Холли Рене «Проклятый луной» Глава 2

Лу
Прилив всегда тянул сильнее в те дни, когда голос моря становился неотступным.
Луиза. Луиза. Луиза.
Я чувствовала это в костях, в том, как глубже въедалась соль, и в неумолимых волнах, накатывавших ровно настолько высоко, чтобы промочить подол юбки, как бы осторожно я ни шла. Океан знал. Он знал всегда.
Рассвет занимался неохотно, мазками янтаря и золота очерчивая землю, но мой взгляд оставался прикован к тонкой меже, где небо сходилось с водой. Прилив подбирался ко мне шепотками, как прежде, но появилось и нечто новое. Он не был ласковым. В нем больше не сквозило тоски или скорби. Он стал острым и ледяным, пронизывающим насквозь с каждым порывом ветра.
И все же я не могла отвести глаз. Даже когда юбка облепила ноги промозглым, насквозь промокшим саваном, а ветер хлестнул волосами по губам.
Я презирала себя за дрожь, за судорожные, неглубокие вдохи в легких и за то, что руки не удавалось унять, даже когда я до боли впивалась ногтями в ладони. Мне хотелось кричать в пустой горизонт, потребовать ответа: кто там, черт возьми? Но я замерла безмолвно, по колено в плещущихся волнах, пока весь мир, затаив дыхание, ждал.
Сделав шаг назад, я выбралась из воды и повернула к деревне. Следовало пойти домой, но внутри все было слишком обнажено, слишком встревожено.
Я побрела вверх по берегу ровно в тот миг, когда колокол на башне часовни ударил так звонко, что с крыш осыпалась роса. Звон отозвался в костях, и я вздрогнула. Каждый удар нес в себе предостережение, призыв и скрытую угрозу, сплетенные воедино.
Но я все равно шла — вверх по раскисшему склону, пока мокрое платье липло к телу. Тропа сузилась, зажатая морским чертополохом и колючим кустарником. Вороны вокруг закопошились, провожая черными глазами каждый мой шаг.
Впереди ждала деревня с ее привычной жестокостью, и страх камнем осел в животе — неизбежно, точно приход ночи.
Колокола часовни ударили вновь, и моя нога зависла над межой деревни, когда голос океана обрушился на меня, словно волна, разбивающаяся о гранит.
Луиза.
Удар был такой силы, что я покачнулась, и пятка глубоко увязла в жиже. Вороны сорвались разом, панически хлопая крыльями на ветру, а я застыла посреди грязи, опираясь лишь на эту раздирающую боль. Мое имя больше не звучало шепотом, не пряталось робкой тайной под ребрами. Оно гремело ревом, что вспорол меня изнутри и вышиб из легких весь воздух.
Это было мое собственное имя, сорванное с губ и брошенное мне в лицо, словно приговор.
Луиза.
Море взывало ко мне сотни раз, но никогда — так. Никогда — с этой жуткой, ненасытной уверенностью.
Я резко обернулась к морю, и стук собственного пульса заглушил даже грохот прибоя. На одно долгое мгновение горизонт смазался в сплошную полосу яростной синевы. А затем я увидела его — темный силуэт, распарывающий кровоточащую кромку рассвета.
Корабль.
Он рассекал горизонт с беспощадной неотвратимостью. Сердце колотилось так яростно, что закружилась голова, и мне пришлось опереться ладонью о бедро, чтобы не осесть прямо на песок. Ветер швырял соль в глаза, но я не могла оторвать взгляд.
Не тогда, когда само море, казалось, тянулось навстречу судну — вздымая волны все выше, катя их быстро и жадно, будто весь этот проклятый океан ждал только этого часа.
Вороны над головой зашлись истошным криком, перекрывая колокольный звон, и на одну бесконечную секунду остались лишь я, горизонт и этот невозможный, темный силуэт. Во рту стоял привкус крови, страха и чего-то более холодного, древнего — отчего по коже волнами побежали мурашки.
Утопленный король.
Он наконец явился.
Ноги сами нашли размокшую тропу раньше, чем включился рассудок, и страх драл горло с каждым рваным вдохом. Я бежала к деревне, хотя каждый инстинкт вопил повернуть назад, словно я неслась босиком по лезвию клинка. В мыслях царил хаос, но сквозь панику пробивалась одна-единственная уверенность: мне нужно найти Селену.
Площадь уже затопило народом, и я стала проталкиваться сквозь толпу. Повсюду люди сбивались в кучки, перешептываясь на языке подозрений и надежды. Они пристально следили за мной, пока я шла мимо; эти взгляды кололи спину несмываемым клеймом того, чем я была в их глазах. Покрытая шрамами от соли, отверженная. Девчонка, отмеченная морем.
Я не обращала на них внимания, высматривая сестру, но даже с края площади уже ощущала ее присутствие. Селена стояла на вершине старых каменных ступеней часовни. Моя сестра, моя близняшка — хотя никто бы не догадался об этом по тому, как на нас смотрели. В то время как я была созданием, ободранным до мяса ветром и водой, Селена приковывала каждый взор, подобно обещанию ясного солнца после свирепого шторма.
Она была облачена в белое льняное платье — тоньше и наряднее любого, что мне доводилось видеть, — и его подол трепетал у ее щиколоток. Восходящее солнце коснулось бледного золота ее косы, делая ее почти святой.
Ее плотным кольцом окружили жрецы и старейшины. Отец стоял прямо за ней, склонив голову; губы его шевелились в беззвучной молитве. Он выглядел старше, чем при нашей последней встрече: лицо избороздили новые морщины, которых прежде не было. Его руки тряслись, словно у человека, который десятилетиями молился перед пустым алтарем, все еще надеясь на ответ.
Но богини оставили нас всех.
Его взгляд метнулся к морю, и мне незачем было оборачиваться, чтобы понять, что держало его в плену. Желваки на его челюсти дергались при каждом накате волны, а пальцы сжимались и разжимались по швам с ритуальной механичностью, за которой прятался дикий, колотящий ужас в глазах. Прибытие Утопленного короля не было для них тайной, и все же сестра оставалась неподвижной, а лицо ее хранило безмятежность — словно она просто дожидалась утреннего прилива.
Селена всегда была красива, но здесь, в неровном ореоле встающего солнца, она походила на ожившее изваяние. Свет омывал ее волнами, скользя по мягкой линии челюсти и изгибу плеч. Босые ступни упирались в пыль на камнях, а у ее пальцев лежала дюжина цветочных лепестков, рассыпанных чьими-то дрожащими руками.
Они собирались принести ее в жертву Утопленному королю в то самое мгновение, когда его ноги коснутся нашего берега.
Мы слышали одно и то же всю жизнь: если прилив нарушен, жертва восстановит порядок. Если море не знает покоя, ему нужно отдать дочь. Но Селена никогда не была рождена для воды.
Губы отца шевелились в беззвучной мольбе, снова и снова, точно у безумца, пытающегося сотворить чудо из обломков слов. Жрецы затянули песнопения, и их голоса вздымались подобно петле, затягивающейся вокруг площади.
Селена стояла неестественно прямо, вскинув подбородок, устремив немигающий взгляд на полоску моря, видневшуюся над крышами домов. Ветер подхватил выбившуюся из косы прядь и хлестнул по ее щеке, но она даже не моргнула. Быть может, ее душа угасла уже давно, выплеснутая подношением задолго до этого часа, пока ритуалы жрецов слой за слоем соскабливали ее суть, оставив лишь эту безупречную, недосягаемую оболочку. Но пока я смотрела, ее выдала мелкая дрожь: пальцы, вцепившиеся в перила, побелели от нехватки крови.
Желание броситься к ней было настолько острым, что свело грудь, но толпа напирала, и их взгляды неотрывно следовали за каждым моим шагом.
Чей-то голос прорезал гомон, и я напряглась от этих слов:
— От этой девки не жди ничего, кроме беды. Поглядите, море до сих пор к ней липнет.
— Помяните мое слово, она все погубит, — вторил другой голос, когда какой-то мужчина протиснулся вперед, щурясь на меня с неприязнью.
Я не шелохнулась. Лишь шагнула глубже на площадь, пока толпа смыкалась плотнее с каждым движением, прижимаясь плечом к плечу — живая стена из плоти, отделявшая меня от родной крови.
Их руки не знали покоя. Чьи-то пальцы мазнули по бедру, ущипнув до синяка, а чужая ладонь толкнула в живот, оттесняя назад. Они хотели, чтобы я прочувствовала их презрение до самых костей, чтобы носила их ненависть точно вторую кожу. Это сработало — но лишь распалило огонь в моих легких.
Внутренности скрутило, но я продолжала продираться вперед, стиснув зубы, не сбавляя шага, даже когда дорога превратилась в полосу плевков и приглушенных проклятий. Я была почти у цели, в считаных шагах от основания ступеней. Теперь я видела тонкую дрожь в руках Селены и мелкое подергивание на ее челюсти, где одиноко бился и замирал один-единственный мускул.
Грубая рука метнулась вперед и сгребла мое запястье, вдавив пульс под широкий ноготь.
— Тебе здесь не место, соляная ведьма, — прошипел рыбак, обдав меня кислым смрадом страха и старого эля. — Неужто судьба матери ничему тебя не научила?
Я рванула руку из его хватки, оставив на коже багровый след.
— Не смей поминать нашу мать!
Я сама не поняла, почему сорвалась. Слова вылетели из горла штормовой волной — едкие и неудержимые. Та презираемая соляная ведьма, которую они проклинали и боялись, выносила их драгоценную жертву. Та же кровь, которую они сейчас готовились пролить ради Утопленного короля, бежала и в моих венах. Ее кровь. Кровь нашей матери.
Рыбак отшатнулся, баюкая ладонь так, словно мое прикосновение прожгло ему кожу. Я метнулась в образовавшийся просвет, отчаянно желая поймать взгляд Селены, но голоса жрецов вокруг взмыли ввысь, заглушая все остальное.
— Селена!
Мой голос прозвучал хрипло и отчаянно; жрецы сбились с молитвы, ропот толпы оборвался, и все взгляды разом метнулись ко мне, будто я расколола небеса надвое. И тогда Селена наконец посмотрела мне в глаза.
Она застыла, словно вся надежда и весь ужас мира вплелись в ее напряженную спину, но затем ее проняло — она действительно увидела меня. Ее дыхание перехватило, а плечо дернулось, словно я ударила ее одной лишь силой ее имени.
Маска избранницы Неомы треснула, и я увидела то, что она прятала от всех остальных. Ее глаза — мои глаза — распахнулись в приступе паники. На долю секунды мы снова стали детьми: две сестры, ставшие чужими, глядящие друг на друга на сырой лесной подстилке.
— Тебе здесь не место.
Голос отца прогремел над площадью подобно громовому раскату, и слова резанули по мне наотмашь. Но я не отвела глаз от лица сестры.
— Селена, — выдохнула я; ее имя было не громче шепота, пока носок моего сапога осторожно нащупывал нижнюю ступень.
В это замершее мгновение не существовало ничего, кроме наших встретившихся взглядов. Мы были близнецами единой судьбы с противоположными жребиями. Ее растили для алтаря, меня — для глуши.
Мы должны были встречать любые невзгоды плечом к плечу. Между нами должны были прятаться тысячи общих тайн.
Но время вытесало из нас чужачек. Отец растоптал ее дикость, словно цветок, засушенный между страницами священного писания, пока весь его яркий цвет не выцвел добела. Она стала его шедевром покорности и сдержанности, пока наконец не превратилась именно в то, чего они так жаждали — девушку, дочиста отмытую от материнской тьмы.
Она научилась выживать, прячась за личиной избранницы Неомы. Я же выжила, став тем самым пороком, которого они боялись до дрожи. Каждая из нас нашла спасение в том, от чего отреклась другая.
И теперь, впервые за долгие годы, ее истинная суть предстала передо мной без прикрас. За показным поклонением селян и обещаниями жрецов, данными Утопленному королю, я видела лишь свою сестру, дрожавшую в собственной коже, точно птенец, зажатый в сомкнутых ладонях.
Ветер хлестал между нами, разнося по площади запах соли и зловоние страха, и я увидела, как он осел на коже Селены. Она вздрогнула — едва заметно, но я заметила. Я видела ее насквозь.
— Не делай этого, — выдавила я; голос звучал так хрипло, что едва не разодрал мне связки в кровь. — Селена, ты не обязана идти.
Ее плечи закаменели, а подбородок вздернулся еще выше. Каждый взгляд на площади был прикован к ней в ожидании, пока она явит свое безупречное благочестие, чтобы селяне могли жадно лакать его, нарекая святостью.
Желание разнести этот мир в щепки ради нее вскипело во мне так яростно, что затряслись руки. Я шагнула на следующую ступень, затем еще на одну, пока пыль и цветочные лепестки не облепили сапоги, а подол юбки не потащился следом за мной мокрым, измазанным жижей хвостом.
— Селена.
Я произнесла ее имя снова, будто древнюю молитву, слишком чистую и святую для этого мира. Я потянулась к ней, уже отчаянно, и ладонь задрожала, когда пальцы распахнулись навстречу, саднившие от жажды близости и воспоминаний.
Она напряглась, словно собираясь отшатнуться от моего прикосновения, но я успела поймать ее руку в свою. Я вцепилась в нее так, как всегда мечтала сделать прежде, чем отец, деревня, страх и ненасытная жажда света Неомы разорвали нас на куски.
Ее кожа была ледяной, и я ощутила, как дрожь прошила ее кости и передалась моим.
Луиза.
Рев моря стал отчаянным; каждый сокрушительный удар волны о берег поднимался снизу вверх, сотрясая мои подошвы, словно предостерегая.
Луиза.
Селена опустила взгляд туда, где переплелись наши пальцы, и судорожно втянула воздух, пока ее кожа вздрагивала от соприкосновения с моей.
Неужели она тоже слышала этот зов?
В том, как мы цеплялись друг за друга, сквозила ярость — хрупкая, надрывная ярость. Словно две половины сломанной кости сошлись в изломе, истово молясь, чтобы костный мозг успел срастись прежде, чем их разорвут вновь.
И тут чей-то одинокий голос из толпы прошипел:
— Это Утопленная дочь! Глядите, она оскверняет избранницу!
Слова расползлись подобно гниющей ране — безобразно и стремительно, и толпа колыхнулась вперед волной грубого полотна и задубелой на солнце плоти. Но я не разжимала пальцев, даже когда Селена попыталась вырваться.
Ее губы приоткрылись, готовые сорваться на протест, но я стиснула ее руку еще крепче и выдохнула:
— Умоляю, Селена.
Пальцы сестры одеревенели в моей хватке, каждая мышца натянулась стальной проволокой, и она просто уставилась на меня остекленевшими глазами, полными столь острого ужаса, что он мог бы рассечь меня пополам. Затем ее ладонь обмякла, и на этот раз, когда она потянула руку назад, я позволила ей уйти. Потеря ее прикосновения отозвалась мгновенной, опустошающей болью, и призраки ее пальцев все еще жгли мою кожу.
Толпа сжимала кольцо вокруг нас. Даже дети вытягивали шеи, чтобы воочию поглядеть, как запятнанная близняшка цепляется за благословенную, глазея на это представление отчаяния у подножия часовни.
Селена выпрямилась, отвоевывая обратно тот дюйм расстояния, который я посмела украсть. Ее ладонь на мгновение зависла в воздухе между нами со скрюченными пальцами, словно она все еще сжимала что-то невидимое, а затем бессильно упала вдоль тела. Ее губы сжались в тонкую бескровную полосу, а ноздри раздулись от резкого вдоха. Желвак дернулся на краю челюсти, и взгляд ее стал настолько пустым и ледяным, что я больше не узнавала в ней сестру.
— Не смей ко мне прикасаться. — Ее слова вонзились мне под ребра точно разделочный нож рыбака — стремительно и бескровно. — Неома видит всё. Даже тебя.
Я отшатнулась, чувствуя, как легкие пылают, будто я наглоталась морской воды; каждый прерывистый вдох застревал в стылом воздухе между нами.
— Селена…
— Неома берет то, что ей причитается. — Ее слова звучали тише шепота молитвы, но она упорно избегала моего взгляда. Селена смотрела строго перед собой, не позволяя толпе заметить даже тени сомнения. Эта личина предназначалась для них. Для жрецов, для селян и для отца, чья рука так стиснула перила, что, казалось, старое дерево вот-вот лопнет.
Мне хотелось вытрясти из ее костей эту фальшивую, слепую веру, пока она не вспомнит, каково это — быть живой.
— Наша мать… — Мой голос сорвался в хриплый, почти звериный рык. — Они сожгли ее у кромки тех же самых вод, а затем позволили приливу унести ее пепел прочь. Они выволокли ее из нашей хижины под истошные крики!
Зубы заныли от того, с какой силой я сдерживала рвущиеся наружу воспоминания, но я хотела, чтобы они услышали. Чтобы эта память легла несмываемым пятном на их руки, на их драгоценный алтарь, на их надежды о будущем, не тронутом грехом.
— Я до сих пор просыпаюсь, задыхаясь от звука ее воплей. Она умоляла богинь, пока ее плоть чернела и сползала лоскутами! Я чувствую вкус ее пепла во рту при каждом вдохе — и ты тоже должна его чувствовать! Ты должна тонуть в нем точно так же, как тону я!
Глаза Селены метнулись к моим, распахнутые от шока; на одно обжигающее мгновение с ее лица слетела всякая спесь. Укол вины кольнул мне грудь, но я заглушила его. Однако лицо сестры тут же ожесточилось, точно глина, обожженная в горне. Щеки ее залило багрянцем, и она подалась вперед, обнажив зубы в злом оскале:
— Твоя мать сдохла, потому что была ведьмой, Утопленной дочерью, грешницей Айсу! — Слова срывались с губ Селены с тяжестью смертного проклятия — холодные, беспощадные, точно погребальный звон, гуляющий между нами.
Она не сказала «наша мать». Будто я одна унаследовала гниль, расползающуюся под кожей; будто каждая капля тьмы в нашей крови принадлежала лишь мне.
— Неома — Пречистая Матерь, и я служу только ей!
Я смотрела на сестру, и хотя ее лицо было точным отражением моего, передо мной стояла абсолютно чужая женщина. Каждый вдох отдавал саднящим ушибом под ребрами, пока весь мир не сузился до нее одной. Она стояла передо мной в церемониальном белом одеянии, безупречном, как морская пена, в то время как память о нашей матери гнила под волнами. Я чувствовала во рту привкус пепла, соли и крови; язык онемел от тяжести ее предательства. Ее воспитал отец, но какая-то глупая часть меня до последнего верила, что где-то под пластами этой истовой набожности моя сестра все еще жива. Теперь же ее ненависть расползалась по моим венам ядом, пока кости не стали казаться хрупкими настолько, что готовы были сломаться под гнетом ее вероломства.
Я замерла, не в силах пошевелиться, пока ропот толпы вздымался подобно накатывающей волне. Пространство между нами растягивалось и искажалось, будто сама Неома отдирала Селену от меня — дюйм за мучительным дюймом.
А затем тяжелая ладонь отца опустилась мне на плечо. Он сдернул меня со ступеней, швырнув в сторону так, что я едва не распласталась прямо в цветочных лепестках у ног Селены. Его глаза дико метались от моего лица к неспокойному горизонту и обратно.
— Ты навлечешь погибель на всех нас! Не видишь разве, как океан уже лижет наши пороги?! — выплюнул он, но слова дрожали в его горле, обнажая животный страх.
Его хватка на моей руке была болезненной до синяков, но по-настоящему меня разорвало от сквозившего в ней отчаяния. Он тащил меня назад, сжимая изо всех сил, словно пытался отшвырнуть как можно дальше от Селены:
— Ты — отродье своей матери, а Неома карает нечестивцев! Она карает выродков ведьм!
— А Айсу покарает вас! — Слова вырвались из моего горла диким, живым зверем, обжигая язык неприкрытой ересью, и повисли в воздухе между нами, дрожа от сокрушительной ярости.
Луиза. Луиза.
Я зажмурилась, отчаянно пытаясь заглушить этот зов, но это было выше моих сил.
Толпа угрожающе зашипела, и под ногами заскрежетал гравий: люди шарахнулись от меня прочь. Я распахнула глаза и увидела, как они пятятся, будто я швырнула им под ноги смертоносное проклятие; судорожная волна оцепенения прокатилась от одного бледного, перекошенного ужасом лица к другому.
Отец с силой толкнул меня к толпе, отдернув руки так, будто само прикосновение к моей коже оставило на нем ожоги. Колени с глухим стуком врезались в камень, и острая боль прошила бедра, выбивая дробь из стиснутых зубов. Острые камешки впились в ладони, когда я попыталась удержаться на четвереньках, распластав пальцы по холодному булыжнику, отполированному поколениями верующих. Сдавленный всхлип застрял в горле, а на языке выступил привкус меди.
— Уберите ее отсюда! — взревел он срывистым, взвизгнувшим от паники голосом. — Живо, пока она не навлекла шторм на наши головы!
Его приказ громом расколол площадь, но поначалу никто не шелохнулся. Глаза селян сузились, губы оскалились, обнажая зубы, и лица закаменели, пока все они смотрели на меня сверху вниз. А затем трое мужчин ринулись вперед: их пальцы впились мне в плечи, вплелись в волосы, заломили запястья. Они тяжело хрипели, пот выступал у них на лбах вопреки промозглому холоду, а руки мелко тряслись, даже когда сжимали меня мертвой хваткой.
Я взбрыкнула всем телом, выгибаясь дугой, и истошный крик разорвал воздух. Звук вырвался из меня так, будто плоть стала вместилищем древней силы, веками ждавшей своего часа. Тот самый крик, что выдирался из горла моей матери, пока пламя пожирало ее плоть. Я обратилась каждой ведьмой, которой они когда-либо боялись; каждой Утопленной дочерью, поднимающейся со дна пучины. Вопль драл горло в кровавые ошметки, распарывая меня изнутри, и я вложила в него каждую крупицу своей ярости и скорби, пока булыжники подо мной не задрожали, а сам воздух вокруг не затрещал от тяжести моей ненависти.
Луиза!
Морской зов превратился в агонию, которую невозможно было сдержать. Он крушил мой череп, словно яростный прилив в полнолуние, каждым повтором имени выбивая почву из-под ног, пока я не перестала понимать, кто я — живая плоть, вода или всего лишь эхо тонущей девчонки.
Луиза. Луиза. Луиза!
Это было не просто имя — это была вся я. Спазм, сдавивший грудную клетку; вкус соли, обжигающий заднюю стенку глотки; каждая мышца, сводимая судорогой сопротивления, которую все глубже утягивало разрывное придонное течение.
Луиза!
Впившиеся в руки пальцы мужчин, оставлявшие синяки на коже, истаяли до небытия; их страх обратился в ничто, стоило зову моря поглотить все вокруг.
Кристаллы соли проступили между пальцами, окаймив ногти белым налетом, похожим на иней. Эхо моего имени вибрировало в костном мозге, а давление внутри нарастало с такой силой, что по щекам покатились слезы.
Мир вокруг сжался и задрожал.
Голос отца обратился далеким громом, а мужчины, рывком вздернувшие меня на ноги, превратились в бесплотные тени. Даже звук собственного имени стал лишь шепотом, скользящим над темной гладью вод и утягивающим меня все дальше от суши — туда, где оставалась только глубина.
Церковные колокола били набат, и с каждым их ударом с меня будто заживо сдирало слой кожи, обнажая лишь кровоточащую, кипящую волю. Я позволила приливу внутри подняться, позволила ему разорвать мое тело изнутри, позволила отозваться на зов со всей мощью, какую только могла собрать. Вода в моих жилах обратилась бурным потоком, и я безоглядно отдалась этому течению.
Тело сотрясла судорога: она зародилась в кончиках пальцев и метнулась вверх по рукам, выбивая зубами дробь. Над нами потемнел небосвод — тяжелые тучи наползали со стороны моря, словно призванные моей яростью.
— Неома зрит! — разорвал воздух женский визг, сорвавшийся на имени богини.
— Проклятая соляная ведьма погубит нас всех! — панически завопил кто-то следом, и в следующее мгновение площадь взорвалась общим воем; их голоса обрушились на меня сокрушительной волной.
Этот гул, эта ненависть, смрад их пота и животного ужаса щелкали искрами по коже и забивались под ногти, пока я не потеряла способность дышать, двигаться — делать хоть что-то, пока меня разрывало на части.
Соль взорвалась на языке, и я выгнулась дугой навстречу державшим меня рукам, запрокинув голову назад, когда нечто обжигающее и дикое сорвалось с цепи в моей груди. Водяная взвесь в воздухе сгустилась, закружив вокруг меня с такой скоростью, что обратилась видимым маревом. Волосы хлестнули по глазам, отовсюду доносились истошные вопли. Но звуки смазались в глухой тоннель, уступив место реву волн внутри моего черепа.
— Она одна из Утопленных дочерей Айсу! Ее ведьма явилась проклясть нас!
Я попыталась подняться с колен, но соль обожгла заднюю стенку глотки и с шипением вырвалась из трещин между булыжниками мостовой, точно ледяное дыхание, заставив селян в ужасе шарахнуться от ее прикосновения. Небо закружилось надо мной — черное, серебряное, безумное, — и последним, что я услышала перед тем, как мир подо мной рухнул в пустоту, было мое собственное имя, разорванное морем в клочья.