда я такой и есть, но дело не в этом.
С другой стороны, я понимаю Хайдеса и его беспокойство. Он уже потерял одну сестру. Не хватало еще, чтобы по моей вине он лишился Хейвен и Гермеса.
Под прицелом взглядов всех присутствующих я подхожу к лестнице и, переставляя ноги одну за другой, поднимаюсь, держась за поручень. По ощущениям они не кажутся особо устойчивыми.
Когда я добираюсь до платформы и смотрю вниз, то замечаю, что пол полупрозрачный — сквозь него видно всё, что внизу. У Коэн неестественно сосредоточенное лицо, будто она боится смотреть вниз. Я вспоминаю об этом с опозданием, только сейчас. У неё же боязнь высоты.
Прости, Коэнсоседка. Тебе бы сейчас сидеть в покое и не знать больше никаких бед.
Я изучаю сцену перед собой. Помимо Хейвен, здесь Гермес, Гера и Посейдон. Мое хреновое зрение не обмануло, когда я был внизу: Хелл тоже здесь. Она стоит дальше всех и нервно теребит пальцы.
— Ну что ж, — начинает Ахилл, которая тем временем подошла ко мне. Танатос всё еще стоит у подножия лестницы. — Можем приступать ко второму испытанию Ареса Лайвли? — кричит она.
Гости на балу под нами взрываются восторженными возгласами и аплодисментами. Будь я и правда таким подонком, каким меня все рисуют, я бы спустил штаны и нассал им всем на головы. Но я лучше, чем обо мне говорят.
— Игровое поле — это шахматная доска, — голос Ахилла перекрывает остатки аплодисментов, — на которой ты — Король, Арес. — Пока что звучит не так уж плохо. — А люди, которые тебе дороже всего, — лишь простые пешки, — продолжает она. — Они — твоя ахиллесова пята.
Дело принимает скверный оборот. Джек выхаживает по правой стороне площадки, приближаясь то к остальным, то ко мне, — туда-сюда, так изматывающе, что хочется броситься на неё и столкнуть вниз.
— Гермес не входит в число тех, кто мне «дороже всего», — поправляю я её. Затем смотрю на Герма. — Без обид.
Он вскидывает руки. — Никаких обид. Я сам гадаю, как меня угораздило вляпаться в эту дерьмовую ситуацию.
— Ах, точно. — Ахилл будто только сейчас вспомнила про деталь под названием «Гермес». — Его я добавила, потому что признание в его слабости обещало быть забавным. Слабость Зевса оказалась не такой интересной.
— Зашибись, мне очень приятно, — вполголоса комментирует Герм.
Затем он поворачивается, ищет руку Хейвен, и она сжимает её. Так они и стоят, сцепив руки, не собираясь отходить друг от друга. Ахилл вздыхает и продолжает с того места, где её прервали.
— Цель игры — добраться до последней клетки в левой части доски. Достигнув этого квадрата, ты сможешь узнать нечто о своем прошлом, что от тебя скрывали. Это действительно важно, Арес, я тебе гарантирую.
Она кивает Танатосу, который наблюдает за нами, склонив голову. Тот тоже кивает, подтверждая, что он в курсе.
— Насколько важно? — спрашиваю я, уже начиная нервничать.
Ахилл улыбается. — Достаточно важно, чтобы перевернуть твою жизнь.
— Что я должен сделать, чтобы попасть туда?
Она хихикает, довольная тем, что добилась своего и вызвала у меня нужную реакцию.
— Тебе нужно убрать пешки, которые преграждают путь. Единственный способ добраться до цели, мой дорогой Король идиотов, — это если они прочитают и прилюдно признаются в тех слабостях, что привязаны к их щиколоткам.
Стоило ей произнести последнюю фразу, как у всех присутствующих на доске последовала одна и та же реакция. С той лишь разницей, что кто-то выдал себя сильнее остальных. Гера спалилась больше всех.
Мне нужно выиграть время, чтобы подумать. — Чего, прости?
— Ты всё прекрасно понял, Арес. Если хочешь узнать самую важную вещь в своей жизни, ты должен заставить людей, которых любишь больше всего, признаться в своих слабостях. Здесь, перед всеми.
Ладно. Какая такая слабость может быть у Посейдона? Что он в постели держится десять секунд и знает только позу миссионера? Им вполне можно пожертвовать ради моих целей. Но Хелл? За Геру и Хейвен мне тревожнее всего. Потому что я смутно догадываюсь, в чем они могут признаться, и в этом нет ничего приятного.
— Ты принесешь в жертву свои пешки, заставив их выдать свои слабости, только ради того, чтобы поставить шах и мат? — нараспев произносит Ахилл.
Я не могу.
Нет. Я тот еще говнюк, но…
— Об этом знаем только я и Танатос, благодаря деду Урану. Больше никто не в курсе, Арес. И это твой единственный шанс узнать правду.
— Арес, пожалуйста, — окликает меня снизу Зевс. — Нет. Что бы там ни было, мы это узнаем рано или поздно. Не жертвуй остальными.
Боже, он реально считает меня таким эгоистом? Теперь мне хочется заставить всех во всём признаться просто потому, что меня задело их предвзятое отношение.
— А если я не захочу? Если я откажусь?
Ахилл замирает, и её тело поворачивается ко мне с утрированной медлительностью. Её брови взлетают вверх, пухлые губы приоткрыты. — Ты откажешься?
Я киваю, но не говорю «да». Боюсь последствий.
— Всё очень просто. Если ты отказываешься, правила игры меняются. — Ахилл опускается на колени и впивается взглядом в шахматную доску. — Некоторые клетки здесь — это люки, ведущие в пустоту. Мы дадим тебе сколько угодно времени, чтобы перемещать пешки, пытаясь угадать безопасные места. Но если ты поставишь их не на те клетки, то когда Танатос откроет люки… думаю, полет с пятиметровой высоты им очень не понравится.
Я стою и пялюсь на неё, разинув рот. Это безумие. И всё же какая-то глубоко запрятанная часть меня ценит этот садизм.
— Если ты играешь, то можешь свободно перемещаться по доске, заставляя всех пятерых признаваться по очереди, чтобы добраться до нужной тебе информации, — снова объясняет Ахилл.
— Либо ты отказываешься и полагаешься на случай. На доске шестьдесят четыре клетки, — продолжает Танатос. — Ровно половина из них — это люки, открывающиеся в пустоту. Что выбираешь, Арес?