Твой подопечный
Днём, после тренировки и до начала ночного патруля, я отправляюсь на поиски Доме — пусть развлечёт меня, как и положено старшему брату.
Сюрприз-сюрприз, нахожу его за компьютером. Валюсь на его кровать, а следом за мной устраивается Постре. Я лениво глажу её мягкую шерсть, уставившись в потолок, пока Доме наконец не удостаивает меня вниманием, сняв наушники:
— Ну, что за дела?
Я пожимаю плечами.
— Просто задумался.
Его брови опасно сближаются.
— Ты вообще умеешь это делать?
Игнорирую его колкость и продолжаю рассеянно перебирать шерсть Постре, глядя в пустоту.
— Компай, — зову его спустя полминуты.
— Мм?
— Как думаешь, почему кто-то выбирает тебя?
Он резко поворачивается ко мне, на его лице — неприкрытое недоверие.
— Не говори мне, что ты влюбился. А то я уже заметил, что ты ведёшь себя странно… Тебе плохо? Вызвать врача?
— Нет, тупица. — Цокаю языком. — Я про выбор в сексуальном плане.
— А, ну это уже больше похоже на тебя.
— Представь, кто-то, у кого есть куча других вариантов, кто, возможно, даже не особо меня жалует, потому что я, в общем-то, и не старался понравиться… Почему этот кто-то всё равно…
Не то чтобы я задаю этот вопрос, чтобы получить преимущество перед одним качком-полицейским, по поводу которого я, разумеется, совершенно не испытываю ни капли неуверенности… Просто так уж вышло, что рядом с братом я всю жизнь чувствовал себя не в своей весовой категории. Вон у него рубашки размера XXL, чтобы влезли его руки-базуки и грудные мышцы, которыми можно колоть орехи.
— Ну, — Доме шумно выдыхает. — Мы принимаем то, что, как нам кажется, заслуживаем. Если ты считаешь, что достоин только презрения… Даже на подсознательном уровне. Если не считаешь себя достойным любви… Именно поэтому такие придурки, как ты, и пользуются успехом.
Я смотрю на него в ожидании пояснений. Кажется, я не до конца уловил мысль. Он снова шумно вздыхает.
— Из-за низкой самооценки, — объясняет. — И потому что у некоторых женщин материнский комплекс. В твоём случае это особенно актуально.
— Ага, конечно. И дело вообще не в том, что я чёртов бог в постели, да? — защищаюсь я.
— Ты сам спросил. Если тебе больше нравятся твои собственные ответы… — Он собирается снова надеть наушники.
— Ладно-ладно. — Останавливаю его. — Давай, продолжай.
Третий тяжёлый вздох.
— Так вот… Я не могу сказать, почему кто-то выбирает именно тебя. Но в моём случае я бы выбрал человека, с которым мог бы быть собой на все сто. Того, кто не заставляет меня чувствовать себя странным из-за моих странностей, тупым из-за моей тупости. Кто не делает меня плохим или виноватым за мои недостатки. Кто даёт мне эту свободу и спокойствие — быть собой, зная, что меня не осудят и не отвергнут, а в твоём случае — не перестанут желать, даже когда узнают всё дерьмо. Всё грязное и сломанное. — Он лениво тыкает в клавиатуру, не особо что-то там делая. — Притворяться — утомительно.
— Эй. — Я приподнимаюсь на локте, чтобы заглянуть в его лицо. — Для компьютерного зануды ты неплохо складываешь слова.
Он усмехается краем губ, без радости.
— Быть занудой даёт много времени на разговоры с собственными мыслями, полагаю.
Он снова начинает раскачиваться в кресле, взгляд уходит куда-то вдаль. Я знаю, что он что-то обдумывает, поэтому молча жду. Доме работает лучше без давления — ему просто нужно чувствовать, что я рядом, когда он будет готов говорить.
— Вот поэтому я на свободе, — выдает он наконец.
— Потому что ты зануда?
— Потому что я Охотник среди обычных людей. Я не хочу врать, понимаешь? Не хочу скрывать, кто я такой. Но я и не хочу тащить в этот мир теней человека, которого бы любил, и становиться причиной его кошмаров. Наша жизнь… не так-то просто её принять.
Опять это чувство — что, если бы у него был выбор, он бы отказался от этой жизни. И ещё я понимаю, что он одинок. Это одна из причин, почему быть Охотником ему не по душе. Он считает, что это его вина.
— Когда я влюблюсь, это будет другой Охотник, — заключает он. Вот только таких здесь не пруд пруди.
— Значит, мы выбираем тех, с кем можем быть собой? — хочу убедиться я.
Доме пожимает плечами.
— Я не понимаю, почему мы, Охотники, такие одинокие, всё время работаем в одиночку. — В его голосе слышится недовольство. — Это странно. Обычно наши куда более стайные…
— Франк! — В дом влетает мама с криками. — Иди посмотри, чем занимается твой подопечный!
***
Полчаса ходьбы от нашего дома, на окраине одинокой и мрачной просёлочной дороги, затерянной среди лесов, стоит старый деревянный столб. К нему на ржавых цепях прикреплён металлический знак, на котором под слоем мха и коррозии едва угадывается название — Мэйтаун.
А на нём — девушка. Насаженная на кол.
Мама нашла её во время пробежки, и теперь мы здесь все в сборе.
Кровь не капает. Она уже давно вытекла, когда её прибивали сюда. На шее — отметина, не оставляющая сомнений.
— Чёрт… — срывается у меня.
Отец качает головой:
— Слишком очевидно, — бормочет. — Какой смысл делать это вот так?
Мама вспыхивает:
— Да потому что это в их природе! Они — создания тьмы! Безжалостные убийцы! Им не нужны причины.
— Они ещё и умны, — вставляет он. — А это… это неумно.
— Демонстрация силы! Вот что это такое! Потому что мы позволяем ей делать, что хочет.
— Это рядом с нашим домом, — размышляет Доме. — И она хотел, чтобы мы уехали. Поэтому тело на знаке, указывающем на выезд из города? Это приглашение убраться? Или угроза?
— Это просьба, чтобы я вогнала ей кол в сердце, — подытоживает мама, с щелчком досылая патрон в патронник. — И в этот раз ты меня не остановишь. — Она обводит отца обвиняющим взглядом. — Это мы позволили этому случиться.
Он молча кивает. Мы все поднимаем головы. Октябрь уже вступил в свои права. Скоро наступит тьма.
И когда она придёт, мы будем готовы.
***
На этот раз сомнений нет: тело было укушено, обескровлено и убито вампиром.
Я вспоминаю, как злился в лесу, когда считал её виновной в убийстве оборотней. Хотел бы я снова почувствовать ту ярость. Она была бы куда лучше, чем это глухое, свинцовое разочарование, сковывающее грудь. Это похоже на усталость, которая въелась в суставы и не отпускает.
Потому что я знал. Всегда знал. И всё же…
Я помню её взгляд, освещённый звёздами.
И хочу спросить — почему?
Я не должен.
Мне не должно быть больно.
Но, наверное, так лучше. Положить этому конец раз и навсегда.
Вот почему моё лицо застывает в спокойной решимости, заглушая удары сердца, когда мы вступаем на кладбище в сумерках. Я выдвигаюсь вперёд, в то время как она ждёт пробуждения своей подопечной. В руках у меня оголённое лезвие халаджи.
Наши взгляды встречаются. Она читает ответ в моих глазах, в пустоте моего выражения, прежде чем её взгляд скользит к моему оружию, затем — к моей семье, окружившей её кольцом.
Она сжимает челюсти, её глаза прищуриваются с недоверием. Это единственная эмоция, которую она позволяет себе проявить. Безразличие того, кто знал, что этот момент настанет.
Предательство.
С её стороны или с нашей?
Но способна ли она испытывать что-то, кроме равнодушия? Она ведь чудовище, лишённое сердца.
— Вы уже нашли способ меня убить?
В её голосе слышится усталость.
— Найдём, — отвечает мама. — А если нет, я с удовольствием буду вонзать в тебя серебряный кол каждый день своей жизни.
— У каждого свои хобби. — Она пожимает плечами и принимает оборонительную стойку, её спина упирается в могильную плиту Вероники Шэллоу.
— Кстати, маленький монстр идёт за тобой, — замечает мама с явным удовлетворением.
Она шипит в ответ, оскалив клыки.
Мама взводит курок.
— Надо было подумать об этом, прежде чем оставить нам труп девушки в качестве подарка. Труп за труп.
Выстрел.
Вампирша уворачивается. А за ней — Доме, бросающийся вперёд с парой ножей-когтей. Она пропускает его мимо себя, смещается в сторону и ловко отталкивает его ногой, увеличивая дистанцию. Затем резко разворачивается к маме.
— Труп девушки?
— Не притворяйся невинной.
Мама бросается вперёд, выставляя перед собой кастеты с лезвиями. Сегодня ей явно хочется настоящего экшена. Они сходятся в яростном столкновении: атака, уклонение, глухие удары, сдавленные рычания.
Близость схватки и присутствие Доме, присоединившегося к драке, лишают папу возможности воспользоваться арбалетом.
А я…
Я стою на месте.
Я должен убить её. Я хочу смотреть ей в глаза, когда вонзаю лезвие в сердце. Чтобы она увидела, что натворила. Чтобы столкнулась с осколками мечты, которую отняла у меня.
Как будто это её хоть каплю тронет.
Я должен быть тем, кто это сделает.
Но я не двигаюсь.
Бой развивается стремительно. Мама рассекла ей щёку. Вампирша ловко захватывает её, выкручивая руку в таком угле, что малейшее движение грозит вывихом. Затем она делает шаг назад, используя маму как щит. Её клыки опасно близки к горлу.
Она бросает взгляд на могилу Вероники. Земля начинает дрожать. Времени у неё мало, и это видно по её глазам — она не собирается играть в поддавки.
— Где? — обращается она к отцу, вонзая в него взгляд, в то время как её жертва находится в одном движении от вывиха и в другом — от укуса.
— На дорожном знаке при выезде с трассы.
— У леса?
Отец кивает.
Выражение его лица меняется. Он закрывает глаза на какую-то долю секунды и шепчет что-то себе под нос. Мама дёргается, но она тут же её осаживает, вырывая у неё болезненный стон.
Когда снова поднимает на нас взгляд, в её зрачках вспыхивает решимость.
— Вы хотите охотиться на вампира?