Единица и сумма частей
Гермес был известен своей хитростью и умением обводить других вокруг пальца. Порой он помогал богам в обманах и розыгрышах. Его связывали и с ворами, и с мошенниками, но не всегда в дурном смысле: он мог быть и союзником, и коварным противником.
— Никакой реакции, — объявляю, сбрасывая звонок. Уставив взгляд в экран, снова вижу фото и номер отца. За последние полчаса я звонила ему восемь раз и не получила ничего, кроме гудков.
Папа всегда был человеком занятым: работа, подработки, мелкие халтуры — всё в надежде хоть как-то разгребсти долги. Но с 25 декабря от него ни слуху ни духу, и это уже начинает меня тревожить. Когда я соврала про вирус, который «запер» меня в комнате Йеля, он встревожился, уговаривал поправляться скорее. Даже хотел прилететь ухаживать за мной — еле отговорила. Мы ограничились рождественскими поздравлениями. А потом — тишина. Дам ему ещё день, и тогда заявлю о пропаже.
Доктор Куспиэль, который явно не чувствует себя уютно в одной комнате со мной и всей кодлой детей Кроноса, откашливается:
— Вам пора идти. О Ньюте позабочусь я.
— Могу ли я вам доверять? Вы действительно будете заботиться о моём брате? — спрашиваю.
Он смотрит так, будто я его оскорбила. Да, он врач и давал клятву. Но он работает на Кроноса Лайвли.
— Разумеется, — отвечает наконец с показным терпением. — Я уже отправил в Йель документы о его состоянии. Его обучение заморозят, он не потеряет ни год, ни стипендию. Можете быть спокойны.
Глыба в горле становится невыносимой. Я не хочу оставлять брата здесь, на Олимпе, но и сама остаться не могу. В отличие от него я здорова — и, если не вернусь на учёбу и экзамены, лишусь стипендии и шанса закончить один из самых престижных вузов Америки. Денег у семьи нет, иного выхода тоже. Придётся лететь. С билетом в сумке — щедро оплаченный Лайвли.
— О боже, он открыл глаз! — визжит Лиам.
Я рывком поворачиваю голову к кровати, так резко, что в шее щёлкает. Доктор Куспиэль мгновенно оказывается рядом с Ньютом, уже готовый к осмотру.
— А, нет. Показалось, — бормочет Лиам с виноватым видом. — Простите, — добавляет, когда ловит на себе семь пар разъярённых глаз.
Доктор машет нам на прощание и уходит, освобождая мне место.
Я склоняюсь к Ньюту. Аполлон, Хайдес, Гермес, Афина и Афродита топчутся у двери, словно хотят дать нам немного личного времени, но не решаются уйти. Гермес оборачивается только затем, чтобы ухватить Лиама за локоть и вытолкнуть вместе с собой.
Я откидываю с лба Ньюта мягкие каштановые пряди. Лицо у него спокойное — пусть хоть это останется в памяти.
— Скоро увидимся, Ньют, обещаю, — шепчу. Молчу секунду, потом всё-таки выдыхаю то, что не решалась сказать раньше, слишком злясь на его выбор. А ведь бывают слова, которые, если не сказать их вовремя, потом всю жизнь грызут изнутри. — Спасибо, что пошёл вместо меня. Я всё ещё не согласна с твоим решением. Но ты ведь и с моими не раз не соглашался. Так что… спасибо.
Я не говорю ни «прощай», ни «до встречи». Шепчу, что люблю его, и целую в лоб. Как же хочется лечь рядом, обнять и не отпускать, пока он не проснётся. Но я не могу.
О трагедиях любят говорить: «Жизнь должна продолжаться». Это неправда. Жизнь ничего не должна. Она просто идёт. Не важно, хочешь ты этого или нет. Она не ждёт. Даже если ты лежишь без сил и не можешь подняться, жизнь движется дальше. Она оставляет тебя позади. Вставать и догонять её придётся самой.
Именно это мне и предстоит: учёба, лабиринт, всё остальное. Шаг за шагом.
Когда я поворачиваюсь, взгляд Хайдеса встречает мой. В уголках губ тянется улыбка облегчения — и он улыбается первым, радуясь, что я хоть немного опустила стены, возведённые, между нами.
Я не успеваю шагнуть, как за спиной Ньют бормочет. Одно из своих обычных, бессвязных слов, которые мы фиксируем в заметках телефона Хайдеса.
— Аполлон, — выдыхает он. Глухо, невнятно, но имя всё равно слышно.
Воздух вырывают из комнаты. Мне нечем дышать.
Дети Лайвли шокированы не меньше меня. Аполлон больше всех. Смотрит на брата за моей спиной с округлившимися глазами и приоткрытым ртом.
— Он сказал… — и голос обрывается.
— Почему именно «Аполлон»? — мой собственный голос срывается, сердце колотится всё быстрее.
— Случайность, — осторожно вмешивается Афина. — Многие из его слов бессмысленны и не связаны с лабиринтом. Это бредовые обрывки сознания.
Я снова смотрю на брата. Сердце колотится, а в ушах ещё звучит и звучит его хриплый шёпот. Я пытаюсь убедить себя, что Афина права.
— Хейвен, — окликает меня Гермес. Наши отношения всё ещё натянуты, поэтому он произносит моё имя с заминкой. — Аполлон был последним, с кем он говорил, перед тем как войти в лабиринт. Это могла быть простая ассоциация.
Звучит логично. Может, я правда зря паникую. Ведь и слово «цветы» не имело никакой связи. Аполлон — это просто последнее лицо, которое Ньют видел.
Чья-то рука обнимает меня за плечи, свежий запах Хайдеса бьёт в нос. Я глубоко вдыхаю и позволяю ему вывести меня к двери.
— Запишем и это, — шепчет он. — Но нам пора. Иначе опоздаем на рейс.
Я вбиваю в память самый спокойный образ Ньюта, чтобы не сойти с ума: он лежит с мирным лицом, а я держу его за руку. Или хотя бы моя рука сжимает его. На время надо забыть о странных словах.
***
Мы грузим чемоданы на катер, что доставит нас к материку. Я пытаюсь слушать болтовню Гермеса и Афродиты — получается плохо. Хайдес, Аполлон и Афина молчат; видимо, привыкли к бесконечным разговорчикам близнецов.
Какое-то время это отвлекает. Но потом я чувствую взгляд Хайдеса. Он слишком пристально следит за мной. Я отвечаю взглядом — и тут же жалею. Наверное, выгляжу виноватой или выдала себя чем-то. Он хмурится, губы складываются в беззвучный упрёк.
Когда он помогает мне выбраться с катера, и мы складываем багаж в багажник минивэна до аэропорта, бумажка в заднем кармане джинсов будто тянет меня вниз, как гиря.
Вот он, мой секрет. Утром, перед тем как уйти из комнаты в доме Лайвли, я нашла этот клочок под дверью. Его подсунули в щель между полом и косяком.
Я не сомневаюсь: это та же рука, что оставляла мне записки в Йеле. Та же, что едва не задушила меня в планетарии. Та же, что подкралась во время игр на Зимнем балу. Арес был уверен, что это Зевс, но сам Зевс отрицал. Ещё один неразгаданный узел. Один из многих.
Записка почти пустая. Ни загадок, ни фраз. Только:
1
1 1 1
Я понятия не имею, что это значит, но мурашки бегут сильнее, чем от любых прежних предупреждений. Даже от его рук, тянущих мою толстовку к шее.
Сложить их? Вычесть? Или всё дело в самой единице? Что важнее — отдельная цифра или сумма? И главное: что они обозначают?
Я машинально трогаю карман, где спрятан листок. Когда-нибудь расскажу остальным. Но не сейчас. Мы уже решили, непонятно почему, что этот «таинственный предостерегающий» исчез. Не хочу снова грузить их своими проблемами. Ещё одним кошмаром.
Я больше не пытаюсь слушать болтовню Гермеса и Афродиты. Хайдес и так понял, что со мной что-то не так. Если продолжу строить из себя равнодушную — только вызову ещё больше подозрений. Поэтому утыкаюсь лбом в тонированное стекло и закрываю глаза, отгоняя прочь все тёмные мысли.
Хайдес мог бы задать мне вопросы. Мог бы прямо сказать: «Я знаю, что ты что-то скрываешь. Расскажи». Но он не делает этого. Когда я открываю глаза, замечаю его отражение в стекле — он смотрит на меня с тревогой. Я снова закрываю их, прежде чем он успевает понять, что я заметила. А потом чувствую его ладонь на затылке — мягкое прикосновение.
— Лиам, какого чёрта ты делаешь? — взрывается Афина.
— Фотографирую тебя. А что, нельзя? Мне понравилось твоё выражение, когда ты смотрела в окно.
Тишина.
— Я не хочу никаких фото, — отвечает она, наконец. — Они мне не нужны.
— Вообще-то я хотел её для себя.
Остаток пути я глушу их голоса и смешки Гермеса. Хайдес — единственный, кто молчит и не вмешивается ни в один разговор. В аэропорт мы приезжаем вовремя. Наши билеты — в первый класс, ещё и с приоритетом, так что очередь к гейту нас не касается.
Места в самолёте расположены парами. Гермес занимает кресло первым и хлопает по сиденью рядом, глядя на Аполлона. Но тот пятится и качает головой. Я понимаю почему не сразу. В прошлый раз, когда мы летели в Грецию, они сидели вместе. Гермес тогда болтал без умолку и в итоге блевал, как та одержимая девочка из «Экзорциста».
— Да ладно тебе, Аполлон! — восклицает Гермес. — Не бросай меня. Мне нужна компания.
Аполлон явно не собирается садиться рядом. Афина и Афродита уже устроились вместе: первая натянула маску на глаза и явно собирается спать, вторая уткнулась в книгу, заголовок я не разглядела.
Хайдес сидит впереди Гермеса и ждёт, пока я займусь место рядом.
— Ну, кого выберешь, Аполлон? — подзадоривает Хайдес. — Напоминаю: без пары остался ещё и Лиам. Кто хуже? Придурок, который блюёт, или придурок, который пишет стихи?
Взгляд Аполлона на мгновение скользит в мои глаза. Меня начинает раздражать его нерешительность. Если бы не правило пристёгиваться, мы бы уже приземлились в Коннектикуте, а он всё ещё стоял бы, выбирая.
— Кстати, о Лиаме… — Гермес вскакивает и выглядывает через два ряда, где сидят Афина и Афродита. — Где он вообще?
Что?
Я тоже оглядываюсь. Лиам ведь шёл за Афиной, когда мы заходили в аэропорт.
— Его нет, — спокойно констатирует Хайдес. — Отличный повод бросить его тут.
Я сверлю его взглядом. Мы с Гермесом и Аполлоном начинаем прочёсывать салон первого класса. Кричим Лиама, заглядываем в туалеты — пусто.
— Нужно сказать стюардессам, — предлагает Аполлон, почесав подбородок. — Пусть вызовут его в аэропорту.
— Может, позвонить? — откликается Хайдес сзади, и на него уже косо смотрят пассажиры.
Я машу рукой, чтобы он отстал:
— У него всегда беззвучный режим. Говорит, внезапные звонки его пугают.
Стоило мне договорить, и я уже знаю, какие выражения появились на лицах Лайвли. Гермес с трудом сдерживает смех. Как и я. Ситуация до абсурда нелепа, и попасть в неё мог только Лиам.
Хайдес пожимает плечами:
— Мне всё равно. — И возвращается на место.
— Иди скажи стюардессам, — говорит Гермес Аполлону. — Мы подождём.
Тот кивает и уходит через перегородку в эконом, оставляя нас вдвоём. Его голубые глаза шарят по салону, а нога в лакированном ботинке ритмично отбивает по полу.
— Я…
— Ну…
Оба одновременно замолкаем.
— Ты первая.
— Нет, ты.
Опять тишина. Но уже с улыбкой.
Сегодня кудри Гермеса особенно взъерошены и объёмны. Одна прядь то и дело падает ему на лоб, как бы он ни отбрасывал её назад. Я тянусь ближе, перехватываю его руку и убираю её — вместо этого сама заправляю непослушный локон. Гермес замирает, почти не дышит, пока я приглаживаю прядь так, чтобы она больше не мешала.
Между нашими лицами остаётся всего несколько сантиметров. Даже встав на цыпочки, я не достаю до его роста.
— Маленький рай? — шепчет он, и его дыхание с клубникой окутывает меня. Я уже чувствовала этот запах на нём раньше.
— Да?
— Ты злишься на меня?
Я вздыхаю. Пытаюсь отстраниться, но он обхватывает меня за талию и тянет вниз — чтобы я встала на полную стопу, но осталась прижатой к нему.
— Не знаю, — признаюсь.
Он стискивает челюсть. Гермес красивый, но его эксцентричность обычно затмевает эту красоту. Когда он серьёзен — это почти болезненно: такое очарование, что трудно вынести. Он и правда похож на ангела.
— Может, ты теперь меня ненавидишь? — спрашивает он голосом ребёнка.
Сердце у меня сжимается. Да, я злилась, но уже недолго.
— Я не смогу тебя ненавидеть. Но то, что ты сказал про Ньюта, было подло.
— Знаю, — кивает он. — Но это правда. Я так сильно тебя люблю, что…
Я кладу ладонь ему на грудь. Он замолкает и опускает глаза к моей руке.
— Не говори. Не продолжай, Герми. Даже если хочешь быть искренним. Потому что это больно.
Он хмурится:
— Как может быть больно, если я говорю, что ты дорога мне и что мне важна твоя жизнь?
— Когда ты любишь человека, ты не хочешь, чтобы он страдал, верно? — я прижимаю его к ответу, и он кивает. — Слышать, что для вас жизнь моего брата ничего не значит, было ужасно. Представь, что я сказала бы то же самое про твоих братьев или сестёр.
Он молчит. Кажется, до него дошло.
Я глажу его по щеке. Гермес тут же прижимается, как кот, вымаливающий ласку.
— Я тоже люблю тебя, Герми, — говорю. — Но больше никогда так не говори о моём брате. Это жестоко. Ньют вам ничего плохого не сделал, я понимаю, что у вас нет с ним связи. Но он не заслужил таких слов. Тем более сейчас.
Гермес накрывает мою руку своей и сжимает. Его глаза сверкают, яркие, как океан.
— Больше не буду, Маленький рай, — обещает. — Буду только думать.
Я издаю возмущённый звук, а он смеётся, затем сжимает меня в медвежьих объятиях и начинает раскачивать из стороны в сторону. Лохматит мне волосы, а я смеюсь и отбиваюсь.
— Гермес! — смеюсь я. — Ты меня задушишь.
Он ослабляет хватку, но не отпускает. Мы стоим, полуприжатые друг к другу за сиденьями самолёта, как два идиота. На лице у него появляется серьёзность, почти робость.
— Мы можем заключить сделку, Маленький рай?
— Конечно.
И это в нём прекрасно: Гермес почти никогда не смущается. Даже когда неловко — он не показывает, а идёт напролом, со своей фирменной дерзостью.
— В следующий раз, когда мы из-за чего-нибудь поссоримся… — он щипает меня за щёку, — …давай не будем тянуть это бесконечно, ладно? Постараемся говорить сразу. Даже если рискую получить кулаком в нос. Хочу, чтобы мы разбирались на месте.
На лице у меня расползается такая улыбка, что жжёт мышцы.
— Отличная сделка, да.
Он подаёт мизинец, я цепляюсь своим. Так мы скрепляем наш договор — просто, чуть по-детски, но от того, что мы друг друга любим.
— Иду садиться и всё равно попробую дозвониться до Лиама, — говорит он наконец, освобождая меня из объятий.
— А я накидаю ему сообщений.
Я провожаю его взглядом: он возвращается на место. Хайдес что-то спрашивает вполголоса — слишком тихо, чтобы я разобрала слова. Афина, двумя рядами позади, кажется уже спит и совершенно умиротворена. Похоже, она не заметила исчезновения Лиама; а если и заметила — ей плевать.
В этот момент возвращается Аполлон:
— Я предупредил персонал. Его объявляют по громкой связи в аэропорту. — Он замирает, понимая, что выбора у него мало, и, вздохнув, плюхается рядом с Гермесом.
— Как приятно тебя видеть, братишка, — встречает его Гермес. Он вытаскивает из кармашка впередистоящего кресла пачку пакетиков для укачивания и трясёт ими у того перед носом. — Видал? Мы при полном прикрытии.
Я так увлечена их перепалкой, что не сразу замечаю — кто-то подошёл ко мне вплотную. Хайдес нависает у меня за спиной. Должно быть, обошёл кругом, чтобы застать врасплох.
— Что… — слова застревают в горле.
Хайдес берёт меня за руку и тянет к туалетам. Я не успеваю ни возразить, ни спросить, что он задумал. Он распахивает дверь, быстро оглядывается — не заметил ли нас кто — и решительным движением заталкивает меня внутрь. Заходит сам и защёлкивает замок.
Кабинка больше, чем в экономе, но всё равно тесная. Хайдес разворачивает меня и прижимает к дверце. Его грудь упирается мне в спину, губы касаются уха.
— Ты с ума сошёл? Что ты делаешь? — шепчу, сбив дыхание.
— Я привёл тебя сюда не для секса, Хейвен, — шипит он. Голос холодный, серьёзный, но в нём по-своему мягкость. — Как бы мне этого ни хотелось…
Я с трудом сглатываю.
— Тогда что тебе нужно? — срываюсь я.
Его ладонь опускается мне на попу. Скользит, ныряет в задний карман джинсов.
Резким движением он вытаскивает анонимку и машет ей в воздухе:
— Нужно было вот это.
— Хайдес… — пытаюсь возразить, выдохшись. Совсем не так должно было быть.
Он разворачивает бумажку. Тишина обволакивает нас вместе с приглушённым гулом за дверью. Я знаю: если он так надолго застрял, значит, там слишком мало и слишком странно — нужно перечитать несколько раз. Он что-то бормочет себе под нос — не мне.
В конце концов он складывает листок и засовывает обратно мне в карман, но руку не убирает. Этого хватает, чтобы у меня половина мозга отключилась.
— Почему ты не сказала? — спрашивает он.
— Не хотела тебя тревожить.
Пауза.
Хайдес с силой бьёт кулаком в боковую стенку, умывальник дрожит, флакон с санитайзером с грохотом падает на пол.
— Знаешь, что меня тревожит, Хейвен? Что какой-то ублюдок, чью личность мы до сих пор не знаем, продолжает мучить тебя этими сраными шифрами. Но знаешь, что бесит больше? Что ты можешь этого бояться и при этом не хочешь говорить нам, чтобы «не тревожить».
Я шумно выдыхаю и упираюсь лбом в дверь, зажмуриваюсь.
— Я собиралась сказать. Нашла записку утром. Хотела подождать, пока будем в Йеле, в комнате, вдвоём. Не в туалете самолёта. Кстати, если нас поймают…
— Мне на это плевать, — обрывает он. — Мне важна записка.
Я перехватываю его руку, обнимающую меня спереди, и надавливаю, чтобы развернуться к нему лицом. В упор вижу, как тревога выедает его густой серый — зрачки распухли, радужки потемнели от тоски.
— Хайдес…
— Прости, — шепчет он. — Наверное, был резковат. — Его рука выскальзывает из кармана, скользит по спине вверх и замирает у основания шеи. Пальцы ныряют в волосы — и по затылку разбегаются мурашки.
— Единственное, что меня расстроило, — это то, что ты, оказывается, притащил меня сюда не для секса, — честно признаюсь.
Его взгляд подпрыгивает к моему — вспышка озорства, удивления. Улыбка трогает мягкие губы, но, к моему досаде, быстро гаснет. Он смотрит на мои губы, всё ещё перебирая мои волосы.
— Иди сюда.
Я стираю дистанцию, одновременно с тем, как он тянет меня на поцелуй. Нежностью тут и не пахнет: с первых секунд он добивается языка, и я сразу впускаю, отдаюсь без остатка. Его язык ловит мой — горячий, настойчивый, изматывающий. Мне хочется большего, но дыхания уже не хватает.
Он отстраняется — будто считал мои реакции наизусть. Касается губ мягче, как лаской.
— Сегодня об этом не думаем, ладно? — предлагает. — А завтра расскажем и остальным. Нужно выяснить, кто всё это шлёт.
Я киваю.
Мы ещё мгновение стоим, вцепившись друг в друга.
— Слишком поздно, чтобы действительно пересп… — начинает он.
— Да, — перебиваю. Упираюсь ладонями в его пресс и чуть отталкиваю. Ход так себе — места нет, и мы остаёмся всё так же близко. — Пошли смотреть, вернулся ли Лиам.
Хайдес бормочет что-то недовольное, как истинный ворчун. Щёлкаю замком, выскальзываю первой. Лишь один мужчина в пиджаке поворачивается и бросает рассеянный взгляд. Я отхожу в сторону и лёгким пинком отмечаю Хайдесу, что путь чист. Он появляется, с лукавой усмешкой, но в глазах всё ещё тень тревоги.
— Ребзя, смотрите, кого мы нашли!
Гермес стоит рядом с Лиамом. Между ними — Аполлон, всё ещё сидит и выглядит мученически: слева живот Лиама, справа — брючный гульфик Гермеса, согнувшегося над ним.
— Лиам! — зову, подходя. — Ты где пропадал?
Лиам пыхтит, лицо взмокло. Он стирает каплю пота со лба, и только когда поднимает руку, я замечаю на запястье белый пакет.
— Покупал сувениры из Греции для семьи, — объясняет. — Выбирал магнитики — и тут моё имя разнеслось на весь аэропорт. Я немного испугался.