Дополняющие
«Стóрге» — это семейная любовь: между родителями и детьми или между братьями и сёстрами. Она выражает привязанность и заботу внутри семьи.
Передо мной открывается самая красивая столовая, какую я когда-либо видела. Хотя, возможно, я не лучший эксперт: я знаю только маленький столик на четыре персоны в квартире отца и кафетерий Йеля.
Я невольно задерживаю дыхание. Хайдес и Гермес — справа и слева от меня — замечают это и переглядываются с усмешками.
Первое, что бросается в глаза, — стол в центре прямоугольного зала. Десять мест с каждой стороны и два — во главе. Накрыт кремово-красной скатертью, сервирован серебром, которое, кажется, стоит дороже моей годовой учёбы. С потолка свисает хрустальная люстра. Сам потолок расписан, как в бальном зале, где я была всего пару недель назад. Но здесь нет сцен из греческой мифологии. Здесь история сотворения мира.
— Есть те, кто верит, что мир появился после Большого взрыва, — прерывает тишину мужской голос: бархатный, но с тёмной нотой. Кронос входит с противоположной стороны и останавливается перед своим местом во главе стола. — А есть те, кто верит, что это дело рук Бога, с его знаменитыми семью днями всемогущества.
Я делаю шаг вперёд, подбородок высоко.
— А есть те, кто верят, что вначале был Хаос. Универсальная мешанина материи. Не просто беспорядок, а божество, способное порождать. Это и есть космогония.
Кронос вскидывает бровь. Похоже, приятно удивлён. За его спиной появляется Рея — холодная и величественная.
— А я верю в версию про Бога, — влезает Лиам у меня за спиной.
Кронос бросает на него короткий взгляд и снова сосредотачивается на мне. Поднимает палец вверх, приглашая смотреть на росписи. Я подчиняюсь — скорее из любопытства, чем из почтения.
— Из Хаоса возникло, раньше всех, Судьба — рок, чьи решения были неотвратимы. Она могла быть благосклонной, но и беспощадной. Первый судья мира. — Вот она, в дальнем углу. — Потом явился Эреб, бездонная Тьма. Ночь, которая, как ни была мрачна, приносила отдых и советы. Мойры, служительницы судьбы. Затем — Раздор и Старость.
На фреске раскрывается небесно-голубое небо.
Стучат каблуки Реи Лайвли. Она садится за стол, задрав подбородок, следя за рассказом.
— Позже появились более мирные божества. Согласие, Любовь, День, Уран — Небо, и Гея — Земля. По воле Любви они перестали быть частью Хаоса и стали отдельными сущностями. — Она улыбается. — Так начало формироваться Порядок.
Кронос кладёт руки на спинку кресла, больше похожего на трон.
— Первым богом, воцарившимся в мире, вышедшем из Хаоса, был Уран. Он соединился с Геей и породил множество детей: Титанов и циклопов. Но он сам их боялся и сразу после рождения заточил в Тартар. Гея, разгневанная, убедила Титанов восстать и свергнуть отца. Она вручила младшему, Кроносу, серп, которым он оскопил Урана, — повествует он.
Я смотрю на изображение Кроноса. Не похоже на мужчину передо мной — на картине он выглядит добрее.
— Но Кронос тоже боялся своих детей, — замечаю.
— Верно, — подхватывает Лиам, уткнувшийся в телефон. — Википедия пишет, что он их пожирал. Странный тип, да? — Но, подняв голову и встретив взгляд Зевса, он мгновенно глотает слюну, гасит экран и прячет мобильный.
— После свержения отца Кронос женился на Рее. Её называли Великой Матерью, и у них было много детей, — продолжает Рея.
Кронос барабанит пальцами по креслу и в упор смотрит на меня янтарными глазами. Даже с такого расстояния его взгляд невыносимо тяжёл.
— Оракул предсказал, что Кронос будет свергнут одним из своих детей. Поэтому он решил проглатывать их при рождении. «Хронос» — время — метафора того, как время пожирает всё созданное. Не правда ли, прекрасный образ, Артемида?
Я уже открываю рот, чтобы поправить его и сказать, что меня зовут не так, но вмешивается Зевс:
— Но Зевс победил его. И стал царём богов.
Кроносу эта ремарка явно не по вкусу. Он хмурится и отодвигает кресло.
— Сядем за стол. Нас ждёт чудесный ужин.
Тишина. Гера, Посейдон и Зевс занимают левую сторону, остальные идут направо. Я останавливаюсь у первого попавшегося места, и стул рядом движется синхронно с моим.
Арес нависает надо мной с хищной усмешкой.
— Не возражаешь, если сяду рядом?
— Возражаю.
— Врёшь, — укоряет он.
За его спиной возникает Хайдес. Арес ощущает его присутствие, но не отступает. Улыбка только шире.
— Ступай к братьям, пока я не подвесил тебя к люстре, — рявкает Хайдес.
Арес не двигается. Но краем глаза он ловит взгляд брата Зевса, который молча его осуждает. Тогда Арес указывает на стул возле него.
Аполлон и Гермес вместе с Хайдесом окружают Ареса.
— На другую сторону, — повторяет Аполлон.
— А то что? Пристегнёшь меня своей шевелюрой, Джаред Лето?
Я устала от этого цирка. И от Ареса особенно. Да и есть хочется.
— Арес, — окликаю я. — Уходи.
Почему-то меня он слушает. Двух слов хватает, чтобы он поднял руки в притворной капитуляции и обошёл стол. Сел рядом с Зевсом — всё с тем же самодовольным видом.
Я оказываюсь между Хайдесом и Аполлоном.
И только теперь замечаю деталь, ускользнувшую до этого момента. Они разделены цветом. Те, кто рядом со мной, предпочитают тёмно-синий. Афина и Афродита — в платьях этого оттенка. Гермес, Аполлон и Хайдес — в строгих костюмах. Только у Хайдеса вместо рубашки — открытый торс под пиджаком. В нагрудном кармане — синий платок. Даже Кронос и Рея в синих тонах.
А напротив — красный. Расстёгнутая рубашка Ареса, цветок в петлице Зевса, пиджак Посейдона, облегающее платье Геры.
Два месяца назад я сочла бы это паранойей. Сейчас уверена — случайностью тут и не пахнет. Особенно если учесть, что на мне простое белое платье.
— Кстати, ты забыл рубашку, — вмешивается Арес, обращаясь к Хайдесу. — Я бы проверял дважды, прежде чем выходить из комнаты.
Хайдес даже не моргает. У него в бокале уже красное вино, он делает глоток.
— А если бы я был тобой, я бы встал из-за стола и со всей силы треснулся головой о стену.
— Я лучше трахнусь с твоей…
Всё происходит молниеносно. Я вижу это только потому, что не свожу глаз с Хайдеса: его рука хватается за нож и запускает его в сторону Ареса. Он и не собирался попасть — я понимаю сразу. Лезвие просвистывает у самого лица Ареса и вонзается в стену за его спиной.
— Хайдес! — рявкает Кронос.
Арес облизывает губы и выпрямляется.
— Плохой прицел. Давай ещё раз, но целься в меня. Иначе возьму нож сам.
Хайдес вскакивает. Аполлон тут же хватает его за руку и усаживает обратно.
Но конфликт далёк от завершения: новый нож вонзается в стол между ними, с такой силой, что дерево трескается. Афина всё ещё держит руку в воздухе.
— Ещё раз, и следующий полетит вам в лоб. Жалкие сцены из-за какой-то девчонки. Вы отвратительны.
Кронос цокает языком. И тут, со второго входа, появляются трое официантов с подносами.
— Афина, так не говорят о сестре, — замечает он.
— Сестре?! — я не выдерживаю. — Я не твоя дочь. И меня зовут не Артемида. Ты пугающий. — Делаю паузу. — И зачем у вас висит моя фотография?
Посейдон хрюкает от смеха. Арес подхватывает:
— Неплохо, Хейвен. Я бы добавил ещё…
— Заткнись! — взрываюсь я.
— Я обожаю девушек, которые приказывают мне заткнуться, — шепчет он.
Аполлон рывком забирает у Хайдеса все приборы со стола.
Мы замолкаем. Еда уже на столе, но никто не притрагивается. Кроме Гермеса, Лиама и Посейдона — они бодро передают друг другу тарелку с рёбрышками и ярким салатом.
Кронос опирается локтями о стол и складывает руки, подперев ими голову.
— Хочешь сыграть в игру, Хейвен? Очень быструю. Я покажу тебе фото, а ты скажешь, кто на нём. Согласна?
— Кронос, — голос Реи звучит как предупреждение. И, если возможно, разжигает моё любопытство ещё сильнее.
Кронос на мгновение прячет руку под стол. Потом достаёт лист бумаги. Я невольно думаю — не тот ли самый, что был у него на ринге во время боя.
— Ну? Хочешь играть?
— Что я выиграю? — уточняю. Под столом чья-то ладонь ложится мне на бедро, и я сразу узнаю этот прикосновение. Хайдес.
Кронос Лайвли размахивает фотографией, но я успеваю уловить лишь размытые пятна цветов и форм. Ничего конкретного. И всё же желание вскочить и вырвать её у него из рук становится почти невыносимым.
— Увы, Хейвен, в этой игре ты в любом случае проиграешь. Даже когда выиграешь. Особенно когда выиграешь. Готова рискнуть?
— Будь точнее, — приказываю я.
Он выгибает обе брови. Не понимаю, раздражил ли его мой тон или, наоборот, развеселил.
— Скажем так: твоя победа будет и моей победой. Потому что, если угадаешь, всё для тебя изменится. Любовь чистая и прозрачная, какой ты её считала, окажется запятнана навсегда.
Господи, почему в этой семье всё превращают в загадки? Каждое слово — как головоломка с миллионом решений.
— Хейвен, если выиграешь, я уверен: ты примешь моё предложение. Вот почему ты проиграешь, — будто читая мои мысли, подытоживает Кронос. Его слова гремят у меня в голове всё громче, с каждым повторением — словно обратное эхо.
— Этого не может быть. Я не верю, — отрезаю я.
Кронос разводит руками. Фотография остаётся лежать на столе.
— Кидай кости — и узнаем.
Я прикусываю губу. Хайдес сильнее сжимает мою ногу. Справа зелёные глаза — Аполлон следит за мной. Кажется, он даже произносит моё имя, но я не слышу — всё внимание приковано к Кроносу.
— Хватит, — взрывается Арес, вскакивая. Стул падает с грохотом. — Она не станет твоей «дочерью», больной ублюдок.
— Это решит Хейвен. Сядь, Арес, и закрой рот, — спокойно обрывает его Рея. Она продолжает есть, изящно отправляя в рот крошечные кусочки.
Мой взгляд мечется от Кроноса к фотографии. Остальные тоже смотрят то на меня, то на неё — всем интересно, что я выберу. Впервые в жизни я боюсь игры. Потому что где-то внутри верю: он прав. И я действительно могу узнать нечто ужасное.
— Эй?.. — подаёт голос Лиам, робко, как будто просит разрешения. — Можно задать вопрос, который меня мучает?
— Нет! — синхронно отвечают Хайдес и Арес.
Но Кронос жестом велит продолжать. Лиам откашливается, глаза прикованы к тарелке, уже дважды очищенной.
— Господин Кронос, вы ведь хотите, чтобы Хейвен вошла в семью? Так почему именно как Артемида, то есть как сестра другим, а не как Персефона? Она же могла бы выйти замуж за Хайдеса. Тогда тоже стала бы частью семьи.
Повисает тишина. Только Посейдон запускает косточку, и та падает в тарелку Аполлона.
— Ну, звучит логично, — осторожно комментирует Гермес, будто пробуя почву. — Молодец, Лиам.
— Ну? — подталкиваю Кроноса. Не то чтобы я прямо горела желанием замуж, но… когда-нибудь…
Кронос поднимается, тяжело вздыхая. Берёт фото и прячет во внутренний карман пиджака.
— Ты упустила шанс, Хейвен. Игры больше нет.
— Ты не ответил на вопрос, Тутанхамон, — усмехается Арес. — Память начала подводить?
Кронос идёт по периметру стола, опустив голову, будто погружён в собственные мысли. Нас будто и нет. Я уверена, только Рея знает, что у него в голове. Но вдруг он поднимает лицо. И там — не тревога, а удовольствие. Даже веселье. И это пугает ещё сильнее.
Он подходит к двери и кладёт ладонь на ручку.
— Хейвен не может быть Персефоной. Она Артемида. Дополнение к Аполлону. Солнце и Луна. А не какая-то второстепенная богиня, получившая власть через брак.
Я уже раскрываю рот, чтобы возразить, но он опережает:
— Да и Персефона уже есть.
У меня замирает сердце. Я готова обрушить на него миллион вопросов, но дверь с шумом распахивается. Кронос делает шаг в сторону и протягивает руку, ладонью вверх. Её заполняет другая — белоснежная, с тонкими пальцами. В зал входит девушка, которую я вижу впервые.
У неё длинные чёрные волосы мягкими волнами спадают до талии. Лицо в лёгких веснушках, глаза — тёплого шоколадного оттенка, полный губы. Чёрное кожаное платье облегает её фигуру, подчёркивая грудь. Всё тело в татуировках — от рук и ног до ложбинки между грудями.
— Вот твоя Персефона, Хайдес. Она будет управлять игорным залом вместе с тобой, — объявляет Кронос.
Хайдес ошарашен. Настолько, что его губы складываются в «О», но ни звука не вырывается.
Я же готова выпалить тысячу фраз. Первая: «Нет». Вторая: «Хрен тебе».
Рука Хайдеса соскальзывает с моего бедра. Для меня это тревожный сигнал. Он встаёт. Его грудь вздымается всё быстрее. Лицо искажено шоком. Но это не шок отторжения. Это… радость?
— Ты, — говорит он, глядя на Персефону. — Ты.
— Ты что?! — взрываюсь я. Между Кроносом, Хайдесом и Персефоной проскальзывает какой-то тайный обмен взглядами. И я не понимаю, что сильнее — злость или любопытство. — Хайдес? Что происходит?
Кронос улыбается и чуть подталкивает Персефону вперёд, к Хайдесу, который уже отошёл от стола. Потом достаёт из внутреннего кармана две фотографии и поворачивает одну к нам.
Я щурюсь, вглядываясь. На фото двое детей в саду. Один — мальчик с чёрными, словно пятно туши, волосами и серыми глазами. Другая — девочка с чёрными волосами и веснушками.
— Персефона и Хайдес. Им было шесть. В приюте. Вместе, — поясняет Кронос.
Персефона улыбается ему робко.
— Помнишь меня, Кай?
Хайдес будто испытывает чудовищную боль. Он держится за затылок, челюсть до боли сжата. Тяжело выдыхает, качает головой.
— У меня мало воспоминаний из приюта. Но я помню одну девочку. Образ смутный, размытый… но есть. Помню, что мы не ладили.
Персефона смеётся. Звонко, обворожительно.
— Да, мы не выносили друг друга. Ты всё время говорил, что я ужасная заноза.
Что-то внутри меня ломается. Я проваливаюсь в бездну. Хоть бы пол действительно разверзся и поглотил меня. Ты говорил, что я — заноза.
Гермес тем временем пересаживается ближе ко мне. Кладёт руку на плечо, мягко, по-дружески. Его лоб хмурится: видно, он так же, как и я, ничего не понимает.
— Ты исчезла… — шепчет Хайдес, приближаясь к ней. — Помню, как в один день тебя просто не стало.
Кронос корчит фальшиво-сентиментальную гримасу.
— А знаешь, что говорила директор приюта? Что утром ты забирался на дерево и ждал её возвращения. — Он кивает на Персефону. — Вот она. Вернулась. Разве это не счастье?
Персефона сокращает дистанцию. Ласково обвивает шею Хайдеса руками и прижимается к нему. Я замираю, считая секунды. Глаза прикованы к его ладоням, неподвижным у её бёдер. Считаю до пятнадцати, пока они не отстраняются.
— А вторая фотография тогда что? — резко бросает Арес, не впечатлённый сценкой.
Я заглушаю все остальные звуки. Вижу только Хайдеса и Персефону. Двое, когда-то вместе в приюте. Персефона. И Хайдес. Он ждал её. Всегда ждал? Или перестал ждать?
— …Хейвен. — Моё имя отзывается эхом. Я не уверена, кто его произнёс.
Первое, что я вижу, — лицо Аполлона. Совсем рядом. Он пытается привлечь моё внимание. В его взгляде ужас. Как ушат ледяной воды. Сердце срывается в бешеный ритм. Ладони покрываются потом.
Кронос уже выложил фотографию. Она лежит на столе, прямо перед Аполлоном. И слишком близко ко мне.
Двое детей, снова. Сидят за игровым столиком. У одного длинные каштановые волосы и глаза цвета весенней листвы. А у второй… два разноцветных глаза и рыжие волосы. Это я.
— Это мы, Хейвен, — шепчет Аполлон. — В приюте. Нам было по пять лет.
— Вы были неразлучны, — рассказывает Кронос мечтательным тоном. — Воспитательницы говорили, что вы — дополнения друг к другу. Два разных способа мыслить, противоположные, но не способные существовать по отдельности. Два разных разума, которые вместе творили чудеса.
Меня мутит. Я благодарна себе за то, что не притронулась к еде. И точно не притронусь. Не могу даже смотреть на фотографию, что лежит передо мной. Просто не могу. Это значит не только то, что мы с Аполлоном знакомы всю жизнь, и что Кронос уже тогда решил сделать меня своей Артемидой… Это значит, что я — приёмная. Но это невозможно. Значит ли это, что мой отец не мой настоящий отец? Что Ньют — не родной брат? Или он тоже был там? Он всегда знал, что я ему не сестра?
Больше всего меня пугает то, что я ничего этого не помню. Совсем ничего. Ни малейшего воспоминания о приюте. Но ведь это такой опыт, который невозможно стереть из памяти. И я даже не могу обвинить Кроноса во лжи — фотография говорит сама за себя.
— Ты была удочерена, Хейвен. Ты должна была вернуться домой со мной, Реей и Аполлоном. А не с твоим отцом и Ньютом, — подытоживает Кронос, словно ему было мало того, что я уже увидела.
Эти слова привлекают внимание Хайдеса: он отрывает взгляд от Персефоны и поворачивается ко мне.
— Что?
Я не успеваю найти в нём опору. Потому что Персефона касается его руки, и Хайдес тут же поворачивается к ней. И если то, что я только что узнала, стало для меня ударом, то это — контрольный выстрел. Потому что то, как он на неё смотрит… Этот взгляд невыносим. От него мне кажется, что я лишняя.
Вдруг воздух становится тяжёлым, удушающим. Я с трудом вдыхаю. Осознаю, что встала, только когда приходится приложить усилие, чтобы распахнуть огромную дверь, через которую вошла. Через мгновение я уже бегу прочь.