Холли Рене «Проклятый луной» Глава 18

Лу
Утро подкралось неслышно — медленное, бледное, и во рту стоял привкус соленой воды с металлическим осадком крови. Я заставила себя сесть, и мышцы отозвались глухой ломотой на каждое движение.
Стоило мне смежить веки, как перед глазами вновь вздымалась стена воды, готовая поглотить меня без остатка. Легкие сковало спазмом от одного воспоминания об обжигающей соли. Даже сейчас, в безопасности этих покоев, я кожей ощущала призрачные придонные течения, дергавшие за лодыжки и манившие утянуть обратно — в ту ледяную, сокрушительную тьму.
Море взывало ко мне всю мою жизнь, но вчера оно попыталось забрать слишком многое.
Легкий сквозняк влетел в комнату, принеся с собой шум волн, разбивающихся о берег, и я отвернулась от этого рокота, поднимаясь с постели на неверных, дрожащих ногах.
Комната на мгновение поплыла перед глазами, когда прибой ударил вновь — на этот раз громче. Пучина все еще жаждала меня. Она жаждала меня.
Луиза.
Я содрогнулась и судорожно зажала уши ладонями, пытаясь заглушить этот голос, но море не ведало жалости.
Ее голос просачивался сквозь самые кости дворца, сквозь трещины в каменных плитах, сквозь тонкую броню плоти, которую я в отчаянии прижимала к ушам. Я физически ощущала ее ненасытную жажду и ноющую боль, пульсировавшую искалеченным сердцем где-то под моими ребрами.
Мне хотелось кричать во весь голос, но я лишь пошатнулась, отступая от постели — как можно дальше от моря. Ноги заплетались; пошатнувшись, я оперлась о ростовое зеркало. Ладонь плашмя легла на холодное стекло, и собственное отражение уставилось на меня в ответ — изможденное, с пустотой в глазницах.
Зеркало не даровало ни утешения, ни пощады. Глаза залегли в глубоких тенях, потемневших от бессонницы и липкого страха, а дикий блеск в зрачках не имел ничего общего с той девчонкой, какой я была прежде. Я навалилась на стекло сильнее, отчаянно пытаясь зацепиться за что-то твердое, осязаемое, настоящее, но даже гладкая поверхность под ладонью казалась зыбкой и призрачной — будто границы моего тела были всего лишь крупицами соли, обреченными раствориться без следа.
Боль в груди оставалась острой, саднящей — раной, отказывавшейся затягиваться. Каждый удар сердца глухо отдавался в ребрах, вторя ненасытному голоду океана внизу, и я с ужасом гадала, сколько еще частей меня море успеет отнять, прежде чем от меня не останется ровным счетом ничего.
Ночная сорочка прилипла к телу; дрожащими пальцами я оттянула ткань, холодея от мысли о том, что могу обнаружить под ней. Сердце колотилось как безумное, пока я выискивала синяки или ссадины — хоть какое-то зримое подтверждение, способное объяснить леденящий ужас, все еще струившийся по жилам. Но единственной отметиной оказалась бледно-лазурная приливная метка, пульсировавшая на ребрах. Она проступила в точности напротив моего врожденного пятна с другой стороны — словно море намеренно поставило свою печать в противовес знаку, с которым я появилась на свет.
Но это было невозможно. Раден говорил, что приливные узоры носит каждый мужчина его рода, но у Каэли не было ни единого. Во всем этом чертовом королевстве я не видела таких меток больше ни у кого — и все же сейчас линия жила и двигалась под моей собственной кожей.
Пальцы замерли над ней, не решаясь коснуться. Метка пульсировала точно в такт моему бешеному пульсу, в такт моему первобытному страху.
Каждая метка, каждая крупица его могущества — это жертва.
Вот что сказал мне Раден. Но чем же пожертвовала я? Какую частицу моей души Айсу забрала себе, пока я билась в агонии на дне ее владений?
Я испуганно вздрогнула от стука в дверь — сердце подскочило к самому горлу. Пальцы судорожно запутались в подоле сорочки, торопливо одергивая ткань, чтобы скрыть знак: мысль о том, что случится, увидь его кто-то чужой — увидь его он, — повергала в ужас.
— Войдите, — отозвалась я, и голос сорвался от паники, которую мне так и не удалось проглотить.
Каэли бесшумно скользнула в комнату, притворив дверь с едва слышным щелчком. Ее взгляд скользнул по мне с ног до головы, задержавшись чуть дольше обычного, и я внутренне ощетинилась под этим изучающим взором. В руках она держала небольшой поднос; запах меда и теплого свежего хлеба долетел до меня раньше, чем я успела разглядеть угощение.
Пустой желудок сжался и предательски заурчал.
— Рада видеть, что ты проснулась. — Она пересекла покои и опустила поднос на постель, не сводя с меня оценивающего взгляда: — Выглядишь лучше.
Я заставила губы растянуться в подобии улыбки:
— Я и чувствую себя лучше.
Глаза Каэли чуть прищурились, когда она сняла с подноса кружку и протянула ее мне. Наши пальцы соприкоснулись, когда я взяла питье:
— А как ты себя чувствуешь на самом деле?
Я тяжело сглотнула прежде, чем ответить:
— Устала. — Пальцы бессознательно потянулись к боку, прикрывая метку сквозь ткань сорочки: — И напугана до чертиков.
— Охотно верю. — Она подошла ближе, и ее взор метнулся туда, где моя ладонь защитным жестом прижималась к ребрам: — Ты напугала нас до полусмерти.
— Прости… — горло перехватило спазмом: — Вода… — Воспоминание о пучине обожгло изнутри: — Сейчас все в порядке. Честно.
— Ребра все еще болят? — Ее взгляд намертво пригвоздил мои пальцы к телу, и я отдернула руку так, будто обожглась.
— Нет. Все зажило, — выпалила я чересчур поспешно.
— Лу… — В ее голосе зазвучали предостерегающие нотки. Она наклонилась ближе — настолько, что я смогла различить крошечные золотые искры в ее радужках: — Если тебе все еще больно, ты обязана сказать мне. Мне нужно осмотреть тебя и убедиться, что раны затягиваются как положено.
Я замялась; пальцы судорожно впились в ткань сорочки. Пульс набатом стучал в горле, пока тишина между нами натягивалась до звона.
— Со мной правда все хорошо, — начала я, но даже собственный слух резанула явная фальшь этих слов: — Честное слово. Рун исцелил мои ребра. Я почти ничего не чувствую.
Каэли вскинула бровь. Скрестив руки на груди, она отрезала:
— Лу, либо ты позволишь мне осмотреть твои раны, либо я позову Руна, и это сделает он.
Я оцепенела, чувствуя, как кожа покрывается мурашками от этой угрозы. Мысль о том, что Рун увидит эту метку, скрутила внутренности жгучим спазмом. Чем бы ни был этот знак, он нес в себе предостережение, которое я ощущала самыми костями.
Я глубоко вздохнула и дрожащими пальцами ухватилась за край ночной сорочки. Медленно потянула ткань вверх, внутренне готовясь к ее реакции. Я затаила дыхание — море все так же тихо шумело в ушах, — и на одно головокружительное мгновение ничего не происходило. Затем взгляд Каэли заострился, золото в ее зрачках вспыхнуло яростным пламенем, а большой палец замер в доле дюйма над лазурным приливным узором, извивавшимся прямо под моей грудью.
Она судорожно втянула воздух, и я окаменела.
— Лу… — Я не нашла в себе смелости поднять глаза: — Рун знает?
— Нет, — я замотала головой — слишком поспешно, слишком отчаянно: — По крайней мере, я думаю, что нет.
Холодное сомнение мгновенно резануло желудок. А что, если метка проступила еще вчера, когда он исцелял меня? Что, если он видел ее и сознательно промолчал?
— Что это значит? — спросила я с замиранием сердца.
Пальцы Каэли застыли над моей кожей; ее испуганный взгляд метнулся к двери, а затем вернулся ко мне:
— Я не знаю, — прошептала она. — Я в жизни не видела приливных меток ни у кого, кроме моих братьев и нашего отца. Никогда.
Ледяной ком дурного предчувствия сдавил мне грудину. Я продолжала сжимать подол сорочки в кулаке, словно пытаясь удержать саму себя от распада, но я уже трещала по швам.
— Мне нужно позвать Руна. — Каэли резко поднялась на ноги, уже направляясь к выходу, но мои пальцы капканом сомкнулись на ее запястье.
— Умоляю, не надо! — Голос надломился, когда я торопливо сдернула платье вниз: — Море… море просто заклеймило меня. Я все еще ношу соляную вуаль. Мы с Руном не сковали проклятие. Что, если стихия почуяла, что я еще не принадлежу ему?
Слова слетели с губ, но от них веяло глубокой неправдой. Я не была связана с Руном посредством проклятия, и все же я физически ощущала невидимые нити, натягивавшиеся между нами струной всякий раз, когда он оказывался рядом.
— Море не раздает метки просто так, Лу. — Она бросила тревожный взгляд в сторону распахнутой террасы: — Оно не заявляет права на людей подобным образом.
Но оно заявило. Море предъявило свои права на меня задолго до появления этого знака.
— Где Рун? — Я обхватила себя руками за плечи.
— В городе. — Она замялась, отводя глаза: — Вода продолжает прибывать. Наводнение затапливает нижние улицы. Он ушел на рассвете. Они с Хейзеном укрепляют защитные чары на морской стене.
Я посмотрела на дверь; приливная метка глухо пульсировала под кожей.
— Он не хотел отходить от твоей постели, но нашему народу нужна помощь, Лу.
— Я понимаю, — слова прозвучали пусто, безжизненно.
— Проклятие осталось без ответа, и простые жители первыми принимают этот удар на себя. — В глазах Каэли плескалась тревога — или, быть может, чистый страх.
Я ощетинилась от этого скрытого упрека, сквозившего за ее напускным спокойствием:
— Не я отказалась от него! — огрызнулась я резче, чем собиралась: — Это Рун остановил все.
Желваки дрогнули на челюсти Каэли, и она долго вглядывалась в мое лицо перед тем, как заговорить вновь:
— Потому что он всю жизнь закрывал собой всех остальных. Даже когда это стоило ему самого себя. — В ее голосе больше не осталось обвинений — лишь обнаженная, горькая правда: — Это единственное, чему его научили. Он тысячу раз утопил бы самого себя, лишь бы не позволить морю забрать кого-то так, как оно забрало нашу мать, — прошептала она. — Но сейчас у него нет выбора. Только не в этот раз.

Вы пропустили