Возвращение
Когда из Хаоса возникла Гея, Земля, вдруг всему был придан порядок.
Вещи обрели форму, определённость, размер и направление.
Хайдес и я идём молча, рядом друг с другом. Мы не разговариваем не потому, что нечего сказать, а потому что, наоборот, слишком много всего нужно обсудить, и невозможно выбрать, с чего начать. В голове у меня как минимум миллиард вопросов, и я не уверена, что Хайдес готов на них отвечать.
Наши руки едва касаются. На нём до сих пор строгий костюм, а я всё ещё в спортивной форме, из которой мечтаю выскользнуть как можно скорее.
За нами следуют Гермес, Афродита, Афина и Аполлон. Они тоже молчат, направляясь каждый в свою комнату. Как и в тот первый раз, когда я оказалась здесь, братья один за другим исчезают за дверями, в порядке, за которым я не слежу. И, пока я думаю о том, что моя комната в самом конце коридора, напротив Хайдеса, мозг подбрасывает куда более тревожную мысль.
Кронос и Рея сами решили, где мне жить. И не верю, что это случайность, что мне не отвели гостевую комнату. Ни сейчас, ни в прошлый раз, на Зимнем балу. Они специально поселили меня вместе со своими детьми, словно я уже часть их семьи. Я думала, это жест вежливости, чтобы расположить меня и дать почувствовать себя желанной; а Кронос, оказывается, уже тогда подбирал для меня яблоко и новое имя — Артемида. Сумасшедший.
Когда я переступаю порог своей комнаты, Хайдес не остаётся снаружи. Он захлопывает за собой дверь и опирается на неё спиной, не сводя с меня серых глаз.
Я оглядываюсь вокруг. Колеблюсь между тем, чтобы запереться в душевой кабине или рухнуть на кровать. Вздыхаю — и Хайдес тут же делает шаг вперёд.
— Что такое? — тревожно спрашивает он.
— Я устала.
Он чуть медлит, потом уголок его губ поднимается в ироничной усмешке.
— Зато сегодня тебя хотя бы не били.
Я не успеваю возмутиться его сарказмом, потому что что-то жёлтое, слишком яркое на фоне нейтральной мебели, привлекает внимание. На прикроватной тумбе, аккуратно, будто специально выставленная напоказ, лежит конверт.
Я подхожу, беру его, сомневаясь и пугаясь одновременно. Адресат — мой отец. Разрываю и вытаскиваю пачку белых листов. В них — подробный список всех долгов моей семьи, а ещё письмо из банка, датированное двумя неделями ранее. В нём предупреждение: если отец не выплатит хотя бы половину, нас лишат квартиры, где он сейчас живёт один, пока мы с братом в Йеле. Срок платежа — середина февраля будущего года. Чуть меньше двух месяцев.
Хайдес стоит за моей спиной и читает вместе со мной. Я кладу письмо туда же, откуда взяла, и прохожу в центр комнаты. Опускаю голову и оседаю на пол, между двуспальной кроватью и шкафом.
— Хейвен… — зовёт Хайдес. Я слышу его шаги позади, и через пару мгновений он нависает надо мной. — Встань, пойдём со мной.
Я не двигаюсь.
Он опускается на колено слева и лёгким касанием подушечек пальцев трогает моё открытое плечо. В нос ударяет его запах. И этих мелочей хватает, чтобы по спине побежали мурашки.
Кончики его пальцев скользят к основанию моей шеи, поднимаются к волосам. Он стягивает резинку, и локоны медным водопадом падают мне на спину. Я не понимаю, зачем он это сделал, пока он не начинает гладить их медленно, нежно.
— Я знаю, что всё дерьмово, — шепчет он у самого уха. Он ближе, чем я думала. — Но день и так был слишком тяжёлым. Давай подумаем об этом завтра? Я хотя бы попробую закончить сегодняшний по-другому.
— Как я могу отложить это на завтра? — срываюсь я. — Мой отец останется без дома. Я останусь без дома. Я и мой брат. И единственный выход — подчиниться твоему психованному отцу. Без обид.
Он кривится.
— Никаких обид. — Его пальцы продолжают перебирать мои пряди. — Хейвен, ты правда думаешь, я позволю, чтобы с тобой такое случилось? Не только я. Думаешь, Гермес и Аполлон это допустят?
— Я…
Он другой рукой берёт меня за лицо и разворачивает, чтобы я смотрела ему прямо в глаза.
— Гермес к тебе привязан. Аполлон тоже. Более того, у Аполлона явная влюблённость, из-за которой он регулярно рискует получить от меня в морду. Ты часть нас всех. Но не в том больном смысле, какой вкладывает наш отец. — Его большой палец скользит по моей щеке. — Я не скажу тебе банальность «не бойся», потому что страх — естественен и неконтролируем. Но я скажу, что буду защищать тебя, как самую важную часть себя.
Мы смотрим друг на друга долго. И мне становится стыдно, ведь думать я должна только о семье. Но всё, чего я хочу, — чтобы Хайдес поцеловал меня и унёс в постель, заставив забыть обо всём. Хоть на час. На десять минут хватило бы.
Я не могу оторвать взгляда от его губ — приоткрытых, зовущих. Его пальцы касаются моих губ, поглаживают нижнюю губу. Его кадык двигается.
— Можно я заберу тебя? — спрашивает он.
Я киваю.
Хайдес обхватывает меня: руку заводит под колени, другой охватывает талию. Поднимает так легко, будто я невесома, и прижимает к груди, прижимаясь губами к моим волосам. И, пока он несёт меня к ванной, я слышу его бормотание:
— «Óla tha páne kalá, Persefóni mou». («Всё будет хорошо, моя Персефона» — по-гречески.)
Мне не нужно спрашивать перевод. Это слова утешения. Произнесённые с такой нежностью, что я закрываю глаза и вцепляюсь в него, жадно ловя то утешение, которое он может дать.
Хайдес усаживает меня на край раковины. Сначала снимает кеды, потом носки; я поднимаю руки, чтобы он стянул обтягивающий топ. Он отводит взгляд от груди и просовывает руки под резинку леггинсов. Я приподнимаюсь, помогая, и остаюсь в одних трусиках — с Хайдесом Лайвли, стоящим между моими ногами.
Когда я пытаюсь стянуть его одежду, его ладони резко охватывают мои запястья.
— Ничего не будет, Хейвен. Не сегодня, — твёрдо заявляет он. — Ты потрясена. Всё, чего я хочу, — это искупать тебя, уложить и лечь рядом. Хорошо?
— Хорошо.
Он отходит, включает воду в душе, потом начинает раздеваться сам. Минуты не проходит — и он уже полностью обнажён. Красивее, чем когда-либо: с блёстками, блуждающими по щекам, и прядями, падающими на лоб. Он протягивает мне руку, помогая соскользнуть с раковины.
Хайдес снова опускается на колено и стягивает с меня последнее, что оставалось. Его дыхание горячо касается кожи, пальцы скользят по моим ногам, пока он спускает трусики вниз. Перед тем как подняться, он оставляет целомудренный поцелуй на бедре.
Он переплетает свои пальцы с моими и ведёт к душевой кабине. Легко касается воды и кивает — можно заходить, она уже тёплая.
Палец упирается мне в подбородок и приподнимает лицо. Хайдес смотрит на меня тревожнее, чем когда-либо.
— Ты меня разрушаешь, Хейвен, — признаётся он. — Меня разрушает видеть тебя такой.
Я пытаюсь выдавить улыбку, но его это не убеждает.
Со вздохом он берёт флакон геля для душа, выдавливает щедрую порцию на ладонь. Жестом просит меня повернуться спиной — и начинает намыливать. Но в его прикосновениях нет спокойствия: они спешат дальше. Его руки обнимают меня, и лёгким движением он прижимает меня к своему животу, ладони скользят спереди. Он растирает живот и бока, поднимаясь по всему моему торсу.
Он целует кончик плеча и выдыхает на мою мокрую кожу. Руки опускаются ниже, к лобку. Я замираю, задержав дыхание. Хайдес это чувствует и приникает губами к моему уху:
— Дыши. Позволь мне позаботиться о тебе.
Я поворачиваю голову, ищу его взгляд. Ищу его губы. Встаю на носки, тянусь. Но за несколько сантиметров до желанной цели голову вновь забивают мысли, которые я будто оставила за порогом. Когда я выйду из душа, на тумбочке всё ещё будет лежать жёлтый конверт с письмом. Когда я выйду из душа, это всё ещё будет моя комната в Афинах, на острове, который Кронос и Рея Лайвли зовут «Олимпом».
Что-то меняется у меня на лице. Лоб Хайдеса морщится; он резко разворачивает меня лицом к себе.
— Эй, эй, эй, — шепчет, притягивая к себе. Я утыкаюсь лицом ему в грудь и сдаюсь — меня прорывает.
Я не знаю, сколько это длится. Знаю лишь, что слёзы бегут быстро, вперемешку с водой из душа. Знаю лишь, что Хайдес не ослабляет объятий ни на миг и ничем не даёт понять, что устал от того, сколько во мне слёз.
— И с этим справимся, моя Персефона, — говорит он. — Ты не повторишь нашу участь, ладно? Я увезу тебя отсюда.
И именно эта уверенность показывает мне, в чём на самом деле главная проблема. Осознание нужного выбора вспыхивает мыслью, которая буквально перелетает от меня к Хайдесу — и он отшатывается, словно я дала ему пощёчину.
— Хейвен, — он произносит моё имя с колебанием. — Ты ведь не думаешь решить всё, согласившись работать на моего отца?
Я молчу. Опускаю глаза и смотрю на воду у ног, полную мыльной пены.
— Хейвен, — повторяет он, уже на взводе, на грани взрыва. — Скажи, что ты не рассматривала этот вариант. Пожалуйста. Скажи, что ты не сошла с ума.
Я дёргаю плечами.
— А какой у меня ещё выбор?
Он раскрывает рот, глядит на меня так, будто я предала его худшим образом.
— Хейвен… — Он останавливается, глубоко вдыхает. Проводит ладонями по мокрым волосам, откидывает их назад, обнажая лицо с гармоничными линиями — и шрам, искривлённый гневом. — Давай так: сейчас ты вытираешься, забираешься под одеяло и переспишь с этой мыслью. А завтра утром, когда мы вернёмся к разговору, ты дашь разумный, взвешенный ответ.
Я уже открываю рот, чтобы возразить.
— И этот ответ будет: «Нет, Хайдес, я не собираюсь принимать предложение твоего отца, я не настолько безумна».
Он не даёт мне вставить ни слова. Быстро выходит из душа и оставляет меня там, как дурочку. Злость взмывает во мне, тяжёлыми волнами застилая глаза и выключая думание. Я распахиваю створки и шагаю следом. На нём уже халат, он завязывает пояс.
— Ты не представляешь, через что я прошла. Не смей говорить мне, что делать!
Он смотрит невозмутимо.
— А ты не представляешь, через что прошёл я из-за моего отца. Я не говорю тебе, что делать, я говорю, как лучше. Становиться одной из нас — неправильно с любой стороны.
— У меня нет другого способа достать эти деньги, — выпаливаю я.
Взгляд Хайдеса скользит по мне с головы до ног, и на лице вспыхивает лукавая улыбка.
— Ты осознаёшь, что орёшь на меня — голая и мокрая?
Я скрещиваю руки на груди.
— Хочешь сказать, тебя это смущает?
Он приподнимает бровь.
— Ни капли. Наоборот, убери руки.
Я закатываю глаза и подхожу к нему. Хватаю второй халат, висящий на крючке, и накидываю, чувствуя, как его взгляд всё ещё скользит по моему телу.
— Я приму то решение, которое считаю лучшим, — добавляю наконец. — Я не могу бросить отца на улице.
Мы не в сказке. Есть долг — на миллионы. И, конечно, сила нашей любви его не погасит. Он может быть рядом и обещать защищать меня, но где он возьмёт такую сумму? Для их семьи это крохи. Но он не может украсть их и отдать мне — стало бы только хуже. Что остаётся? Играть в их залах, на их Олимпе, и надеяться выиграть?
— Хейвен…
— Я приму решение сама, — повторяю громче, таким резким тоном, что он обрывает любые дальнейшие попытки возразить.
Он сжимает челюсть и кивает.
— Ладно. Делай, как тебе, блядь, угодно.
— Отлично, — отвечаю просто чтобы последнее слово осталось за мной, и выхожу из ванной. Отгибаю покрывало и забираюсь в постель, укрываясь до самой шеи. Мне всё равно, что намочу простыни и наволочки. Мне нужно закрыть глаза и держать их закрытыми как можно дольше.
Дверь громко хлопает — намёк, что он вышел. Я знаю: как нам однажды сказали, он — Дива номер один, а я — Дива номер два. Я бы поступила так же.
Я жду, что он всё равно ляжет рядом, но его шаги удаляются, исчезают за дверью и эхом уходят по коридору. Я с трудом сглатываю, принимая факт: он ушёл. И я его понимаю. На его месте я тоже разозлилась бы.
Я проглатываю слёзы и сжимаю чистую простыню в кулаках. Единственный плюс — я вымотана, ноги подрагивают, и голова уже тянет в сон. Если я усну, проблемы хотя бы на время перестанут существовать.
И Морфей действительно приходит через несколько минут. Я чувствую, как меня обнимают — подводят затылок к голой тёплой груди, несмотря на то что мои волосы всё ещё мокрые и холодные.
Но это не Морфей. Знакомый запах Хайдеса касается носа и заставляет улыбнуться.
— Ты вернулся, — шепчу, одной ногой уже в мире снов.
Его руки сжимаются крепче, будто я могу ускользнуть.
— Когда любишь — не уходишь. Даже когда человек ошибается.