Настоящая персефона
«Филаутия» — это любовь к себе, которая в положительном смысле проявляется как самоуважение, а в отрицательном — как эгоизм или разрушительная любовь.
Я почти бегу по коридору, с греческими колоннами по бокам. Почти несусь, словно Кронос вот-вот настигнет меня и силком вернёт в столовую, чтобы снова пытать меня видом Хайдеса и Персефоны или фотографией меня и Аполлона в детстве.
Позади раздаётся голос, трижды зовущий меня по фамилии:
— Коэн, чёрт возьми!..
Я вылетаю из виллы прямо в парадный сад, где две недели назад впервые встретила Кроноса и Рею. Ночью он освещён множеством тёплых огоньков. Даже яблони видны отчётливо, каждая со своими разноцветными плодами.
— Хейвен, когда тебя зовут, можно хотя бы откликнуться и притормозить! — раздаётся за спиной сердитый и слегка запыхавшийся мужской голос.
Я игнорирую его. Ухожу к углу сада, туда, где фруктовые деревья растут особенно густо. Там, может быть, удастся оторваться от назойливого преследователя. Мне нужно побыть одной. Никто сейчас не сможет помочь. Даже Хайдес.
— И куда ты, мать твою, собралась? — ворчит за мной Арес, возобновив погоню.
Я уже почти у яблони с алыми плодами, когда чья-то рука резко хватает меня за запястье. Я дёргаюсь, стряхиваю хватку, но Арес снова цепляется за меня, словно ничего не произошло.
— Что тебе нужно?
— Для начала мне нравится, когда на меня смотрят, когда я говорю, — зло шепчет он. — Так что поверни своё симпатичное личико ко мне.
Закатываю глаза, но поворачиваюсь. Если подыграть ему — скорее отстанет. Или хотя бы хочется в это верить.
— Ну и? — подгоняю. — Без обид, Арес, но ты — последняя, с кем я хочу говорить.
Он ухмыляется дьявольской ухмылкой:
— Обожаю, когда девушки меня ненавидят и делают вид, что не хотят.
Я вырываю руку. Его улыбка только шире. Ему и правда нравится, когда его отталкивают.
— Я вовсе не делаю вид. Я и правда не хочу тебя видеть. Уходи.
Он театрально округляет глаза, прижимает ладони к груди, изображая боль:
— Ого, Коэн, это ранило меня в самое сердце. Следи за словами, а то твой милый ротик выдаёт слишком жёсткие штуки.
— Мне плевать. — Я поворачиваюсь и быстро углубляюсь в яблоневую аллею.
Арес легко нагоняет меня. Я собираю в кулак остатки терпения, лишь бы не врезать ему. И всё же, как ни странно, раздражение, которое он вызывает, немного отвлекает от того, что только что произошло в доме Лайвли.
Я никогда не умею сразу разбирать свои раны. Мне нужно закрыть их в ящике внутри себя и вернуться к ним потом, когда буду готова. На время притвориться, что их нет. Это мой личный способ выживания.
— Зачем ты пошёл за мной? — нарушаю тишину. — Зачем приперся?
В воздухе сладкий запах яблок. Но когда Арес подходит ближе, его собственный аромат перебивает всё. В отличие от свежего, как морской бриз, запаха Хайдеса, у Ареса — насыщенный, терпко-сладкий.
— Подумал, что немного секса подняло бы тебе настроение, — заявляет он с полной серьёзностью.
Я продолжаю идти и бросаю на него убийственный взгляд:
— Ты не смешной.
— Я и не шучу. Я серьёзен. Если хочешь…
— Прекрати.
— …забыть свои беды с помощью…
Я наугад нахожу его руку и несколько раз стукаю по ней кулаком:
— Арес!
Он вскрикивает фальшивыми «ай-ай-ай» и отдёргивается. И снова мне кажется, что его невыносимость — это всё-таки способ отвлечь меня. Потому что в повисшей тишине перед глазами снова встаёт Хайдес с Персефоной и их связь с детства. И я с Аполлоном. Как я могла его забыть? Как вообще стерла его из памяти?
— Тебе было всего пять лет. Я и сам не помню ничего из того возраста, — бормочет Арес, будто прочитал мои мысли. — К тому же, детский мозг часто вытесняет особенно тяжёлые, травмирующие события. Для тебя приют явно был именно таким.
Он засовывает руки в карманы и равнодушно осматривает яблони.
Я не хочу обсуждать это. Особенно с ним. Но в груди всплывает другой вопрос. Когда его чёрные глаза цепляют мои, выражение у него становится неожиданно серьёзным.
— Знаю, о чём ты думаешь, Коэн, — шепчет.
— О чём же?
Он берёт в пальцы прядь моих волос:
— Ты думаешь, почему за тобой пошёл такой красавец, как Арес, а не твой милый бойфренд.
Я не стала бы формулировать именно так. Но спорить с его эго — бессмысленно.
Из груди вырывается глухой всхлип:
— Два часа назад всё было… идеально. Мы… А теперь кажется…
Я не могу даже озвучить конфликт, который во мне клокочет. Боюсь, что Арес обратит всё в шутку.
— Два часа назад вы шептались на пляже о вечной любви, а теперь он обнимает другую с сиськами побольше? Ну да, понимаю, обидно, Коэн.
— Ты совсем не помогаешь.
— Мне это часто говорят.
— Тогда заткнись, — срываюсь я.
Он усмехается:
— Возвращаюсь к предложению. Хайдес тебя шлёпает? Я тоже мог бы.
Я резко толкаю его плечом и ускоряю шаг, надеясь избавиться от него:
— Ты жалкий ловелас.
Арес переграждает мне путь. В чёрных глазах вспыхивает странный огонёк. Он наклоняет голову, приближаясь с хитрой ухмылкой:
— Ладно, всё. Обещаю, отстану. Но не гони меня прочь.
Я теряюсь.
— Почему? Чего ты хочешь?
Он вдруг становится серьёзным. Отходит на шаг и кусает губу, будто сомневается, стоит ли говорить. И впервые, с тех пор как я его знаю, Арес не уверен, выпускать ли на волю свои мысли.
Наконец он выдыхает:
— Хейвен Коэн. Я видел, как у тебя с лица сошла вся краска. Думал, ты упадёшь в обморок прямо в тарелку. И когда ты сбежала — понял, что только я смогу отвлечь тебя так, чтобы ты хоть ненадолго отложила то, что узнала сегодня.
Я онемела. Он замечает это и тут же получает от меня насмешливое прикрытие:
— Отличная тактика. Отвлечь, притворяясь самовлюблённым придурком, который предлагает меня отшлёпать.
Он не ведётся. Склоняется ближе, так что наши лица оказываются на одном уровне:
— Но ведь сработало, верно? Я тебя отвлёк.
— Отвлёк, — признаю я. — Но теперь я ненавижу тебя ещё сильнее.
Краешек его губ чуть дёргается вверх.
— Плевать. Главное, что я…
Оба одновременно осознаём, что он собирался сказать. Главное, что я сумел тебя отвлечь. Арес Лайвли с крупицей человечности?
Он резко отшатывается. Порыв ветра шевелит листву и забрасывает ему пряди на лоб. Он не утруждает себя убрать их. Лицо становится сосредоточенным. Он указывает рукой назад, в сторону виллы.
— Пошли. Я уже сыт по горло этими чёртовыми яблоками, — бурчит.
Я не спорю. Мы возвращаемся по тому же пути и вскоре снова оказываемся у входа в особняк Лайвли. Огни всё ещё горят, но сомневаюсь, что они продолжают ужинать, будто ничего не произошло. Мы поднимаемся по ступеням. Я показываю Аресу путь к спальням.
Он молчит. И я благодарна за это. Потому что правда: без его дурацких «отвлечений» я всё ещё вижу перед глазами взгляд Хайдеса, полный тепла для Персефоны. И слышу, как внутри меня копится вопрос, который однажды я должна буду задать Ньюту: правда ли, что меня удочерили?
Прежде всего, подойдя к двери своей комнаты, я думаю, будет ли Хайдес там и ждать меня. Скажет ли он снова «Persefóni mou». Я ещё его Персефона? Или это всегда была та девушка?
А если Ньют ничего не знает об моей усыновлении? Я всё ещё для него сестра? Увидит ли он меня прежней?
И смогу ли я после этой ночи снова смотреть на себя так, как раньше?
— Коэн, — зовёт меня Арес, пока я опускаю ручку.
Я уже готова к очередной его последней ерунде. — Чего тебе теперь? — рявкаю.
Он кивает в сторону часов в коридоре. Похоже, там уже без пяти минут полночь. — С Рождеством, — говорит он с сарказмом. И всё же в уголке губ скользит искренняя усмешка. Наверное, ему жаль меня.
— Да и тебя, — отвечаю.
Потом его взгляд пробегает по моему телу, он проводит рукой по волосам. — Моя комната по ту сторону, если ты… —
— Нет.
— Ладно. Попробовал. Спокойной ночи.
Я не жду, пока он уйдёт. Вхожу в комнату и с шумом хлопаю дверью, облегчённо выдыхая. Внутри темно; только лунный свет просачивается сквозь стекло балконной двери, заливая всё холодным голубоватым свечением.
Я хожу по комнате раз по пять, пока не устаю и не признаю: Хайдеса здесь нет.
Его нет. Он не ждёт меня в постели, не стоит на террасе, не стоит голым в ванной — никого, кроме меня.
— Ладно, — шепчу. — Ладно. Это не значит, что он не придёт. Он придёт. Вернётся сюда, Хейвен, прекрати. Ты смешна. Смешна. Прекрати. — бубню я себе под нос.
Только я делаю шаг к прикроватной тумбочке, чтобы включить лампу, как две руки хватают меня за бока и прижимают к голой груди. Рот ныряет в мои волосы и останавливается у уха. — Ты кого-то ждёшь? — шепчет он.
Сердцу становится легче. Но слёзы всё равно подступают. — Да, — отвечаю.
Хайдес чувствует боль в моём голосе; он сжимает меня крепче и начинает покачивать, убаюкивая. Провёл губой по мочке уха. — И кого ты ждёшь? Меня? —
Я закрываю его ладони своими руками и нежно глажу.
— Конечно же тебя, — отвечает он сам себе.
— Хайдес…
— Хейвен… — шепчет он и поворачивает меня к себе. У меня мало секунд, чтобы вглядеться в черты его лица, прежде чем его губы прижимаются к моим — жёсткий, отчаянный поцелуй.
Он отстраняется лишь на долю секунды и шепчет мне на кожу: — Аресу стоит поблагодарить судьбу — у меня желание раздеть тебя сильнее, чем стремление набить ему морду за то, что он за тобой бегал.
Мне удаётся слабенько улыбнуться. Он целует меня ещё раз.
— Вот она, — шепчет. — Твоя улыбка. — Фраза как будто расслабляет его, и он снова атакует меня поцелуями — шумно, глупо, лишая меня дыхания и заставляя хохотать, как ребёнка.
Я умоляю его оставить меня в покое, и он поддаётся, но не отступает далеко. — Что случилось? — спрашивает он.
У меня одна мысль, крутящаяся в голове: Она — твоя Персефона. Голос срывается на половине слова. — Она — твоя Персефона, — выдавливаю я, уже больше злюсь, чем плачу.
Хайдес смотрит на меня, и я не могу прочесть его выражение. Он заправляет прядь волос за ухо, отбрасывает остальное на спину, оставляя мою грудь оголённой. Слежу за его руками. Когда он заканчивает, осмеливаюсь посмотреть ему в глаза.
В них — и гнев, и желание.
Хайдес поднимает меня, держит за бёдра. Обвиваю ногами его талию и не задаю вопросов — губы сами бросаются на его, языки сталкиваются, поцелуй выходит неуклюжим от возбуждения.
Балконная дверь распахивается, и в лицо дует тёплый декабрьский ветер — слишком тёплый для этого времени года. Хайдес ставит меня на перила, проверяет, надёжно ли я сижу, опускается на колени и поднимает длинную юбку моего платья; скидывает мои туфли и бросает их себе за плечи. Когда его руки заползают под юбку и поднимаются по ногам, я рефлексивно сжимаю бедра.
— Что ты делаешь? — уже задыхаюсь.
Он смотрит на меня с демонским оскалом, хватается за край моих трусиков и одним плавным движением стягивает их вниз. Я выдыхаю удивлённо.
Потом он вновь идёт вверх, его пальцы ищут молнию платья — находят её — и в мгновение ока я стою полностью обнажённая. Хайдес бросает белое платье на перила, предлагая мне на него усесться.
Немного надавив на мои колени, он просит: — Ты помнишь мой урок греческого? Boreís na mou anoíxeis ta pódia sou?
Я киваю.
Он наклоняет голову и оценивающе смотрит, его левая рука ползёт к бедру и упирается в талию. — Ты можешь? — шепчет он соблазнительно. — Раздвинуть ноги для меня?
— Зачем? — спрашиваю я. — Мы на балконе. Тут спальни всех. Услышат всё.
Он пожимает плечами и ныряет лицом мне в шею, оставляя влажную дорожку по коже. Медленно мои ноги расходятся — во власти Хайдеса Малакая Лайвли. — У нас тут ещё и комната Персефоны, — шепчет он. — Которая не моя Персефона. Как не была и не будет никогда. Так что пусть все слышат. Она, мои братья, кузены, даже отец с матерью. Пусть слышат, что ты — моя. Что я — твой. Без стыда. Пусть насладятся твоими стонами и развеют сомнения в том, кого я хочу и кого люблю по-настоящему.
— Но она… — начинаю я. Хайдес ждёт, пока я выложу свои страхи. Глубоко вдыхаю, собираю мысли. — Ты смотрел на неё так, что мне было больно.
Он гладит моё лицо, и я закрываю глаза, упиваясь прикосновением. — Я смотрел на неё, как смотришь на подругу, которую знаешь из тяжёлого времени, которая пропала — просто как на друга. Ничего больше, Хейвен, клянусь.
Я улыбаюсь, но сама вижу: улыбка совсем не искренняя. Это не ускользнуло от Хайдеса. — Однажды ты можешь проснуться и понять, что она — самый простой и логичный выбор. Ты знал её с детства, ждал её на дереве, нашел её снова. Она прекрасна, и родители её одобряют. Зачем мучиться со мной? — вываливаю я.
Он пронзительно смотрит мне в глаза, так что у меня почти кружится голова. Берёт лицо в ладони и тянет ближе. На губах у него сдерживаемая улыбка. Пытается удержать её. — Хейвен, — говорит он, — ты всегда была для меня пыткой с первого момента, как мы познакомились. И ты продолжала меня мучить: когда ты бросила мне тот леденец, когда дразнила меня «господином яблок», когда задавала бесконечные вопросы, когда умудрялась оскорблять меня остроумием, когда записалась в мой театральный кружок… — он вздыхает. — Больше всего ты меня мучила, когда отказывалась говорить. Когда я видел тебя в кафетерии и ждал, что ты придёшь, а ты не шла, и мне приходилось посылать брата за тем, чтобы он принес мне яблоко. Ты мучила меня, когда держалась в стороне. Ты шла мимо, волосы у тебя играли на солнце, голос звучал так близко, а я не мог подойти. Ты моё величайшее мучение, да.
— Я… — начинаю я.
Его большой палец коснулся моих губ, заставляя замолчать. — Ты ошибаешься.
Хмурю лоб, ошарашенная переменой темы. — Во чём?
— Ты ошибаешься, думая, что я хоть на секунду подумаю о другой. Это — твоя самая большая ошибка, — упрекает он.
Его рука скользит с моей щеки к основанию шеи. Приближает губы к моему уху и проступает дрожь. — Игнорируй остальной мир. Сосредоточься на мне. Позволь мне боготворить тебя всю ночь.
У меня в животе узел от предвкушения, а сердце опьяняют сказанные им слова. Он кладёт указательный палец мне на губы: — Игнорируй. Остальной. Мир. Пожалуйста.
У меня не хватает сил устоять. Я расслабляюсь, словно сбросив тяжесть, и Хайдес чувствует это. Улыбается довольный и начинает расстёгивать джинсы. — Kaló korítsi.
— Что значит? — спрашиваю, лишь чтобы заполнить томительное ожидание, пока он снимает брюки и развёртывает презерватив, вынутый из кармашка.
Он обхватывает мои голени и тянет меня к себе, оставляя меня балансировать на тумбочке, прижавшись к прохладной ткани платья, которым я сидела. Наклоняет меня вверх и теряет членом мою промежность. — Это значит, что ты хорошая девочка, моя Persefóni mou, — шепчет он.
Я сглатываю, осязаю каждое движение его тела, требующего ещё. Когда пытаюсь податься сильнее, Хайдес отстраняется, только чтобы позлить.
Я выхватываю презерватив у него из рук и беру член правой рукой. Натягиваю защиту медленно, не отрывая взгляда от его лица; он ошарашен моей резвостью. Именно я веду его: пальцы крепко сжаты вокруг него, я сама ввожу его решительной толчком.
Хайдес наклоняется ко мне, прерывисто стонет. Целую его в губы, поднимаюсь к уху, крепко прижимаюсь телом и трусь о него. — Ты ошибаешься, — говорю шёпотом. — Я вовсе не «хорошая девочка». Я сожгу весь мир ради тебя. Я не ограничусь игнорированием: никто не встанет, между нами.