Холли Рене «Проклятый луной» Глава 1

Лу
Соль льнула к моей коже так, как давняя скорбь въедается в кости. Она запеклась в уголках глаз, скрипела между пальцами и горчила на языке. Сквозь распахнутое окно море тянулось ко мне, пока я спала, осыпая мое тело своим осадком — словно собственнический любовник, оставляющий следы своих притязаний.
Сон подкрался воровски в полночный час, и сознание соскользнуло во тьму прежде, чем я успела это понять. Но крики матери вспороли ночь, и тело дернулось вверх раньше, чем проснулся разум.
Глаза распахнулись, а легкие обожгло, будто я слишком долго держала дыхание под водой. По позвоночнику скользнул холодный пот, пока сердце колотилось о ребра в диком, неровном ритме. Я впилась ногтями в предплечья, оставляя полумесяцы следов: каждый полумесяц боли служил крошечным якорем, удерживающим меня на месте, пока голос матери пытался утянуть меня в мир, которого я не знала и не понимала.
Взглядом я очертила контуры тесной комнаты. Сначала проступили бледно-голубые стены, испещренные солеными брызгами и лунным светом, затем — колченогий стол из плавника, на котором я уснула. Моя корзина для сбора сушеной ламинарии у двери переполнилась ломкими бурыми побегами, а воздух казался увесистым, густым и рассольным, отчего каждый вдох драл мне грудь.
Я прижала ладонь к правому глазу: там тупой болью пульсировала расплата за слишком глубокое и быстрое погружение туда, где явь и наваждение сплетались в единое закрученное течение.
Голос матери раскалывал хижину, словно волны, разбивающиеся о скалы; как бы отчаянно я ни пыталась не слушать, звук настигал меня. Прошли годы с тех пор, как я слышала ее наяву, и все же он был здесь — поднимался и опадал вместе с приливом моих кошмаров.
Рассвет заставит ее замолчать, как делал всегда, но до тех пор ее боль будет просачиваться в каждую частицу меня.
Я сжалась в деревянном кресле, подтянув колени к груди на манер щита, пока сердце колотилось в своей клетке. Я ждала, считая вдохи, пока крики матери не истаяли до шепота, который я почти могла вынести.
Когда паника отхлынула, я обратилась к привычному ритуалу — пересчитывать то, что уцелело. Взгляд скользнул по каждой покоробленной половице, затем по янтарным склянкам, тесно сбившимся на полках над крошечным рукомойником. Большинство было подписано небрежным почерком матери, хотя с тех пор, как ее не стало, я добавила несколько собственных настоек: их свежие чернила резко выделялись на фоне ее выцветших строк.
Сушеные травы свисали с потолочных балок увядшими пучками, их некогда сочная зелень и пурпур теперь поблекли до цвета старого пергамента. На подоконнике стояла мамина соляная чаша — с остатками ее полночных молитв и подношений богине-сирене, которая отвернулась от нас давным-давно.
Поднявшись со стула, я взяла чашу, и знакомая тяжесть легла в ладони. Большой палец нашел привычную колею вдоль края, оглаживая ободок, пока мой взгляд встречался со вздувшимся от ночи морем за окном. Ветер сорвал мольбы с моих губ раньше, чем я успела сглотнуть их обратно, унося прочь в волны против моей воли.
Не дай мне утонуть, как она. Не ради них. Ни ради кого.
Горло саднило от этой правды, от отчаянной нужды, от первобытного ужаса. Пальцы сжались так, что заныли костяшки, а шею обожгло стыдом: мольбы никогда не помогали. Ни матери, ни мне.
Но я все равно просила. Молила море о пощаде, а богиню-сирену Айсу — хоть о крупице покоя.
Волны разбивались о берег в такт моему пульсу; в том, как мое тело вступало в сговор с морем, чудилось настоящее предательство. Каждый удар прибоя сотрясал меня изнутри, одновременно маня к себе и предостерегая держаться подальше.
Море никогда не безмолвствовало. Оно находило любую брешь в моей защите точно так же, как всегда находил голос матери. Шепот воды нес в себе песни, дрожавшие под поверхностью — там, где слышать их могла только я.
Моя мать была одной из Утопленных дочерей, но даже она никогда не говорила о зове глубин. Она учила меня напитывать морскую воду лунным светом и варить из ламинарии снадобье, способное сбить жар, но при первом же намеке на то, что я услышала под водой, ее глаза вспыхнули диким ужасом, и она зажала мне рот ладонью с такой силой, что я ощутила привкус крови.
Она предупредила меня не слушать и никогда больше об этом не заикаться, но притяжение моря всегда пульсировало в моих жилах.
Порой я сдавалась шепчущим тайнам пучины, позволяя им омывать меня, точно накатывающей волне.
И этой ночью я не могла совладать с ними.
Порыв ветра ворвался в окно, и чаша в моих руках дрогнула, а крупицы соли шевельнулись, будто истосковались по возвращению в морскую гладь. По рукам побежали мурашки: воздух затрещал обещанием надвигающейся бури.
Чаша выскользнула из моих дрожащих пальцев, глухо стукнувшись о подоконник, и белые кристаллы рассыпались по деревянному выступу, точно звезды.
— Проклятье.
Ветер жадно подхватил соль, потянув крупицы к распахнутому окну. Я могла бы позволить им вернуться в море, но пальцы судорожно бросились следом за каждой песчинкой. Море уже отняло у меня тело матери, и я не собиралась отдавать ему даже эту малость.
Собирая остатки рассыпанной соли, я вскинула взгляд к горизонту, где взошла полная и бледная луна. Ее отражение сочилось по воде, и ноющая боль под грудиной взметнулась с новой силой. Это была глухая, сосущая тоска — словно что-то внутри меня неотвратимо рвалось к воде и отказывалось уступать.
Луиза.
Зов стянул грудь тугой петлей, превращая каждый вдох в борьбу. Я сопротивлялась ему три удара сердца, прежде чем сдаться: ноги сами понесли меня из скудного тепла комнаты к двери, будто я была всего лишь обломком дерева, подхваченным неизбежной хваткой прилива.
Половицы скрипели под моим весом, с каждым шагом подпуская меня ближе.
Луиза.
Я замерла на пороге, коснувшись кончиками пальцев щербатого дверного косяка. Защитный знак матери все еще виднелся на древесине, хотя его края со временем сгладились, а смысл стерся вместе с памятью о ее руках.
Я мотнула головой и схватила сапоги: сухая кожа затрещала, когда я сунула в них ноги. Я поморщилась, почувствовав, как потертая подкладка натерла вчерашние мозоли, но пересилила боль.
Море не станет дожидаться удобства, как не станут ждать и приливные заводи, в которых до рассвета укрывалось все то, что мне требовалось, пока утренняя волна не смыла добычу прочь.
Корзина для сбора ждала у входа там, где я бросила ее прошлым вечером, все еще усыпанная сухими крапинками водорослей. Стоило мне взять ее, как ивовая ручка с легким скрипом легла в ладонь, гладкая в тех местах, где моя кожа за долгие годы стесала древесную шероховатость.
Переведя дыхание, я уперлась плечом в дверь и навалилась всем весом. Петли взвыли, когда в щель ворвался ветер, хлестнувший по лицу и закрутивший волосы в спутанные колтуны. Кожу под ветхой рубахой закололо, и я запахнула истрепанные края плаща на груди, вглядываясь во тьму, которая, казалось, таращилась на меня в ответ.
Тропа к берегу представляла собой всего лишь колею из грязи и примятой травы, петляющую среди узловатых древесных корней. Луна нависала в вышине, истекая бледным светом на землю и указывая путь. Я ступала осторожно, пока сапоги чавкали по раскисшей почве. Мокрая трава клонилась по обе стороны тропы, а колючий кустарник цеплялся за плащ, дергая ткань, точно цепкие детские ручонки.
Деревня раскинулась сразу за холмом, и вороны облепили каждый забор, каждую крышу и печную трубу. Черные, как сама смерть, они неотрывно следили за горизонтом немигающими глазами. С каждым днем их становилось все больше. Птицы почти не двигались, но одна из них повернула голову в мою сторону, сверкнув черными бусинами глаз в лунном свете.
Холодок прополз по спине: ворон провожал меня тяжелым взглядом, пока я спускалась ниже по тропе, чувствуя, как сапоги все глубже вязнут в жиже, постепенно сменяющейся скрипучим песком. Гниющая ламинария и щепки плавника устилали кромку прибоя, источая тошнотворное зловоние распада, которое только усилится, когда забрезжит рассвет и солнце вновь заберет себе небосвод. Раковины, разбросанные по линии самого высокого прилива, казались лишенными жизни и красок: их перламутровое нутро выбелило до мертвенной белизны, будто море до капли выцедило их своей скорбью.
Его горечь пропитала все вокруг. Жители деревни могли притворяться сколько угодно, но гниль тлела прямо под их ногами.
Рыбу выбрасывало на берег кверху брюхом — раздувшуюся, со слипшейся чешуей, посеревшей до цвета пепла; а крошечные белые цветы, что прежде цеплялись за жизнь в расщелинах скал, увяли до единого.
Море ярилось, и каждый из нас знал причину. Избрание задерживалось.
Утопленный король так и не явился за своей невестой, и те, кто жил на стыке суши и водной глади, платили самую непомерную цену за его долгое отсутствие.
Я с детства слышала о нем эти предания. Королева посмела присвоить то, что по праву принадлежало лишь Айсу, и за ее воровство мы расплачивались кровью испокон веков. И с каждым новым поколением мы скармливали пучине очередную дочь, очередную невесту, принесенную на заклание Утопленному обету, — и все ради того, чтобы утихомирить ненасытные волны, грозившие проглотить нас целиком.
День за днем жрецы стояли на деревенской площади, и их голоса перекрывали вой ветра. Молчание Утопленного короля, упрямо твердили они, лишь испытывает нашу преданность. «Ваша вера колеблется», — вещали они, приказывая селянам сыпать соль на пороги и шептать молитвы до тех пор, пока голоса не сорвутся в хрип.
Они говорили так, словно богиня Неома не отвернулась от нас первой, словно не ее горькие слезы просолили наши берега и отравили наши воды.
Жрецы называли это божественным равновесием: одна дева отдана пучине, дабы бесчисленные сотни других могли дышать над волнами. Жертва невесты, уверяли они, была единственным языком, понятным ненасытному морю, и только она могла вымолить его пощаду.
Но я знала истинное лицо этой так называемой милости богинь.
Я видела его в столбе черного дыма, застилавшем небо в ту ночь, когда они предали мою мать огню. В том, как бледно лизали тьму языки пламени, пока рев океана тонул в моих отчаянных воплях.
Они заклеймили мою мать соляной ведьмой.
Они утверждали, будто ее снадобья оскорбили богинь, а шепотки заговоров клеймили нечестивой мерзостью. Они осудили ее за дерзость коснуться того, что принадлежало лишь высшим силам.
Они выволокли ее из дома и потащили к утесам, где ветер завывал точно плакальщица, а голодные волны тянулись к ее лодыжкам. Я забилась за зубастые скалы, впиваясь детскими пальцами в камень, пока кожа не лопнула до мяса. Тело оцепенело от ярости и ужаса; меня разрывало между материнским наказом прятаться и криком, что рвался из горла — молить их остановиться.
Ее искусанные, кровоточащие губы раз за разом выговаривали имя Айсу, пока связки не лопнули криком. Этот крик поселился внутри меня, питая горькое сопротивление всякий раз, когда селяне опускались на колени для молитвы.
Я скорее вырву себе язык, чем склонюсь и стану шептать мольбы богиням, которые равнодушно внимали воплям моей матери и и пальцем не пошевелили, пока пламя пожирало ее плоть.
Жители превратили мою мать в назидание, хотя больше ни разу не произнесли ее имени вслух. Те самые люди, что прежде под покровом ночи крались к нашей двери за ее настойками, теперь при одном моем виде прижимали пальцы ко лбу и бормотали охранительные молитвы.
Они отводили глаза, будто один мой взгляд мог заразить их скверной, которая, по их убеждению, перетекала от матери к дочери.
Страх жил в них ненасытной тварью, терзая все, чего они не могли понять и подчинить, — и этот страх порождал ненависть.
Я была отродьем соляной ведьмы.
Одной из Утопленных дочерей Айсу. Как и мать, я принадлежала приливам, а не свету, которому поклонялась деревня.
Даже сейчас, стоило мне сделать шаг, отражение луны вздрагивало в приливных заводях, плененное и расколотое темной гладью. Я опустилась на колени в сырой песок, чувствуя, как холодные крупицы впиваются в кожу, и кончиком пальца рассекла поверхность воды.
Круги побежали вширь правильными кольцами, искажая отражение, пока вместо себя я едва не увидела лицо сестры.
Селена была избавлена от моего позора. Она явилась на свет первой, в предрассветные часы Лунного прилива, и мать баюкала ее на руках, пока серебряное сияние омывало ее кожу. Мое же появление стало хаосом. Меня вырвали из материнского чрева под раскаты молний, распарывавших ночь, и грохот волн, крушивших побережье. Повитуха, принявшая меня в свои дрожащие ладони, рассказывала, что я вошла в этот мир с морской водой на губах и меткой Айсу, изогнувшейся вдоль ребер.
В ту ночь деревня мерцала огнями свечей в каждом окне, а шепот молитв стлался между домами, точно морской туман. Селяне теснились на площади, толкаясь локтями, чтобы узреть то, что жрецы нарекли священным знамением: дочерей-близнецов, рожденных под ликом сакральной луны.
Священнослужитель разделил ложе с ведьмой, и от этого греховного союза родились близнецы, отмеченные враждующими богами: одна была благословлена лунным светом, вторая — проклята морем.
Нас разлучили до рассвета.
Селену забрали в дом нашего отца в деревне, где перезвон колоколен и молитвенные песнопения заглушали шепот моря. Меня же мать унесла на руках в крошечную лесную хижину — слишком далеко, чтобы благочестивый звон мог до нас донестись.
Отец назвал изгнание милосердием. Он объявил, будто мать околдовала его, а ее замешанные на соли чары обратили его слабость в грех. Та же скверная магия пульсировала в моих жилах, передаваясь от матери к дочери несмываемым проклятием.
Мне запретили появляться в деревне, приходить к школе и ступать на улочки, петлявшие между покосившимися домами. Но в базарные дни я все равно пробиралась на площадь, натянув капюшон на самые глаза, с корзиной мазей и сушеных трав на руке. При моем приближении селяне испуганно таращились, касаясь пальцами лбов в безмолвном обережном жесте, однако нужда в снадобьях неизменно пересиливала ужас перед тем, что текло в моей крови.
Иногда среди торговых рядов возникали они — точно ожившие призраки.
Отец лишь каменел в плечах и спешил отвернуться, но Селена всегда задерживалась. Я видела, как она замирает, устремляя на меня долгий взгляд — словно лунный свет, пойманный в приливной заводи, — прежде чем скрыться в его тени.
Какая бы нить ни связывала нас когда-то, она истрепалась в соль и прах. Мне хотелось ненавидеть сестру за ее свободу, за благословение света, избавившее ее от моей участи, но я не могла смотреть на нее, не видя в ответ собственного отражения. Чужая, с моим лицом; та, чья жизнь могла бы принадлежать мне, появись я на свет чуть раньше — под светом луны, а не под вой шторма.
Сколько бы раз я ни ловила ее взгляд из-за рыночных прилавков или церковной ограды, она ни разу не пыталась заговорить со мной. По-настоящему. Лишь однажды, когда нам было по восемь, она вышла к кромке леса, где я собирала мох для матери.
Ее светлые волосы были заплетены в тяжелую косу, ловившую солнечные блики, — столь непохожую на мои темные колтуны. Она опустилась передо мной на колени во влажный мох, пачкая лесной грязью подол безупречно-белого платья. Сырая земля между нашими коленями казалась целым океаном, непреодолимым, несмотря на жалкие дюймы, разделявшие нас.
Она не проронила ни звука, как и я.
Она лишь вложила лоскут белого льна в мою перепачканную землей ладонь, тут же отдернула пальцы, словно обжегшись о мое прикосновение, и вскочила на ноги. Селена бросилась бежать к деревне, ее белое платье трепетало на ветру, а подол сиял неровным вырезом там, где был отрезан кусок ткани. Лишь когда она скрылась за деревьями, я осмелилась разжать кулак. На обрывке льна синей нитью были переплетены наши имена.
Воспоминание растаяло, ускользнув сквозь пальцы водой, и я часто заморгала, пока отражение на поверхности приливной заводи не обрело четкость.
Я прижала ладонь к мокрому песку и подалась вперед, влекомая невидимой привязью, пока вода у кончиков пальцев не запела тихим гулом. Я позволила этой пульсации захлестнуть меня, сдаваясь знакомой, настойчивой боли в позвоночнике, что вилась кольцами вверх, оплетая ребра.
Вода поднялась выше по ладони, пока пальцы не погрузились в ледяную стынь. В тот же миг мир вокруг истаял, и под растопыренными пальцами я различила тонкое свечение. Крошечные завитки света собирались воедино, повинуясь безмолвному зову; они кружили и мерцали на мелководье.
Я видела, как водная гладь прогибается и идет рябью: тьма притаилась внизу, голодная, выжидающая, и я готова была поклясться, что ощущаю ее взор. Но свет держался стойко, обвиваясь вокруг руки все теснее, не желая отпускать, пока первый шепот моего имени не побежал по венам.
Луиза.
Боль внутри полыхнула, разливаясь от груди вниз по руке, и свет отозвался. Мерцание расползлось шире, очерчивая линии ладони и взбегая по запястью, с невероятной тонкостью прорисовывая каждую вену под кожей.
Мне следовало отдернуть руку, но я погрузила ее глубже, впуская эту боль и наблюдая, как стирается грань между плотью и морем. Спираль света пульсировала вновь, посылая дрожь вверх по руке и отзываясь в каждом нерве. Дыхание перехватило — его украл холод, зов моего имени и обещание чего-то неизмеримо большего.
Сияние выплеснулось наружу, заполняя заводь трепетным серебром, которое цеплялось за каждый камень и обломок раковины, озаряя крошечные миры под тонкой пленкой воды. Оно высветило мое лицо в совершенно ином свете — чужом, незнакомом.
Я ненавидела ту часть себя, что тосковала по этой девушке — незнакомке, жившей где-то за пределами всего, что я считала явью.
У основания черепа кольнуло, будто ледяная капля скользнула вдоль позвоночника. Я замерла, но ощущение лишь нарастало. Это была не привычная ноющая тяга, не глухой морской зов, не дававший мне покоя. Взгляд был острым. Пристальным. Настолько неотрывным, что я чувствовала его прикосновение к обнаженной коже.
Я резко выдернула руку из воды, осыпав бедра ледяными брызгами. Каждый нерв гудел, обнаженный и чуткий. Весь мир сжался до шуршания прибоя и бешеного стука в груди.
Я окинула взглядом горизонт, ища движение, но шевелились лишь беспокойные волны и тени, несомые приливом. И все же нутром я чувствовала: я здесь не одна.