Холли Рене «Проклятый луной» Пролог

Когда-то море было ласковым, а луна — милосердной. Задолго до того, как свирепые бури начали терзать воды, а королевы — скользить на дно морских глубин с помутившимся разумом.
Задолго до того, как скорбь впервые коснулась мира, две богини двигались как единое целое. Айсу, рожденная из соли и желания, своим дыханием творила волны и вытачивала песнью сирены самые кости океана. Неома, сотканная из сплетения света и тени, зажигала небесный свод и своими тихими ладонями вела за собой приливы.
Они были возлюбленными, скрепленными навек, точно море и суша. Неизменными в своей тоске, бесконечными в своем возвращении. Их любовь жила в междумирье, встречаясь лишь раз в году во время Лунного прилива — в час, когда море тянулось к небесам, а луна дерзала коснуться волн возлюбленной.
Но приливы не дарили им дитя, а звезды не сулили наследника. Айсу напевала колыбельные в приливные заводи. Неома возжигала звезды в качестве подношений. И все же ни одна жизнь не затеплилась в священных водах.
Одной-единственной ночи было ничтожно мало: море молило остаться, но луна никогда не могла последовать за ней.
Меж ними поселилась тоска — поначалу тихая и кроткая, но вскоре ставшая острой, точно волны, забывшие путь к родному берегу. В тягостной, ноющей тишине Неома отвела свой взор от морской печали к замершей в ожидании суше.
Там, в серебряном лунном свете, стояла на коленях смертная королева — теплая там, где море было диким; мимолетная там, где богини оставались вечными, — и в благоговейной молитве шептала имя Неомы.
Она пыталась, как и положено королевам. Месяц за месяцем под стылыми звездами ее чрево хранило безмолвие, столь же глухое, как ночное небо.
Неома взирала на нее с высоты и видела ее скорбь. Не ту, что бушует яростным штормом, а гулкую пустоту, выточенную долгой нехваткой. Это была знакомая пустота — та самая, что преследовала тьму за гранью ее небесного сияния. И тогда Неома спустилась, роняя звездные следы с кончиков пальцев и перекидывая мост над бездной меж небом и землей.
Ночь за ночью молитвы королевы все меньше походили на священный трепет и все больше — на отчаянную жажду; ее пальцы тянулись ввысь, навстречу небу, пока звездный свет не пролился в ее раскрытые ладони, и Неома не дала свой ответ.
Сначала пришел взор богини — ласка, омывшая королеву чистым серебром. Затем — ее прикосновение, рисующее созвездия на смертной коже. В этой ночи не звучало молитв, не было отчаянных мольб, обращенных к небесам.
Вместо этого две сущности — божественная и бренная — встретились в тишине, где жила их общая тоска. Там, где пустота зияла глубокими ранами, Неома собрала свет далеких звезд и вплела его в живую плоть, даруя королеве то, в чем было отказано даже богиням.
Под взором луны в королевском чреве затеплилась жизнь сына. Он явился в этот мир с солью в легких и звездами во взгляде. Дитя двух миров, обреченное стать королем.
Мир нарек его чудом.
Королевство нарекло его наследником.
Небеса нарекли его вором.
Приливы замерли, и луна больше никогда не тянулась к морской глади.
Крик Айсу пронесся по океанскому дну сокрушительной волной. Предательство возлюбленной вспороло ее изнутри, словно тысяча крючьев, вырывающих с мясом частицы ее божественной плоти. Пустота, занявшая место прежней преданности, выла от голода, и когда богиня пробилась сквозь толщу давящих глубин, чтобы воочию увидеть, как лунный свет благословляет смертную колыбель, море сошло с ума от горя.
Ветры срывали звезды с небосвода.
Волны обратились клыками — они кромсали береговые линии и пожирали прибрежные селения целиком.
Песнь сирены Айсу обернулась траурной мелодией: она сбивала приливы с их извечного пути и покрывала мир соляным саваном скорби. Море вздыбилось — дикое, неукротимое, и из его неизбывной муки родилось проклятие.
Она не прокляла Неому, хоть измена богини и расколола ее пополам.
Она не тронула королеву, хоть та и сжимала в объятиях дитя, которое море никогда не сможет выносить.
Она обрушила все свое возмездие на принца, обрекая не только этого мальчика, но и каждого, кто унаследует его корону и понесет лунное вероломство в собственной крови.
Пальцами из соленой пены она намертво вплела их судьбу в свою — создав полотно возмездия, вытканное из нитей предательства.
Отныне каждый коронованный наследник обязан брать в жены смертную деву: плоть невесты станет зеркалом утраты богини, а ее кровь — якорем для унаследованного греха короны. В жилах невесты суждено было течь горькому наследию Айсу — медленно подкрадывающемуся безумию, рожденному изменой.
В то мгновение, когда ее взгляд встретится со взглядом ее короля, дремавшее проклятие пробудится, распускаясь в жилах, точно водоросли в темной глубине. С каждым накатывающим приливом разум девушки будет утекать прочь, а мысли — кружиться и рассыпаться осколками раковин в донном течении. Сама ее суть будет таять, удар за ударом сердца, пока в ее груди не останется ничего, кроме гулкого эха океанского пульса. Ненасытное море будет пожирать их муки до тех пор, пока последняя корона не сгинет в его пучине.
Никто не мог избежать оков Утопленного обета. Откажи морю в его законной невесте — и ярость его не будет знать пощады. От кромки прибоя до горных вершин мир станет гнить и рушиться, распадаясь в потоках паводков и огня. Сорвись проклятие со своей привязи — и весь мир утонет в скорби отвергнутой богини, пока небеса будут истекать звездами, словно разверстыми ранами.
Но проклятия, точно морские раковины, несут в себе эхо собственной гибели. Даже в ослепляющей ярости море оставило тончайшую трещину в стене своей мести — путь к спасению, искусно вплетенный в самую ткань своего возмездия. Из неизбывной боли Айсу родилось горькое пророчество, несомое приливными волнами — полуобещание, полупредостережение:
Когда души-близнецы в Лунный прилив сойдутся,Украденное возвратится, долги искупленьем зачтутся.Зеркальнорождённые, внемлите древнему гласу:Один рожден из соли и бури, второй — под светом ясным.Когда луна и прилив в одном отраженье сомкнутся,Боги в смертной плоти ключом изольются.Один узрит правду, второй судьбе покорится,Иль поднявшимся водам в добычу наш мир обратится.
И море замерло в ожидании того дня, когда его отражение поднимется из пучины вновь.