Карточный дом
«Филиа» — братская любовь или дружба.
Любовь, основанная на взаимном уважении, доверии и общих интересах.
Многие философы, например Аристотель, считали philia одним из самых важных видов любви.
Утро на следующий день ещё хуже.
Ночь с Хайдесом отвлекла меня от мыслей и это действительно помогло — ненадолго. Потом я поняла, что никакое отвлечение не способно заглушить всё до конца. Я всё ещё застряла на «Олимпе» Лайвли: мужчина, который хочет меня «усыновить» и зовёт «Артемидой», девушка, назначенная Персефоной Хайдеса.
Ах да. И меня усыновили. Мои родители — не биологические. А мой брат…
— С Рождеством, крошка! — влетает Гермес на террасу у кухни и орёт так, что от этого вздрагивает весь стол.
Аполлон подпрыгивает в кресле и проливает на себя часть кофе. Ругается себе под нос и бросает брату наигранно недовольный взгляд, который быстро превращается в искреннее отвращение.
Когда я оборачиваюсь, всё становится ясно: Гермес в жёлтом атласном халате, и он его не застегнул — всё нагота напоказ. В наше время это уже не новость.
Хайдес, прислонившись к парапету с видом на море, корчит гримасу и качает головой, как будто хочет прогнать образ Гермеса. Складывает руки на груди и встречает мой взгляд. Пытается улыбнуться — у меня не выходит ответить искренне. Он вроде бы и не замечает, а если замечает — молчит.
По правде говоря, я была с ним очень холодна последние часы. Притворилась, что уснула, чтобы не разговаривать; утром, когда он предложил принять душ вместе, я соврала, что умираю от голода и лучше сразу спущусь на завтрак. Он последовал за мной молча. Думает, наверное, что я в шоке из-за усыновления — отчасти так и есть. Но реальность сложнее: после всех признаний и красивых моментов тёмное всплыло с новой силой.
Часть меня зла на Хайдеса. Другая встала бы прямо сейчас, подбежала к нему и спряталась бы в его объятиях. Стояла бы, прижавшись к нему, пока кто-нибудь не заставил бы меня уйти.
Вырываюсь из мыслей и щурюсь, глядя вверх, где надо мной возвышается Гермес.
— Почему вы празднуете Рождество, если ваш отец не верит в Бога? — спрашиваю.
— Мы его, собственно, и не празднуем, — отвечает сам Гермес. Хватает круассан со столика, засовывает половину себе в рот и осыпает крошками Аполлона. Куски круассана падают ему на затылок, плечи, затем на колени поверх штанов. — Ой, fcufa!
Аполлон отряхивает их быстрым движением руки.
— Нам никогда не дарили подарков, да и не нужны они нам. Вчерашний ужин — всего лишь представление для тебя. — Гермес снова осыпает его крошками и фыркает: — Перестань уже.
— Герм, почему бы тебе не сесть? — вмешиваюсь, чтобы помочь Аполлону. Между мной и Афродитой, читающей книгу и попивающей капучино, есть свободное место. На носу у неё — винтажные розовые очки.
Лицо Гермеса оживляется — не заставлять себя просить дважды. Он тяжело плюхается в кресло и обвивает меня рукой за плечи.
— «Маленький рай», как ты? — спрашивает он.
Теперь на меня смотрят все. Даже Афина, стоящая в стороне с видом человека, у которого мир сошёл с ума: каштановые волосы собраны в низкий хвост с пробором, золотые серьги-кольца и губы цвета марсалы. Но особенно пристально глядит Хайдес — с тех пор как мы пришли, он не сводит с меня глаз.
Я пожимаю плечами и тереблю ложечку в чашке капучино.
Над нами повисла тишина. С пляжа доносятся крики Посейдона: он в воде, хотя море сегодня такое тихое, что на нём невозможно серфить. Ему всё равно; он лежит на доске животом вверх, раскинув руки и ноги.
Зевс, Гера и Арес сидят недалеко от берега. Первые двое на покрывале, Арес — прямо на песке.
— Итак, с чего начнём? — начинает Гермес, вытирая руки о халат. — У нас много проблем. С какой начнём?
Я поднимаю руку, чтобы взять слово.
— С другой стороны вашей семьи, — предлагаю. — Насколько им можно доверять?
— Насколько им можно доверять, — поправляет меня Хайдес. — Я, например, Аресу совсем не доверяю.
Гермес закатывает глаза.
— Ты не доверяешь, потому что он хочет влезть в чёрные трусики Хейвен. Которые я нашёл на балконе этой ночью. Давайте не будем выносить личное на публику, да, Дива?
Я не реагирую на упоминание своих трусиков. С трудом смотрю в Хайдеса и говорю:
— Ты прав. Кроме детских провокаций, можно ли ему верить? Можно ли верить, что они действительно хотят мне помочь?
Аполлон хмурится и устраивается поудобнее.
— Я бы сказал да. Его ненависть к Кроносу кажется искренней. Слышала, как он его называет? Думаю, папаша рано или поздно с ним расправится.
— Аргумент неубедителен. Ничего не означает, — отрезает Гермес.
— Мы никогда раньше не встречали наших кузенов. Мы ничего о них не знаем. Лучше быть осторожными, — берёт слово Афродита впервые.
— Верно, — соглашается Хайдес. — Арес — бог во всех самых жестоких проявлениях войны. Ему нравится сеять хаос. Он может притворяться, что хочет помочь, а потом в любой момент отвернуться. Ему нельзя верить. Греки его и вовсе не почитали.
Другие братья кивают, и я открываю рот от удивления.
— Вы осознаёте, что у вас только имена греческих богов, а не сами боги? Рано или поздно вам придётся с этим смириться.
Аполлон пытается скрыть улыбку — безуспешно; я понимаю, что он со мной согласен. Хайдес заметил наш обмен и стиснул челюсти.
— Мы даже не знаем своих дядей, Гипериона и Тейю. Тебя в детстве не учили не доверять незнакомцам?
— Что, у меня есть альтернативы, кроме как не доверять им? — рявкаю я, устало. Моё капучино остывает, миска с фруктовым салатом всё ещё нетронута. Я инстинктивно ловлю взгляд Хайдеса, который устремлён на еду. Внутри меня гложет ложь о «слишком большом голоде», чтобы не идти с ним в душ.
И он отвечает:
— Да. Можешь доверять нам. — Говорит так уверенно, что мне ничего не остаётся, кроме как поверить.
— А если я решу доверять обеим сторонам семьи? — настаиваю я, скрещивая руки и бросая ему вызов взглядом. — Вы не хотите, чтобы я приняла предложение вашего отца. Арес и другие — тоже против. Поняли, что у ваших родителей и братьев идёт холодная война уже годы. Почему бы вам, детям, не объединиться ради общего блага?
Все замирают, словно впервые всерьёз взвешивают такую возможность. Слышно только, как Гермес жрёт — настолько громко, что кажется, будто рядом лошадь. Он первым открывает рот:
— Не знаю, мне это кажется слишком взрослым способом решать проблему. Я бы устроил им пару игр, чтобы доказать наше превосходство.
— Я в деле, — подключается Афина из своего уединённого уголка. — Им нужно понять, кто тут главный.
— Мы могли бы засунуть каждому яблоко в рот и устроить стрельбу по мишеням, — продолжает Гермес, сосредоточенно придумывая игру.
Афина кривит губы.
— Или я могу их побить.
Они завязали довольно горячую перепалку, из которой я тут же выпадаю. Аполлон, Афродита и Хайдес делают то же самое, и именно Аполлон с нахмуренным лбом тянется ко мне. Сразу понимаю: мы возвращаемся к серьёзной части разговора.
— Кронос будет всеми силами пытаться заставить тебя сдаться, Хейвен. Думаю, ты уже поняла. Главное — держаться. Держаться до завтра, когда ты сможешь сесть на самолёт и вернуться домой. К своей настоящей семье, — говорит он.
Это слово выбивает у меня дыхание. Моя «настоящая» семья? Я не имею в виду только кровь и банальную биологию. Я никогда не думала, что семейные узы сводятся только к этому. Меня пугает, что всю жизнь мне скрывали правду — а искренность для меня всегда была главным признаком настоящей семьи.
— Помнишь миф о Медузе, Хейвен? — Афродита закрывает книгу и кладёт её на столик рядом со стаканом. — Нельзя было смотреть ей в глаза, иначе превратился бы в камень. Наш отец такой же. Порой достаточно одного взгляда, чтобы попасть в его ловушку. Порой — какой-нибудь сладкой фразочки. Ты справляешься. — Она задумывается. — Вроде как.
— Не думаю, что хочу возвращаться домой, — шепчу я. — Но и оставаться здесь не хочу.
Афродита тянет руку и кладёт её мне на плечо, дружески похлопывая. Она дарит мне улыбку, которую я думала, умеют лишь матери. Может, их имена больше, чем просто имена — они определяют характеры. Афродита испускает любовь.
— Мы найдём решение, Маленький рай, — утешает она, подмигивая, и называет меня прозвищем, которое дал мне Гермес.
Я сжимаю её ладонь в знак молчаливой благодарности.
Когда поднимаю голову на Хайдеса, пузырёк уюта лопается. Он повернулся к пляжу, чуть выглядывая за парапет, и вглядывается в нечто. Костяшки пальцев побелели от того, как сильно он сжат. Едва я наклоняюсь, чтобы подтвердить свои опасения, раздаётся женский смех. Я не знаю этого смеха. А кроме Геры там, внизу, никого больше не было, когда мы приходили.
Я встаю и тут же вижу её. Персефона. С чёрными волосами-водопадом и в купальнике, готовая нырнуть. Рядом — Кронос в парадном костюме. Что-то шепчет ей — и она смеётся, запрокинув голову. Похоже, у них хорошие отношения.
И Хайдес не сводит с них глаз. Я предпочитаю думать, что он смотрит на обоих, а не признавать, что, скорее всего, вся его концентрация на ней.
— Хайдес? — зову я.
Он не отвечает.
Персефона оборачивается прямо в нашу сторону. Её взгляд цепляется за Хайдеса, и он вздрагивает, будто получил лёгкий укол. Она приветливо машет ему рукой.
Этот односторонний обмен замечает и Кронос. В отличие от Персефоны, он смотрит не на Хайдеса, а на меня. Может, я схожу с ума, но всё кажется нарочито. Наши взгляды цепляются; сила этого взгляда, даже с нескольких метров, такая, что я начинаю думать: метафора с Медузой вовсе не так уж далека от истины. Кажется, будто каждый мускул моего тела оцепенел.
— Эй, Тутанхамон! — выкрикивает ниоткуда Арес, вставая и стряхивая песок с длинных штанов. К счастью, именно он снимает с меня чары Медузы. — Ты вылез из саркофага позагорать?
Едва я успеваю собраться и осознать, что, несмотря на моё дурное настроение, у меня рвётся издать смех над очередным глупым выпадом Ареса, я невольно смеюсь. Этот звук будит Хайдеса: он резко поворачивает голову и медленно фокусирует на мне взгляд. Он моргает своими густыми чёрными ресницами, будто перед ним внезапно возникло видение.
— Хейвен…
И всё накрывает разом. Удар по лицу, который больнее, чем пятьдесят подряд. То, как он оттолкнул меня, сто долларов в рубашке, злые слова, спектакль с Лиззи, то есть с Герой, его речи на играх Афродиты на Олимпе, то, что вчера он почти не заметил меня и не последовал за мной, когда я уходила. Мой голос, зовущий его — и его глаза, прикованные к ней.
— Прости, — говорю ровно. — Я не хотела мешать. Продолжай смотреть на неё.
— Хейвен… — повторяет он, но я уже повернулась и отошла.
Я иду быстро, почти бегом; эмоции сводят меня с ума и мешают думать трезво. Вместо того чтобы вернуться в дом, я мчу по террасе и спускаюсь по боковой лестнице на пляж. Всё ради того, чтобы оторваться от Хайдеса, который гонится за мной и будто умоляет, произнося моё имя.
— О, так теперь ты идёшь за мной? — кричу, не оборачиваясь. — Какая удача.
— Мы можем поговорить? — слышу позади.
Отличный логичный и рациональный ответ. Браво, Хайдес, но это мой час иррациональности: я даю волю ревности, обиде и всем тем тревогам, что тиснут на меня.
— Научи меня, как сказать «пошел ты» по-гречески, пожалуйста, — рявкаю я.
Он молчит. Единственное, что слышно — шаги позади меня.
Я не знаю, куда иду; слева вижу пляж с редкими деревьями и ярко-зелёными кустами без единого цветка. До выхода — пара метров, но радоваться некогда: я врезаюсь в песок, втыкая ноги, и вырываю шипящую ругательную фразу.
Там — Арес. Прислонившийся к парапету, с сигаретой во рту, который делает вид, будто нас не заметил.
Я разворачиваюсь назад и врезаюсь в живот Хайдеса. Его руки обхватывают талию и поворачивают меня к себе. — Попалась. — говорит он.
Я вырываюсь резким рывком. Если он хотел усугубить ситуацию — у него это получилось.
— Я ухожу, — говорю я.
— А я хочу, чтобы ты осталась. Можешь хотя бы пять минут?
— Нет, — шиплю. Кивком головы показываю на Ареса, стоящего позади нас. — У нас ещё и публика.
— Ах, — восклицает Арес. — Делайте вид, что меня нет, умоляю. Я уж совсем не стремлюсь лезть в ваши дела и слушать, о чём вы говорите.
Хайдес смотрит на него глазами, налитыми яростью. — Так возвращайся на пляж, — выдавливает он.
— На самом деле я хочу следить за вашими делами и слушать всё, что вы обсуждаете. Но прямо так сказать я не могу, — отвечает Арес спокойно. Я, хоть и не вижу его лица, уверена, что он улыбается. — Хайдес, ты что, тупой? Интересно, что в тебе нашла Хейвен.
Хайдес делает шаг вперёд, и я останавливаю его, давя обеими ладонями на его грудь. — Хочешь увидеть, как я уложу тебя навсегда?
Арес фыркает, как будто услышал самую смешную шутку в мире. — С удовольствием бы посмотрел. Ты точно умеешь драться? Тренируешься между постами в Tumblr?
— Замолчите вы оба, — рявкнула я. — Вы невыносимы. Настолько невыносимы, что, может, лучше оставить вас в покое и дать вам хорошенько набить морду — тогда прекратились бы эти пустые угрозы и глупые сценки.
— Мяу, — восклицает Арес. — Кошечка наточила коготки сегодня утром.
Я не обращаю на него внимания. Хайдес закрывает глаза; я вижу, как ему трудно прогнать мысль о присутствии Ареса. В конце концов он вздыхает и снова открывает глаза. — Говори, — просит он. — Скажи мне всё, о чем думаешь.
Эта просьба ещё сильнее меня разозлила. Я задыхаюсь от собственных эмоций и хватаюсь за воздух. — Серьёзно, Хайдес? Тебе нужно, чтобы я объяснила? Снова?
— Это потому, что он её не шлёпает, — влезает Арес. — Правда, Коэн? Ты бы очень хотела, но он не догоняет. Отсутствие сексуальной совместимости портит отношения.
К моему удивлению, Хайдес пропускает это мимо ушей. Он полностью сосредоточен на мне — так, что, если бы я не знала его почти до мелочей, можно было бы подумать, что слова Ареса его не задели. На самом деле он хочет пойти и размозжить ему голову. Я это чувствую.
— Арес, — обращается он к нему, не отводя от меня взгляда, — если не заткнёшь свою сраную пасть, я возьму тебя за горло, повешу на стену и заставлю пожалеть, что у тебя вообще появился язык. Понятно?
До нас доносится только смешок; Арес достаточно умен, чтобы не возражать.
Рука Хайдеса скользит вверх по моему предплечью — ласка, призванная вернуть меня к разговору. Я отдёргиваюсь почти машинально, и на его лице проступает тень боли.
— Вчера за мной пошёл не ты. Это сделал Арес. Он бросился следом и попытался отвлечь меня. Арес. А не ты. Ты же… — слова застревают в горле. — Ты же мой парень? — А он и вправду мой парень?
Хайдес медлит, и я мгновенно понимаю, что ошиблась в расчётах.
— Он тебе не сказал? — произносит он вслух, так что Аресу слышно.
— Кто, Арес? Что именно? — Я оборачиваюсь к виновнику, но тот тщательно избегает моего взгляда.
Палец под подбородком заставляет меня повернуть голову обратно. Хайдес вновь ловит мой взгляд и, убедившись, что я смотрю только на него, отодвигает ворот чёрной рубашки. На шее, у самого основания справа, расплывается багровый синяк, словно незавершённое ожерелье. Я замираю и, не в силах удержаться, касаюсь его кончиками пальцев. Хайдес не морщится — наоборот, будто я приношу ему облегчение.
— Я пытался… — голос его срывается. Он откашливается. — Я пытался пойти за тобой. Но отец схватил меня за горло и швырнул о стену. Я не смог ничего сделать. Арес этим воспользовался и помчался за тобой. Мои братья встали на мою сторону против отца. Когда я наконец вырвался, было уже поздно.
Я застываю. Внутри меня всё кипит: стыд, злость на Ареса, который даже не счёл нужным рассказать мне об этом. Ещё хуже — то, что он позволил мне поверить: Хайдес не пошёл за мной просто потому, что не захотел. И в придачу накатывает вина: я ведь не заметила этот синяк ночью. На террасе было темно, а в комнате — тем более. Я оказалась слепой и наивной.
Мой взгляд впивается в Ареса — тот уже докуривает вторую сигарету подряд. Он выдерживает мой прицел и даже усмехается.
— Упс. Совсем вылетело из головы. Прости, Коэн. — Ни капли сожаления.
Я оборачиваюсь к Хайдесу, на губах уже готовы сорваться слова «прости». Но я тут же жалею о них: он смотрит в пустоту, погружённый в свои мысли.
— Хайдес?
Он встрепенулся, переводит на меня затуманенный взгляд, осознаёт, что только что произошло, и склоняет голову.
— Боже, Хейвен, прости. Прости, правда. Просто ты… ты не знаешь, что творится у меня в голове.
— Может… она? — вырывается у меня, намёком на Персефону.
Он вздрагивает и берёт моё лицо в ладони, яростно качая головой:
— Нет. Нет, не в этом смысле. Я имею в виду, что там полный хаос. Начинают всплывать обрывки воспоминаний, которых у меня раньше не было. Настолько чужие, что будто принадлежат не мне. Ты когда-нибудь видела у себя в голове воспоминание и чувствовала, что оно не твоё?
Я сглатываю с трудом.
— Нет. Но позволь напомнить: я провела детство в приюте вместе с твоим братом Аполлоном — и не помню ничего. Я понимаю твой шок, но ты осознаёшь, через что мне пришлось пройти за последние две недели?
Он кивает. Его глаза на мгновение скользят к морю и возвращаются ко мне. Он выглядит потерянным.
— Хейвен… Она была для меня важна. Я не могу это отрицать. Я смотрю на неё не потому, что влюблён. Я смотрю — потому что нас что-то связывает, и я не понимаю, что именно. — Он облизывает пересохшие губы. — Если вспоминать годы в приюте, там почти ничего нет. А то, что есть, слишком больно, я пытался вычеркнуть это навсегда. Но та девочка принадлежит к тем воспоминаниям, о существовании которых я даже не подозревал. К тем… хорошим.
Я отвожу взгляд. Глаза защипало. Глупо, знаю. Но я рада, что его детство не оказалось сплошным кошмаром, что хоть какой-то луч света там был. И всё равно это жжёт изнутри и заставляет хотеть разрыдаться.
— Возможно, ты не заметил, но сейчас ты не улучшаешь своё положение, — встревает Арес. Хайдес огрызается на него во всю силу голоса, и кузен благоразумно замолкает.
Через пару секунд между нами раздаётся электронная мелодия игры. Арес держит телефон горизонтально и яростно жмёт на экран. Увидев, что мы на него уставились, он приподнимает бровь:
— Что? Я делаю вид, что занят, пока на самом деле вас слушаю. Вежливо же.
Хайдес что-то бормочет сквозь зубы, проводя рукой по густым волосам.
— Знаю, я не облегчил тебе жизнь. Знаю, вёл себя как козёл. Но делал это ради тебя. Отец обещал: если я тебя оттолкну, он откажется от идеи сделать тебя частью семьи. Но он солгал. Хотел разлучить нас, чтобы подготовить к новой «семейной связи», которую задумал.
— Ты знал, что твой отец собирается меня «удочерить»? — шепчу я.
Он молчит, глядя на меня. Редкий случай, когда Хайдес не знает, что сказать или сделать. Его уверенность рушится, и это читается на лице. Он пробует шагнуть ближе, но не сокращает дистанцию до конца. Только немного. Он знает: я не хочу этого. Знает, что ему нужно быть рядом, но мне — наоборот, нужно пространство. Я даже тоскую по той злости, что кипела во мне пять минут назад.
Движение его руки привлекает внимание. Хайдес вытаскивает из заднего кармана брюк бархатный мешочек. Его длинные пальцы ловко возятся с завязкой, и я не могу оторваться.
Наконец он протягивает мне.
— Что это?
— Твой рождественский подарок.
Он говорит это так неуверенно, что я мгновенно решаю отложить всякий гнев.
— Но вы же не празднуете Рождество, — напоминаю я, то, что слышала за завтраком полчаса назад. — И не дарите подарки.
Хайдес пожимает плечами:
— А тебе я хотел подарить.
Я верчу мешочек в руках, наслаждаясь его мягкой бархатной тканью. В горле стоит ком, никак не проглотить.
— Если не нравится, просто скажи… — вдруг шепчет Хайдес, нервничая. Видимо, не так понял мою паузу.
Я тяну за завязки и раскрываю мешочек. Подушечками пальцев достаю тонкую цепочку из белого золота. На ней — красный кулон. Кладу его на ладонь, рассматриваю внимательнее. Сначала хочется рассмеяться, а потом глаза предательски увлажняются второй раз за несколько минут.
Это яблоко. Хайдес подарил мне ожерелье с кулоном в виде красного яблока. С крошечным зелёным листиком на верхушке. Оно не слишком большое — не вычурное и не дешевое, а в самый раз, чтобы быть заметным и красивым.
— Это молчание удивления или отвращения? Я могу заказать другое, только скажи…
— Ты сделал его на заказ, специально для меня? — перебиваю я.
Он чуть улыбается:
— Поверь, кулоны в виде яблока найти непросто. Они редкость, Хейвен.
Я всё ещё смотрю на подарок, а сердце готово разорваться. Мне хочется, чтобы существовал только этот миг. Чтобы можно было забыть всё плохое, что натворил Хайдес за последнее время так же, как я «забыла» годы в приюте.
Он приближается — так близко, что я ощущаю его горячее дыхание. Его пальцы скользят по кулону в моей ладони.
— Лист сделан из малахита. А яблоко, как догадалась, рубин.
Я прикусываю губу до металлического привкуса крови. Хайдес забирает кулон у меня из рук, встаёт за спиной и убирает в сторону мою косу. Застёгивает ожерелье на шее.
Он не двигается. Его руки обхватывают мои бёдра, подбородок ложится мне на плечо.
— Скажи хоть что-нибудь. Пожалуйста.
Я делаю глубокий вдох. Близость Хайдеса не даёт мне оставаться рациональной — слишком разрушительно он действует на меня. Большую часть времени я его мучаю, держусь уверенно и неприступно. Но бывают редкие минуты, когда он обращает меня в карточный домик посреди бури. И как бы странно это ни звучало, идеально выстроенные ряды карт никогда не возбуждают так, как хаос, который они поднимают, кружась в воздухе.
— Я отказалась от денег ради тебя, — наконец произношу. — Отказалась, несмотря на то, как ты со мной обращался. Тринадцать миллионов долларов, Хайдес. Я застряла здесь, пешка в руках твоего безумного отца. Ты умоляешь меня не соглашаться на его условия, клянешься, что мы вместе всё решим, что ты будешь рядом… А потом я зову тебя — и ты даже не слышишь мой голос, потому что уставился на другую. Которую нашёл меньше, чем сутки назад.
В ответ — только тишина. Я жду, кажется, целую вечность, пока не вырываюсь из его объятий и не смотрю ему прямо в глаза.
— Мы всегда были как карточный домик и ураган. Я — карты, ты — ветер, что неизменно рушит мой порядок. И это заводило, Хайдес. Я ждала, дрожа от нетерпения, когда ты придёшь и всё разметёшь. Потому что мы такие с самого начала — с того самого момента, как ты впервые сказал, что я ошибаюсь. Нас тянет к непредсказуемости, мы ищем риск и всё, что может дать нам всплеск адреналина. Ты разрушал мой порядок, а я парила в воздухе. Но за последние двадцать четыре часа я всё время смотрю на этот домик и боюсь того мгновения, когда ты снова приблизишься. — Его взгляд становится вопросительным. Я сглатываю комок в горле. — Потому что боюсь: ты обрушишь его на землю одним ударом. И оставишь всё так.
Правая рука Хайдеса, до этого лежавшая вдоль моего бедра, сжимается в кулак. Вены на предплечье проступают под кожей.
— Как ты можешь так говорить, Хейвен?
Я отворачиваюсь к пляжу — не для того, чтобы смотреть на происходящее, а чтобы дать понять: разговор окончен. У меня больше нет сил. Сердце каменеет, и безумный страх сжимает внутри — что что-то рушится прямо у меня на глазах, а я не могу этому помешать.
— Хейвен? — зовёт Хайдес. — Послушай…
Я поднимаю руку, умоляюще.
— Хватит. Пожалуйста.
Минуты тянутся. Когда я снова смотрю на него, он глядит так, словно хочет одновременно заорать и поцеловать меня до потери дыхания. Но не делает ни того, ни другого.
Проходит мимо, направляется к пляжу. И только поравнявшись с Аресом, слышу отчётливо:
— Не переживай, Хайдес, я сам подниму ей настроение.
На миг мне кажется, он проглотит приманку. Хайдес делает ещё два шага вперёд, затем резко разворачивается. Всё происходит стремительно: его кулак врезается в лицо Ареса. Удар заставляет того пошатнуться. Он касается скулы, двигает челюстью, будто проверяя, всё ли на месте.
И улыбается.
Улыбка наглая, вызывающая: от неё либо мурашки бегут по коже, либо хочется ударить ещё раз.
Хайдес не говорит ни слова. Просто уходит быстрее, словно боится поддаться искушению и двинуть снова.
Мы остаёмся вдвоём, в пяти шагах друг от друга. Чёрные глаза Ареса цепляются за меня, в них — нечто похожее на сожаление.
— Он и правда идиот, — произносит он тоном типичной лучшей подружки, что утешает тебя с мороженым и мелодрамой. — Хотя, признаюсь, я бы уложил Персефону в постель. Не могу врать, Коэн.
Я закатываю глаза. Бормочу что-то вроде «спасибо» и уже разворачиваюсь. Если Хайдес ушёл на пляж, мне лучше вернуться в дом и попытаться отвлечься. Сегодня Лиам может оказаться чертовски полезным. Или Гермес — кто угодно, лишь бы вытянуть меня из этой дерьмовой ситуации.
— Но между ней и тобой я бы всё равно выбрал тебя, знаешь, — пытается оправдаться Арес.
— Замолчи, Арес, ладно? — срываюсь я.
Он облизывает верхнюю губу, будто мои слова его возбудили.
В конце концов он всё же отлипает от стены, но с неожиданно серьёзным видом. Чем ближе подходит, тем сильнее мне хочется пятиться назад. Останавливается вплотную; я поднимаю голову, стараясь сохранить маску равнодушия. Арес раскусил мой манёвр и хохочет.
— Ты же знаешь, что и у нас есть свои Игры? — спрашивает.
Я киваю.
Его взгляд падает на мои губы. Скользит по ним раз за разом, так пристально, что кажется, будто он целует меня глазами.
— Мысль увидеть тебя в одной из моих игр, Коэн, заводит меня сильнее всего.
Любопытство во мне вспыхивает мгновенно. Что неудивительно: это моя ведущая черта.
— Значит, тебе нравится идея проиграть мне, — поддразниваю я, пытаясь разрядить обстановку.
Он резко наклоняется, в глазах вспыхивает дикий огонёк. Его запах заполняет лёгкие.
— Можешь не сомневаться.
— Никто не любит проигрывать.
Он пожимает плечами.
— Если соперник — ты, мне плевать, победа это или поражение. Главное — сама игра. И наслаждаться каждым её мигом.
Я застываю. Он прекрасно знает, что я хочу спросить. Знает: я бы согласилась на игру здесь и сейчас, не раздумывая. Моя страсть к азарту безгранична. Потому что, в сущности, он понимает меня. Лучше, чем я сама его.
— Ты ведь хочешь сыграть, да? — шепчет, обматывая вокруг пальцев мою косу и слегка тянет, заставляя нас сблизиться. — Конечно хочешь, Коэн. Скажи только — и я исполню.
Я срываюсь и хлопаю его по руке, заставляя отпустить волосы.
Не успеваю и слова вымолвить, как голос Кроноса взрывает воздух. Я вскакиваю, глядя в сторону пляжа. Там отец-Титан хлопает в ладоши и кричит что-то детям, задрав голову к террасе, где они всё ещё завтракают.
— Нам стоит пойти и посмотреть, что происходит, — говорю, щурясь, пытаясь разглядеть хоть что-то. Даже Посейдон выходит из воды, сверкающий своим рельефным телом и синими волосами.
Кронос поворачивается к морю. Я считаю до десяти — и слышу шаги на лестнице. Появляются Гермес, Аполлон, Афродита, Афина и Лиам — выстроившиеся цепочкой, молчаливые. Афродита и Аполлон обмениваются быстрыми взглядами. Если даже братья Яблока выглядят встревоженными, значит, надвигается что-то по-настоящему страшное.
Аполлон жестом велит Аресу отойти. Те сверлят друг друга взглядами; я вмешиваюсь и толкаю Ареса. Он, уловив прикосновение, отвечает мне дьявольской ухмылкой.
Аполлон встаёт, между нами, словно щит. Гермес тут же оказывается рядом и обнимает меня за плечи.
— Пойдём, Маленький Рай.
Песок жжёт ступни.
— Чего хочет ваш отец?
Солнце стоит высоко, ослепляет. Гермес надевает тёмные очки и кривится.
— Не знаю. Скоро выясним.
На берегу — Зевс, Гера, Посейдон и Хайдес. Лица у всех непроницаемые, напряжение висит в воздухе, и мне становится не по себе. Один только Кронос выглядит расслабленным и довольным, в своих безупречных костюме и лакированных туфлях, которые утопают в песке.
— Ну, дядюшка, чего тебе? — нарушает молчание Арес.
Кронос настолько в приподнятом настроении, что, кажется, даже не слышит слов племянника. Напротив, дарит ему улыбку, скрещивает руки на груди и снова смотрит на гладь прозрачного моря. Время от времени сверяется с часами. Сомнений нет: кто-то должен появиться. Но кто?
Никаких звуков, кроме лёгкого плеска волн. Именно поэтому рёв мотора слышен особенно отчётливо. Белоснежный катер, за рулём мужчина с розовыми волосами — я его уже видела. А позади него — тот самый долгожданный гость Кроноса.
У меня дурное предчувствие. Даже на расстоянии эта фигура кажется до боли знакомой.
Ноги подгибаются. Я хватаюсь за руку Аполлона, цепляюсь мёртвой хваткой. В ушах только удары сердца.
Этого не может быть.
Это неправда.
Имя нового прибывшего срывается с моих губ стоном боли:
— Ньют.