ОХОТА НА ВОЛКА
Среди символов, посвященных Гере, павлин олицетворяет не только красоту и величие. Сто глаз, которыми украшены его перья, — это всё, что осталось от Аргуса, великана, который никогда не спал. Они — символ бдительности и ревности.
Лав
— Сегодня 26 сентября, — шепчу я.
Тимос, стоящий рядом со мной со скрещенными на груди руками, бросает на меня недоуменный взгляд.
— И мы на кладбище Гроув-стрит в Нью-Хейвене, — добавляю я.
— Ты что делаешь?
— Запечатлеваю в памяти точное место и дату, когда мы неизбежно всё перевернули и, возможно, окончательно испортили.
Брат устало вздыхает и понижает голос: — Мы должны доверять плану ЦРУ. У нас нет другого выбора, Гапи. Нужно верить, что всё пройдет гладко.
Два дня назад на Олимп были отправлены новые группы агентов и военных. Мы потеряли двоих бойцов, еще один получил тяжелое ранение. Эта миссия тоже провалена. Невозможно и шагу ступить на ту землю, чтобы тебя не расстреляли с дистанции.
Поэтому наше руководство придумало другой план. Это может стать концом всего, обернуться непоправимой катастрофой, но это наш последний шанс.
— Повторите-ка еще раз: с чего это вы решили оставить Ареса на свободе? — восклицает Афина. — После всей той кутерьмы этим летом, когда его прятали по всему земному шару.
— Весь периметр под охраной других агентов, и вы сейчас с нами. Мы решили, что редкие вылазки на свежий воздух пойдут ему на пользу. Он заперт в четырех стенах, помирает со скуки и до сих пор ничего не помнит о Пандоре.
— И ты хочешь, чтобы я поверила, будто это просто акт доброты? — настаивает она с презрительным фырканьем.
— Да. И если продолжишь провоцировать, к тебе доброты проявят куда меньше, — предупреждаю я.
Афина — сильная натура, но она слишком хорошо об этом знает. Ей пора научиться понимать, когда стоит прикусить язык.
— Спасибо за заботу, ребят, — вклинивается Арес. — Но могли бы вытащить меня в место и посимпатичнее, чем это чертово…
— Кладбище! — восклицает Лиам с противоположной стороны круга. — О боже, ненавижу кладбища. Мне они не нравятся, от них исходит очень плохая аура.
— Может, потому что это место, где хоронят мертвых людей? — бурчит Хайдес.
— Да, пожалуй, это весомый фактор в итоговой оценке.
Сейчас одиннадцать вечера, и кладбище закрыто для посещений.
Вывезти Ареса на ужин в ресторан было немыслимо, не говоря уже о парке аттракционов. Здесь — самое безопасное место. У нас есть три часа, чтобы дать ему передышку, прежде чем мы снова нарушим видимый покой семьи.
И вот мы здесь. Все, кроме меня и брата, уже расселись в круг на больших покрывалах прямо на траве, среди надгробий. Хелл — прильнув к плечу Ареса, который обнимает её. Сам Арес в центре, а слева от него Хайдес, который ерошит ему волосы и подначивает. Другая рука Хайдеса сжимает руку Хейвен, сидящей с самого края. Я оборачиваюсь как раз в тот момент, когда Коэн наклоняется, чтобы обменяться забавленным взглядом с Хелл.
Здесь нет света, если не считать двух маленьких фонарей. Мы запретили всем брать с собой телефоны из соображений безопасности.
Пока Зевс болтает с Лиамом и Посейдоном, Дионис покуривает сигарету, удобно устроившись и скрестив лодыжки. Он единственный, кто заявился в элегантном костюме цвета винного осадка, притом без рубашки под пиджаком.
Афина и Гера сидят рядом, молча, выпрямив спины и настороженно озираясь по сторонам. Думаю, они единственные, кто ждет какого-нибудь подвоха.
Ближе всех ко мне оказались Гермес и Аполлон.
Первый барабанит пальцами по крышке переносного холодильника. — Не волнуйтесь, у нас есть пиво и травка Поси.
Ярко-голубая шевелюра Посейдона дергается в сторону нас с Тимосом. Его глаза округляются. — Клянусь, у меня нет с собой травки! И в общаге ни одного кустика!
Тимос фыркает: — Мне плевать на твою траву, Посейдон. Расслабься, ты единственный из этих идиотов, кто не доставляет мне проблем.
Гермес начинает раздавать бутылки пива, и какое-то время слышно только шипение открывающихся крышек и звон стекла. Никто не отказывается, кроме Диониса.
Как только Хелл протягивает ему бутылку, парень кривится: — Я похож на человека, который станет пить эту газированную мочу? Убери её от меня.
Пока что всё идет неплохо, и, несмотря на безрадостное место, мне кажется, они рады возможности собраться всей семьей спустя долгое время.
Мы с Тимми обмениваемся понимающими взглядами, после чего я оглядываюсь в поисках свободного места. Единственное пустует рядом с Аполлоном, но когда наши глаза встречаются, он приходит к тому же выводу.
Не говоря ни слова, он отодвигается на несколько сантиметров, освобождая пространство между ним и Гермесом.
Гермес тянет пиво, делая вид, что ничего не заметил, но следит за мной краем глаза, пока я устраиваюсь с ним бок о бок.
Слева — Аполлон. Справа — Гермес.
И оба на меня пялятся. Первый — сдержанно. Второй — нагло.
Гермес отрывается от бутылки и протягивает её мне: — Хочешь глоток, Любовь моя?
— Я на службе. Никакого алкоголя.
Он лучезарно улыбается и вытягивает мизинец свободной руки: — Я никому не скажу, обещаю.
Прошло два дня с тех пор, как атлеты избили его у входа в общежитие. Он до сих пор не захотел дать мне их описание или назвать имена. Синяки на его лице переливаются от фиолетового к желтоватому, но они не способны испортить его сногсшибательную красоту.
Рядом с ним кто-то начинает хлопать в ладоши, привлекая всеобщее внимание.
— Ладно, мы окружены разлагающимися трупами и надгробиями, но это не значит, что мы не можем повеселиться и насладиться вечером, — восклицает Арес. — Почему бы нам не сыграть в одну из наших игр? Может, в мою? Это меньшее из зол.
— Или в игру Хайдеса, и я просто набью тебе морду, — отзывается Афина.
— Да что ты на меня опять взъелась? Я ничего плохого не сделал, Гадюка.
— К концу вечера ты обязательно создашь какую-нибудь проблему, я уверена. Так что бью тебя в целях профилактики.
Они препираются еще немного, и пока Лиам пытается выступить миротворцем, а Дионис подзуживает их, чтобы они спорили подольше, я замечаю, что вперед выходит другой член семьи.
Язык тела Геры Лайвли говорит сам за себя.
— А можем сыграть в игры, которые еще не все знают, — её голос мягкий, но достаточно громкий, чтобы перекрыть остальной шум.
— Ты имеешь в виду… — начинает Афина.
— Мои, — подтверждает она, пожимая плечами.
Игры Геры Лайвли? Вот это мне уже интересно. Она кажется слишком доброй и милой для того, чтобы организовывать аморальные игры, унижающие людей.
По очереди каждый Лайвли соглашается играть. Даже Хелл и Лиам. Аполлон тоже кивает, что меня удивляет — он выглядит так, будто скучает до смерти.
Затем все поворачиваются ко мне. Тимос бросает на меня предостерегающий взгляд, который стоит тысячи слов.
— Я здесь по работе, пас, — бурчу я.
Гермес плавно отклоняется назад, упираясь ладонями в траву. Его рука теперь находится у меня за спиной, а лицо совсем рядом с моим затылком. Я чувствую густой аромат клубники.
— Помни, Лайвли всегда жульничают, — шепчет он.
Гера тем временем поднялась и подошла к Тимосу, который вроде как возглавлял круг. Он неловко отстраняется, но она его игнорирует.
— Вы ведь все знаете игру «Lupus in Fabula»? Хорошие игроки, жители деревни, должны вычислить внедрившихся волков и убить их, прежде чем те всех сожрут. Каждую ночь игроки закрывают глаза, и «оживают» только волки, выбирая, кого прикончить. Моя игра… похожа на эту.
Что это, черт возьми, значит?
— Она ведь не такая психопатка, как Аполлон, и не попытается нас убить, как он пытался нас повесить? — восклицает Гермес.
Моя рука инстинктивно ложится на пистолет на боку.
— Нет, я не такая сумасшедшая, как мой кузен, — тут же успокаивает она нас. — Никого волки не загрызут. Вам нужно просто следовать моим правилам и помалкивать.
— Лиззи, но я не могу. У меня нарколепсия: если я закрою глаза дольше чем на минуту, я засну, это патологическое, — протестует Лиам.
Зевс хватает его за плечо и наклоняется, чтобы что-то шепнуть на ухо, после чего кивает сестре, призывая продолжать.
— Вы должны все закрыть глаза. Никто не имеет права открывать их, пока я не коснусь его, проходя среди вас. Понимаете, эта игра основана на кропотливом наблюдении за остальными. Мы бы никогда не смогли сыграть в неё раньше, когда только познакомились, потому что я не смогла бы довести до конца даже один раунд.
Гермес рядом со мной нетерпеливо ерзает: — Ладно, но в чем вообще суть? Что случается, когда ты касаешься нас и мы открываем глаза?
— Я дам вам шанс осуществить желание, которое вы таите внутри и в котором не можете признаться. Никто из присутствующих не сможет подсматривать, в крайнем случае — услышать, если вы будете слишком шуметь. Для других же слова не понадобятся — только действия.
— И как ты узнаёшь, какие желания у присутствующих? — спрашиваю я, перебивая её.
Гера улыбается мне. — Если ты тихий человек и всегда держишься в стороне, это помогает наблюдать за остальными куда внимательнее. Пока Гермес шпионит за людьми, чтобы узнать, что они делают, я слежу за ними, чтобы понять, чего они не делают, хотя очень бы хотели. — Она делает глоток пива. — Некоторых из вас я знаю как свои пять пальцев, других прочесть труднее, но, думаю, я кое-чему научилась. Я попробую, хотя не исключаю, что всё может закончиться пшиком.
— Предупреждаю: мы с Гапи на службе и не можем закрыть глаза, как остальные, — говорит мой брат.
Гера пожимает плечами. — Ладно. Только не мешайте мне.
Прежде чем он успевает что-то возразить, она поворачивается к нему спиной и обращается к игрокам: — Итак, все закройте глаза. Наступила ночь, и жители деревни ложатся спать. Спят все до единого, но двое скоро смогут проснуться…
Гера проходит за спинами своих кузенов и братьев и останавливается позади Зевса. Она касается его плеча, и он тут же распахивает глаза, выпрямившись, словно по тревоге.
Затем другой рукой Гера касается Лиама.
— Просыпаются те, чья любовь всё еще полна неопределенности, — объявляет она. — Два человека, которые питают чувства, о которых им до сих пор трудно сказать вслух. И прямо сейчас у них есть возможность сделать это, если они того пожелают.
Лиам и Зевс — самая невероятная пара из всех возможных, и именно поэтому они могли бы быть идеальными.
Лиам смотрит на Зевса, который, в свою очередь, сидит, опустив голову. Пожалуй, он самый неуверенный из них двоих.
— Здесь? Перед всеми? — шепчет Лиам в нерешительности. Я, сидя рядом, едва слышу его, что уж говорить о тех, кто сидит дальше.
— Я даю тебе толчок к осуществлению возможного желания. Ты этого хочешь? — подгоняет его Гера. — Хочешь освободиться от того, что чувствуешь? Или хочешь закрыть глаза и продолжать жить каждый день в неопределенности? В тупиковой ситуации?
Зевс продолжает смотреть вниз, его руки сжаты в кулаки, он теребит их в плену нервного тика.
— Я… — из уст Лиама вылетает еще один слабый шепот. Кажется, он подбирает слова. — Обычно я мастер слова, вспомни хотя бы те две сотни стихов, что я написал. Но в этот момент…
Рука Зевса дергается в поисках руки Лиама, и тот помогает ему, протягивая свою. — Нет, не ты должен говорить. А я, — его голос звучит громко, хоть и дрожит, чтобы все присутствующие могли четко его слышать.
Гермес, справа от меня, слегка подпрыгивает на месте. — О да, наконец-то.
— Зевс, ты уверен? — спрашивает Лиам.
— Для меня это трудно, — признается тот. — Я не умею выражать свои чувства словами. Я не могу ответить даже матери, когда она говорит, что любит меня. Это так… невыносимо, этот эмоциональный блок мучает меня с самого детства.
— Тебе не обязательно бороться с этим прямо сейчас, перед всеми. Маленькими шагами… — начинает Лиам. Затем он смотрит на инвалидное кресло. — Прости.
Зевс в ответ улыбается ему.
— В первый раз, когда мы познакомились, мы были на Олимпе, после встречи Хейвен и Хайдеса. Кронос был в ярости. Ты спросил меня, есть ли у нас, кузенов, какой-то плод, к которому мы особенно привязаны. «Типа, ну не знаю, груши?» — он цитирует вопрос по памяти, даже подражая интонации Лиама.
У него вырывается короткий смешок.
— С того момента ты начал называть меня «господин Зевс» и обращаться ко мне на «вы». Это было забавно, потому что я намеренно сохранял отстраненность, и это заставляло тебя думать, что со мной нужно использовать формальный тон. Но чем больше проходило времени, тем сильнее я желал, чтобы ты видел во мне то же, что видел в других: кого-то более близкого, менее далекого. Я желал слышать, как ты произносишь моё имя, обращаешься ко мне на «ты» и касаешься моей руки. Я желал, чтобы ты шутил со мной так же, как с Посейдоном и Гермесом. Я желал, чтобы ты перестал смотреть с восхищением на Афину, и хотел в клочья изорвать все те прекрасные стихи, что ты написал для неё. Я желал, чтобы тебя больше никто не отчитывал за ту херню, что ты нес, потому что меня она заставляла смеяться от души и скрашивала мои дни. Я желал, чтобы в столовой Йеля твой взгляд падал первым делом на меня.
Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, сама того не замечая. Не думала, что Зевс способен на такую нежность.
— Я угрюмый, холодный, слишком прямолинейный, иногда бесчувственный и бестактный. А ты всегда солнечный, добрый и ласковый со всеми. Я не могу заставить тебя смеяться, потому что я не душа компании, и не думаю, что со мной тебе когда-нибудь будет так же весело, как с другими. Мне даже стало невозможно защитить тебя физически… — Зевс делает глубокий вдох. — Но по ночам я засыпаю с желанием, чтобы поскорее наступило утро, и я мог встретить тебя, а когда мы вместе, я желаю, чтобы миг нашей разлуки никогда не наступал. Достаточно ли этого, чтобы я стал для тебя чуть менее неприятным и чуть более близким?
Лиам сидит с открытым ртом. Если бы не темнота, я уверена, что увидела бы его пунцовые щеки. Его глаза сияют — знак счастья, которое невозможно игнорировать, и он начинает говорить:
— Прежде чем продолжить, я должен быть честен с тобой, — он выставляет ладони вперед. — По ночам я засыпаю с желанием, чтобы наступило утро, и я мог позавтракать. Я люблю поесть больше всего на свете и превыше любого человека, прости.
Губы Зевса растягиваются в улыбке во все тридцать два зуба. — Всё в порядке, не волнуйся, Лиам.
Кто-то еще тихонько посмеивается.
Их лица теперь совсем близко. Кончики носов едва соприкасаются.
— Я уже давно задаюсь вопросом, когда ты решишься меня поцеловать, — добавляет он.
Гермес, всё еще с закрытыми глазами, как и все остальные, складывает ладони рупором у рта и кричит: — Язык ему в глотку!
Слышится подбадривающий свист — я замечаю, что он исходит от Хейвен.
Зевс придвигается еще ближе к лицу Лиама, не спеша изучая каждую его деталь. Его глаза обводят каждый сантиметр его лица с такой интимностью, что мне хочется дать им немного приватности и отвернуться.
Рука Зевса гладит Лиама по щеке, затем запускается в его каштановую шевелюру и слегка тянет, заставляя голову наклониться вбок. Он запечатлевает поцелуй на его щеке, на уровне скулы, и его губы медлят там на несколько мгновений дольше положенного.
Он слегка отстраняется. — Я не буду целовать тебя на паршивом кладбище в окружении этих любопытных носов из нашей семейки. Я дам тебе гораздо больше, Лиам.
Тот улыбается и медленно кладет голову ему на плечо.
Раздаются аплодисменты, Гермес вопит, возбужденный так, словно произошло нечто невероятное.
Тимос спешит всех заткнуть, нахмурив брови: — Может, вам еще фейерверки запустить, чтобы было побольше шума и мы привлекли чье-то внимание?
Он добавляет череду ругательств вполголоса.
Гера продолжает негромко хлопать. Она гладит Зевса, и он бросает на неё благодарный взгляд.
— Хорошо, можете снова засыпать. Потому что сейчас пришло время проснуться кому-то другому, — объявляет она, снова начиная прохаживаться по небольшой площадке.
Аполлон, который до этого момента сидел молча и неподвижно, незаметно шевелится рядом со мной. Он запускает пальцы в свои длинные распущенные волосы, и когда опускает руку на землю, она встречается с моей. От этого контакта он открывает глаза и тут же переводит взгляд на меня.
Я выгибаю бровь.
— Прости, агент, я не нарочно. — Он медленно убирает руку.
Меня отвлекает сама Гера: она кладет мне руку на плечо, но лицо её обращено к Тиму.
— Вы двое, — окликает она нас. — Что вы от нас скрываете?