Человеческая природа
Флейту изобрела богиня Афина, но однажды, заметив, что её высмеивают, когда она играет, швырнула её в лес. Там жили сатиры Диониса, среди которых был Марсий. Он увидел флейту и поднял её. Звучание оказалось таким сладостным и небесным, что сатир вызвал на состязание Аполлона с его кифарой. Музы рассудили спор, и, проиграв, Аполлон решил наказать Марсия: подвесил его на дерево и содрал с него кожу заживо.
Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы в последний раз были в Йеле. Дни в Греции сначала были переполнены событиями, а потом такими пустыми, что тянулись мучительно медленно. По крайней мере для меня. Для Лиама — вряд ли: у него-то получился полноценный отпуск.
Пока мы идём по саду кампуса, меня поражает, как здесь уже многолюдно. Учебный год только начался, но сессия близко, и, похоже, никто не намерен продлевать каникулы. Как всегда, братья Лайвли притягивают взгляды всех вокруг. Одни делают вид, что не замечают, другие таращатся откровенно. Я держу голову высоко и стараюсь игнорировать Лиама.
— …этот магнит я взял для бабушки, а для дедушки — зажигалку. Понятия не имею, что он с ней будет делать, но главное же внимание, верно? — Он роется в пакете с сувенирами. — А ещё я кое-что купил кассиру из маркета возле дома, Хавьеру. Он очень милый, мы с ним подружились, когда я случайно украл банан.
Боже, иногда я думаю: если бы я выбрала другой университет, ничего этого никогда бы не случилось. В первую очередь — я бы не встретила Лиама. И уж точно не вляпалась бы во всё, что связано с Лайвли. Может быть, если бы я пошла в Стэнфорд…
Стэнфорд — университет, где учились Арес, Посейдон, Зевс и Гера. Или, по крайней мере, где двое из них учились, прежде чем внедриться сюда. Это был мой второй вариант. В выпускной год в школе я подала заявки во множество колледжей. Меня приняли почти все, но самые престижные оказались именно Йель и Стэнфорд. Я выбрала Йель — с сомнениями. Решалась до последнего момента.
Забавно: выбери я тогда Стэнфорд — и наверняка застряла бы с другой частью семейки Лайвли. Как бы всё сложилось тогда?
Рвотный позыв Гермеса вырывает меня из мыслей. За перелёт его укачало изрядно, и даже сейчас он выглядит неважно. Лицо бледное, но хотя бы перестал обливать холодным потом. Он носит с собой пакеты и держит их так, будто это его спасение. Мы все благодарны.
Аполлон, как всегда, невозмутим — но держится как можно дальше от Гермеса.
Мы заходим через боковой вход, ведущий к коридору моего общежития.
— Мы проводим тебя, — говорит Хайдес, заметив моё недоумение. — А потом пойдём в свою комнату. Немного обходным путём.
— Ну, я не собираюсь, — отрезает Афина. Делает знак сестре. — Пошли. Я достаточно натерпелась от Хейвен Коэн за эти недели.
Гермес закатывает глаза и хлопает меня по плечу:
— Не переживай. Отряд защиты Хейвен не сдаётся. Забей на эту стерву.
Мы доходим до двери моей комнаты во главе с Лиамом, который всё болтает о сувенирах. Но вдруг он обрывается на полуслове.
— Что такое? — спрашивает Хайдес.
Мы следим за его взглядом. Дверь моей комнаты распахнута, и на пороге стоит Джек. Она скрестила руки на груди, её ногу бьёт нервный тик. Лицо всё то же — апатичное, бесстрастное, но я чувствую, как её раздирает беспокойство.
Как только она видит меня, облегчённо выдыхает. Никогда раньше не радовалась моему появлению. Что-то не так.
— Хейвен! — восклицает она, кидаясь ко мне. Хочет что-то сказать, но взгляд её тут же метнётся к троим братьям Яблока и Лиаму. — Где Ньют?
Острая боль пронзает грудь, и я не могу вдохнуть. Горло пересохло, ладони потеют. Я понятия не имею, как объяснить всё Джек: что труднее — сказать ей, что парень, в которого она влюблена, лежит в коме, или почему он вообще оказался в такой ситуации. Или то, что его тело до сих пор в Греции, на острове под названием «Олимп».
— Нам надо поговорить, — выдавливаю.
Она не дрогнет. Большим пальцем указывает за спину, вглубь комнаты:
— Да, надо. Но сначала иди посмотри.
У меня нехорошее предчувствие. Я двигаюсь почти на автомате, впервые в жизни без всякого любопытства. Комната осталась такой, какой мы её покинули больше недели назад: крохотный вход с диваном и телевизором на пару дюймов. Дверь в ванную закрыта. Зато дверь спальни, где мы с Джек живём, распахнута.
Не успеваю даже подойти, как изнутри выходит высокая широкоплечая фигура.
— Привет, Крошка.
Арес улыбается мне своей фирменной ухмылкой — с вызовом и желанием зацепить. Я застываю. Часть меня уже всё поняла, другая твердит: нет, этого не может быть.
— Что ты тут делаешь?
Он играет в дурачка:
— В смысле? Я учусь в Йеле.
— Опустим уже тот факт, что вы с братьями сами говорили, будто учитесь в Стэнфорде… Что ты забыл в моём общежитии? В моей комнате? В моей спальне вместе с Джек? — уточняю.
Он пожимает плечами. И, когда делает шаг, я вижу всё целиком. В руках у него две пары черных боксеров.
— Я твой новый сосед по комнате, — говорит как ни в чём не бывало. — Рада?
— Уеб… — рычит кто-то за моей спиной. Я успеваю вскинуть руки, чтобы остановить Хайдеса, который идёт на Ареса как разъярённый бык. Я перехватываю его сбоку и понимаю, что он держится только ради меня: если бы захотел, смёл бы меня с дороги.
— Расслабься, Хайдес, — парирует Арес, помахивая трусами. — Ванная закрывается на ключ. Не переживай, не увижу Хейвен голой. Зато я оставлю дверь открытой, когда буду принимать душ.
Голова начинает болеть.
— Ты не можешь жить здесь со мной.
— Ты никогда не будешь жить с ней, — сквозь зубы цедит Хайдес. — Разве что в гробу.
Арес смеётся в голос:
— Какая ревнивая Дива! Боишься, что соседство сделает так, что Хейвен влюбится в меня? Знаешь, а ты прав. Это несложно. Думаю, я уже неплохо продвинулся.
— Ты неплохо продвинулся к тому, чтобы заработать в морду, — огрызаюсь. — Клянусь, Арес, моё терпение на исходе. Убирайся. Не хочу ни подробностей, ни твоего бреда. Вон из моей комнаты. Джек — моя соседка.
Арес вешает трусы на ручку двери. Делает пару шагов вперёд, скрещивает руки на груди.
— Нет.
— Простите, но правила кампуса не позволяют студентам разного пола жить в одной комнате. Если только они не родственники, — вмешивается Аполлон с порога.
Он, Гермес и Лиам стоят и наблюдают. Но один лишь Аполлон выглядит серьёзно. Гермес и Лиам смотрят с явным удовольствием.
Арес кривится и машет рукой:
— А, да, мне помог Саркофаг. Одного звонка хватило, чтобы нас поселили вместе. Ему так важно разлучить Хейвен и Хайдеса, что он готов пойти навстречу даже мне.
Кронос. Когда говорили, что он влиятельный человек, я не думала, что настолько. Я считала, что речь о богатстве и состоянии. А оказалось — я недооценила. У него не только деньги, но и связи. И, думаю, администрация Йеля — только начало. Мне страшно представить, до чего ещё могут дотянуться его руки.
— Простите, кто вообще этот Саркофаг? И почему вы зовёте его «Арес»? Его зовут Перси, — вмешивается Джек из дальнего уголка.
Арес, похоже, замечает её впервые. Вздыхает.
— Верно. Джек, меня зовут не «Перси». Это была маскировка, чтобы следить за Хейвен и братьями Яблока. На самом деле моё имя — Арес. Как у бога войны и насилия, любителя провокаций и конфликтов. Доблестного воина, который ищет хаос и разрушение. — Он протягивает ей руку. — Приятно познакомиться… снова.
Джек смотрит на него и не двигается.
— Ты с ума сошёл?
Он опускает руку. На лице обида.
— Ты всегда была колкой и ворчливой. Никогда особо не нравилась мне, — признаётся он. — Впрочем, оставлю Хейвен неприятную обязанность всё тебе объяснить.
— С каких это пор ты избегаешь ситуации, где можно устроить драму? Странно, — комментирует Гермес.
О нет.
Глаза Ареса вспыхивают безумным огнём. Он указывает на Гермеса:
— Ты прав, Герми. Думаю, я сейчас рвану бомбу — и пойду разбирать чемоданы. У меня их четыре. Так что, пожалуйста, не задерживайтесь с ссорой.
— Гермес! — одновременно одёргивают его Хайдес и Аполлон.
Тот съёживается и пятится назад.
— Упс.
— Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? Почему меня выгоняют из моей комнаты? И о чём вообще несёт Перси? — Джек смотрит то на меня, то на остальных.
— Не называй меня так, — глаза Ареса сужаются. — Перси был жалким тряпкой.
— Спокойно, ты и под именем Ареса ничем не лучше, — парирует Хайдес.
Они обмениваются ледяными взглядами.
Джек ищет у меня поддержки. Я готова сказать ей: «Сядь, поговорим спокойно», — если бы только Арес не опередил меня:
— Ньют в коме. Точнее, на острове в Греции, который называется «Олимп». Он принадлежит Кроносу и Рее Лайвли, родителям Дивы, Герми и Рапунцель. — Он показывает на каждого по очереди, приговаривая прозвища так, будто мы не понимаем, кто есть кто.
У Джек отвисает челюсть.
— Что, прости? Это шутка? Не смешно.
Арес качает головой с абсолютно серьёзным видом. Потом обходит нас, аккуратно избегая стороны, где стоит Хайдес. Щипает меня за руку и подмигивает:
— Ладно. Я в кафетерий за шоколадным фраппе. В этот раз с жёлтой трубочкой, которая, по словам Лиама и Герми, должна делать вкуснее. Увидимся.
Он исчезает прежде, чем кто-то успевает его остановить. Честно говоря, никто и не пытался. Может, так и лучше.
— Хейвен? — голос Джек дрожит.
Я не знаю, с чего начать. Сама ещё не смирилась с тем, что Ньют в коме, а уж подобрать слова для неё тем более не могу.
Чей-то кашель заставляет меня вздрогнуть.
— Будет невежливо, если я тоже сбегаю за фраппе? — интересуется Гермес.
— Хейвен, — повторяет Джек, не обращая на него внимания. — Что значит, что Ньют в коме? И что Перси — это не Перси?
Скользкими от пота пальцами я ищу ладонь Хайдеса. Он мгновенно отвечает, сжимает мою руку крепко, вливая в меня ту силу, которой самой мне не хватает. И так, держась за него, я рассказываю Джек всё. Ничего не утаиваю: как мы встретились с Хайдесом, семейную ситуацию с Ньютом и деньги. Про лабиринт. Про сделку с Кроносом, про то, как я не смогла остановить Ньюта, про последствия моей слабости — физической и душевной. Заканчиваю тем, что врач там присматривает за ним и что его обучение в Йеле заморожено.
Джек, как обычно, не выражает эмоций лицом. Только кулаки сжимаются так сильно, что костяшки белеют и начинают дрожать.
— Как ты могла допустить, чтобы с Ньютом всё это произошло?
— Я не допустила, Джек, — отвечаю спокойно. — Я не успела…
— Как ты могла допустить, чтобы он оказался втянут в эти идиотские игры с Лайвли? — перебивает она. Голос становится всё громче. — То, что ты безрассудная и склонна к глупостям, давно ясно. Но могла хотя бы уберечь брата! Он всегда предупреждал тебя — вместе со мной и Лиамом — держаться подальше от Лайвли.
Я захлёбываюсь дыханием. Паника снова поднимается. Потому что Джек пробуждает во мне тот самый внутренний голос, который хочет свалить всю вину на меня.
— Это Кронос, а не я. И Ньют сам хотел войти в лабиринт. Я пыталась его остановить… Я бежала, Джек, бежала изо всех сил, но у меня началась паническая атака, и я рухнула.
— Ты должна была ползти! — кричит она. И все эмоции, которых я никогда у неё не видела, вырываются наружу. Только все они — чёрные. — На локтях и коленях — но добраться и остановить его! Он ни при чём!
Хайдес делает шаг вперёд, заслоняя меня собой.
— Успокойся, Джек, — холодно приказывает он. — Следи за словами.
В другой ситуации, может, это её и остановило бы. Но сейчас Джек в истерике — и я её не виню. Она переключается на Хайдеса, ещё яростнее:
— А иначе что? Ты поднимешь меня и закинешь в этот чёртов лабиринт? Вы играли с ними. С семьёй, которой нужны деньги, а у вас их так много, что вы можете устраивать эти больные развлечения. Вы отвратительны. Вас нужно сдать полиции. Посадить и оставить там до конца ваших дней!
Я никогда не видела Джек в таком состоянии. Никогда. И теперь жалею все те разы, когда хотела, чтобы она хоть раз открыто показала свои чувства.
Я снова тону в чувстве вины. Оно выталкивает наружу самые худшие воспоминания о Ньюте, заслоняя нейтральные, которые я пыталась удержать. Я снова в том коридоре, бегу от зала, где Кронос играл на скрипке, к лабиринту. Ноги подкашиваются, горло горит, дыхание рвётся, голос исчезает. Я снова вижу брата — того, с кем выросла, — ускользающего в лабиринт. Вижу, как он выходит оттуда и падает. И слышу вокруг голоса: «Хорошо, что это была не ты». И улыбку Кроноса. Хищную, садистскую. Всё в бесконечном повторе.
— Джек…
Она поднимает руку. Лицо, обычно безупречно спокойное, искажено слезами.
— Может, и к лучшему, что Перси… то есть Арес вмешался. Я не хочу жить с тобой в одной комнате. Не хочу делить с тобой ничего, Хейвен. Даже воздух.
Я пытаюсь шагнуть к ней, глаза горят, глупо надеюсь взять её за руку и ещё раз попросить прощения. Но она резко отшатывается, хватает свои вещи и убегает. Гермес и Аполлон поспешно отходят в стороны, освобождая ей путь — и, наверное, опасаясь, что она сорвётся на них.
Лиам единственный окликает её, размахивая своим проклятым пакетом с подарками:
— Джек, подожди! Я привёз тебе сувенир с Санторини!
Хайдес раздражённо рычит.
Я выпускаю его руку и начинаю двигаться сама. Стены комнаты будто сжимаются. Не от клаустрофобии — от воспоминаний. Месяцы, проведённые с Джек, подглядывая, как она готовится к встрече с Ньютом. И теперь — месяцы рядом с Аресом. А Джек больше не моя подруга. Ещё один человек, который считает меня виновной в коме брата.
Боже, я бы отдала свою жизнь за его. Правда бы отдала. Но никто этого не понимает.
— Хейвен?
Не слушая, кто зовёт, я запираюсь в ванной. Подбегаю к раковине, включаю ледяную воду, набираю её в ладони и плескаю на лицо. Этого мало. Сердце всё ещё бешено колотится, грудь тяжёлая.
— Хейвен, — снова зовёт Хайдес за дверью. — Можно?
Я не могу говорить. Если бы могла, сказала бы «нет».
— Хейвен? Пожалуйста. Если тебе плохо, ты не должна оставаться одна, — продолжает он, всё более настойчиво. Стучит в стену ладонью. — Не заставляй меня волноваться.
Собрав остаток сил, я хриплю:
— Я сейчас… выйду.
Мне и не нужно звучать убедительно. Даже для собственных ушей — не звучит. Хайдес ещё что-то говорит, но я уже не различаю слова. Звук идёт глухо, и тошнота накрывает с головой, так что я бросаюсь в одну из кабинок и запираюсь. Опускаюсь на колени перед унитазом, поднимаю крышку. Жду, когда первый спазм дойдёт до конца.
В этот момент слышу, как открывается дверь. Краем глаза, оглянувшись через плечо, вижу ботинки Хайдеса: он останавливается у дверцы моей кабинки.
По линии роста волос на лбу выступают бисеринки пота. В животе — пусто, почти ничего. Если продержусь, может, и не вывернет. Ненавижу блевать.
Хайдес опускается на пол с той стороны. В щель под дверью видны его ладонь на холодной плитке и подошвы.
— Что ты делаешь? Тебе нельзя в женский туалет.
— Тебе плохо. Отсюда меня можешь выгнать только ты, — произносит уверенно. — Остальные пускай только попробуют.
С губ срывается слабая улыбка. Хайдес подкатывает ко мне бутылочку воды. Я останавливаю её ладонью и лишь теперь понимаю, как пересохло горло. Делаю крошечный глоток — боюсь спровоцировать новый приступ.
Когда понимаю, что накатывает уже не так сильно, оседаю на пол, рядом с Хайдесом — всё ещё разделённые дверцей кабинки.
Его рука тянется ко мне. Лежит ладонью вверх.
— Когда захочешь — она здесь, — шепчет. — И когда будешь готова выйти — я буду здесь.
Откидываю голову назад, ударяюсь затылком о перегородку. Закрываю глаза, стараюсь дышать глубже. С каждой секундой больнее — и всё же спокойствие понемногу возвращается.
— Джек — просто человек, которому больно, — говорит спустя паузу тихо, будто боится меня раздражить. — И когда людям больно, они говорят вещи, которых не думают. Фильтров уже нет.
— Джек именно это и думает.
— Не верю, Хейвен, — отвечает он. Пальцы его руки едва шевелятся, нащупывая мои. — А если и так — тогда она правда дура.
У меня вырывается печальный смешок. Снова стучу затылком.
— И перестань биться головой о стенку, — одёргивает.
В ответ стукаю ещё раз. Хайдес вздыхает.
— Это человеческая природа, Хейвен, — бормочет. — Мы не умеем рационально проживать некоторые вещи. Нужно время, чтобы их понять. Увидишь — поймёт.
Медленно подвигаю к его ладони свою. Касаюсь кончиком указательного, обводя линии на его коже.
— Я её понимаю, — говорю наконец. — Понимаю, почему она свалила вину на меня и почему сорвалась.
— А однажды она поймёт тебя. А пока будь чуть эгоистичнее и подумай о себе — как ты сама себя чувствуешь, — он делает паузу. — Можешь сделать это ради меня, Хейвен? Позаботиться о себе? Я стараюсь, правда, но лучше нас самих о нас никто не позаботится.
Глотаю с трудом. Потом киваю — и только спустя миг вспоминаю, что он не видит.
— Да, — добавляю вслух.
— Отлично, — откликается. — Теперь сможешь выйти ко мне, Persefóni mou? Я хочу тебя поцеловать.
Улыбка сама расправляет мне губы. Я выпускаю его руку, но едва успеваю подняться, как дверь туалета распахивается, и раздаётся топот.
— Прибыло подкрепление группа поддержки Хейвен! — радостно объявляет Гермес. Поразительно: как бы ни было дерьмово вокруг, у него всегда солнечный настрой. Ну да, не у него брат в коме.
— Я тоже здесь, — доносится голос Лиама. — Как ты, Хейвен?
Хайдес уже на ногах.
— Вы что творите? Вам сюда нельзя.
— Тебе тоже, если на то пошло, — напоминает Гермес. В щели видны носки его ботинок. — И какая у тебя отмазка?
— Я её парень.
Тишина. Не потому, что это весомая причина, а потому что он никогда ещё так прямо этого не говорил — вслух, перед всеми. Да он и мне этого не говорил. Мы об этом не договаривались. Хоть ведём себя как пара. Я прикусываю губу — и меня накрывает давняя, почти забытая волна: счастье.
— Ну, — отзывается Герм наконец, — а я её лучший друг. Значит, я могу.
— В общем… — Лиам не выглядит обиженным. После всех отказов Афины у него иммунитет. — Можно мы уже уйдём? Мне не по себе в женском. У меня травма, связанная с дамскими туалетами.
— Ладно, — уступает Хайдес, возможно, просто чтобы тот заткнулся.
— Раз уж настаиваете — расскажу, — продолжает Лиам.
— Никто не наста… — пытается Хайдес, но поздно.
— Два года назад я по ошибке зашёл в женский туалет в McDonald’s рядом с домом. Там оказалась русская тётка размером с шкаф и с ледяными глазами. Она начала лупить меня сумкой и орать, что я извращенец и маньяк. Потом выволокла меня оттуда, как мешок мусора, — печально всхлипывает он.
Долгая пауза.
Её снова прерывает Лиам:
— Теперь хожу в Burger King.
Никто не издаёт ни звука. И нечего сказать. С Лиамом так всегда: он превосходит ожидания и оставляет тебя в ступоре. Я срываюсь на смех — впервые за долгое время. Гермес тут же подхватывает. Кажется, даже Аполлон тихо усмехается — по-своему, сдержанно. Про Хайдеса не уверена: вероятно, он еле заметно улыбается, сохраняя вид брюзги.
Кто-то стучит в дверь:
— Маленький рай, выходи.
Щёлкаю замком и, с бутылкой в руке, оказываюсь перед легендарной группой поддержки Хейвен. Я ещё не успеваю ничего сказать, как оказываюсь в объятиях Гермеса. Он смешно прижимает меня к себе — то ли чтобы меня рассмешить снова, то ли просто потому, что он такой. Хайдес за его спиной закатывает глаза, но предательская тень улыбки его выдаёт.
— Значит, я тоже теперь в команде? — надеется Лиам.
Аполлон хлопает его по плечу, повеселев. Его зелёные глаза встречаются с моими на пару секунд; я изо всех сил стараюсь выглядеть спокойнее. Я его не простила, но у нас такая реальность: либо научиться жить с этим и параллельно искать выход, либо дать этому сожрать меня и лишить здравого смысла.
— Лиам Бейкер, — торжественно произношу, — объявляю тебя полноправным членом группы поддержки Хейвен.
Лицо его светится.
— Обалденно! И что делаем? Идём бить Джек?
У Аполлона срывается низкий, хрипловатый смех:
— Хочешь сказать, ты бы её побил?
— Нет, я рассчитывал, что это сделаете ты и Хайдес, а мы с Гермесом посмотрим.
Хайдес уже рядом, обнимает меня за талию. Его подбородок ложится мне на макушку. Я обнимаю его в ответ — короткая передышка. В женском туалете Йеля.
Как будто читая мысли, Гермес направляется к двери:
— Нам правда пора. Постоим на страже снаружи, пока вы… ну… — серьёзно уточняет он. — По-быстрому?
Хайдес фыркает:
— Вон. Живо.
Аполлон утаскивает и Лиама, и Гермеса наружу. Прежде чем переступить порог, Герм роется в кармане и вытаскивает яркий пакетик. Швыряет нам. Презерватив попадает Хайдесу прямо в лоб — тот даже не моргает.
Я смотрю на лежащую у ног «добычу», не решаясь поднимать. Через мгновение мы снова одни, и плотная тишина, как вата. Единственный звук — ладонь Хайдеса, скользящая по моей коже.
Я встаю на цыпочки, тянусь к его губам и обвиваю шею. Провожу ногтями у линии роста волос.
— Спасибо за то, как ты был со мной. Шаг за шагом ты зарабатываешь моё прощение.
Он прижимает меня крепче, сливая наши тела. От жара его груди у меня пылают щёки.
— Уходим отсюда, пока меня не выгнали из Йеля за непристойности в женском туалете.
Мне хочется напомнить ему про дерево в саду, планетарий и библиотеку, но я передумываю.
Я всё ещё улыбаюсь, когда мы выходим в коридор. Как и обещали, Гермес и остальные сторожат у двери — хотя в этом и не было нужды. По дороге в кафетерий — наше любимое место в здании, второе после планетария для меня и Хайдеса — Лиам останавливает уборщика Джона, чтобы вручить ему сувенир с Санторини. Никто не спрашивает — все привыкли к его странностям и не горят желанием слушать новые.
Коридоры уже пустеют — время ужина.
В нескольких шагах от дверей кафетерия замечаем Афину и Афродиту. Лиам уже готов ляпнуть что-нибудь не к месту. Афина опережает его — лицо мрачное и злое:
— Не сейчас. Не время.
— И в чём теперь проблема? — взрывается Хайдес.
— Зайдёте — узнаете, — отвечает Афродита. Даже она, обычно мягкая и приветливая, стоит, скрестив руки, чуть согнувшись, раздражённая.
Захожу первой. Сначала ничего не понимаю. Людей — тьма: не на чем остановиться взглядом. Каждый стол занят. Некоторые — сверх нормы, с лишними табуретками и табличками.
Глаза сами летят к центральному столу — тому, где всегда сидят Лайвли. Он занят, но другими Лайвли. Арес, Зевс, Гера и Посейдон.
Арес тянет свой фраппе. Как будто у него суперспособности, его взгляд сразу находит мой. Он дьявольски ухмыляется.