ПРИЗРАК
Фойе было грандиозным — таким, какое могли создать только люди, у которых слишком много денег и слишком мало представления, что с ними делать. Потолок представлял собой мозаику ночного неба, инкрустированную… да, она вполне могла поверить, что это настоящие алмазы, сверкающие в роли звёзд.
Верхняя часть стен была покрыта фресками в насыщенных драгоценных тонах — тосканские пейзажи, цветущие деревья, вихревые облака, акценты из золотой фольги. Нижняя половина — роскошная деревянная обшивка, расписанная глубоким синим цветом, похожим на полночь.
Но главным украшением зала был, конечно, люстр. Шесть ярусов подвешенных в форме капель кристаллов рассыпали по комнате радугу света. На стенах каждые несколько футов висели бронзовые бра с тонкими свечами. И всё — от пола до потолка — было покрыто толстым слоем пыли.
Разложившаяся роскошь. Какая трата великолепия.
На противоположной стороне фойе возвышались массивные двойные двери, зажаты между двумя мраморными колоннами. Слева — коридор, уходящий вглубь особняка, с высокими окнами вдоль стены, сквозь которые пробивался слабый свет… или, в данный момент, зимняя хмарь. На стенах висели прямоугольные холсты, накрытые серыми тканями. Женевьева подошла поближе, удивлённая тем, что кто-то стал бы прятать такое количество картин.
Только это были не картины. Под плотной тканью скрывалось зеркало, покрытое серебром.
Странно…
Справа — ещё один коридор, его левая сторона утыкана дверями, а напротив висел ряд гигантских масляных портретов в изысканных серебряных рамах. Женевьева уже собиралась поискать кого-нибудь в одной из комнат, но первый портрет привлёк её внимание и заставил остановиться.
На нём была девушка, чуть старше самой Женевьевы, с поразительно белыми волосами до талии и лёгкой прямой чёлкой, обрамлявшей лицо. Под густыми ресницами прятались абсолютно чёрные глаза — контраст настолько резкий, что бросался в глаза моментально. Как и винные губы, изогнутые так, будто она знала то, чего не знал зритель.
Она сидела в кресле с серебристым бархатом, в платье ледяного голубого цвета. А у её ног…
Женевьева дважды моргнула.
Большой снежный леопард.
Неужели… домашнее животное? — пробормотала она и перешла ко второму портрету.
Мужчина с того холста явно был родственником первой девушки. Только у него вместо белых волос были густые тёмные, почти синеватые пряди, заправленные за уши. В каждом ухе — серьги с сапфирами. А глаза… настолько светло-серые, что почти белые.
Женевьеву передёрнуло. Если я когда-то считала, что у Офи пугающий взгляд…
Он сидел в том же кресле, но без леопарда. Зато на плече — чёрная сова, чей взгляд будто следил за ней по комнате.
Прежде чем Женевьева успела рассмотреть следующий портрет, сверху раздался глухой удар. Она резко развернулась и поспешила назад, к фойе, надеясь найти лестницу наверх — и, может, хозяина дома. Или хотя бы не того грубияна с янтарными глазами.
Теперь она заметила, что массивные двери позади приоткрыты. Подойдя к ним, Женевьева распахнула створку и замерла на пороге.
Бальный зал. Такой, о котором она мечтала в своих фантазиях.
Под потолком — фрески с изображением сражений: демоны с алыми когтями разрывают оборотней в момент превращения, грёзы (Reveries) изливают радужную кровь в глотки вампиров, ангелы вырывают друг у друга крылья.
Золотые шторы обрамляли высокие окна, впуская серебряный свет на мраморный пол. Противоположную стену украшали… снова зеркала, скрытые под чехлами.
Между двумя окнами возвышались часы. Циферблат с римскими цифрами был вписан в двенадцать тёмных кругов — кроме текущего часа. Четвёрка сияла золотом.
И в самом дальнем углу она увидела именно то, что искала — парадную лестницу. Ступени вели на второй этаж, балкон огибал три стороны зала.
Женевьева направилась к ступеням, провела пальцами по перилам, оставляя чистый след в пыли, и начала подниматься. Её взгляд блуждал в тенях, в поисках хоть кого-то.
На верхней площадке она заметила движение — как дым, разлетающийся в стороны.
Резко повернув голову, она увидела лису.
— Ты.
Лиса хлестнула хвостом и юркнула за угол. Женевьева бросилась вслед, свернув налево в широкий коридор с рядом закрытых дверей. Темнота сгущалась, и либо лиса умело слилась с тенями… либо исчезла.
— Эй? — позвала она. — Здесь кто-нибудь есть?
Первая дверь справа оказалась не заперта. Она толкнула её — и замерла.
Комната была пустая. Ни кровати, ни мебели. Просто белая коробка. Она закрыла дверь, проверила следующую. Такая же.
Что за нелепая трата пространства…
— Кто, чёрт возьми, ты такая? — прошипел кто-то.
Женевьева отшатнулась от порога и резко обернулась.
В начале коридора стояла девушка. Та самая — с портрета. Только теперь волосы были подстрижены — строгий, чёткий боб, пряди чуть касались плеч и двигались вместе с её стремительной походкой.
— Как ты сюда попала? — потребовала она, оглядев испачканное платье Женевьевы.
— Через парадную дверь, — невозмутимо ответила та, приглаживая платье. Ужасное первое впечатление. Совсем не в её вкусе.
Девушка хмыкнула:
— Смело, ничего не скажешь. Если ты из гостей Нокса — ты пришла раньше. И ты в полной заднице. Охота — завтра.
Охота?
— Хотя нет, тебя там не будет. У тебя, знаешь ли, сегодня похороны, — добавила она будничным тоном.
— Я не понимаю, о чём ты, — сказала Женевьева. — И вообще… как я понимала тебя раньше? Ты ведь говорила не по-английски…
— Ты больная? — с неподдельной тревогой нахмурилась девушка. — Как ты сюда вообще попала?
О.
— Тут… была чёрная лиса…
— Умбра? — глаза девушки сузились, в них появилась опасная смекалка. — Ровингтон тебя впустил?
Умбра. Ровингтон.
Женевьева мысленно отметила имена: Умбра. Ровингтон.
— «Впустил» — это, пожалуй, не совсем то слово, — начала она, но…
— Эллин? — раздался мужской голос из-за угла.
На мгновение у неё неприятно скрутило в животе: она ожидала увидеть того самого хамоватого владельца янтарных глаз. Но, когда они с Эллин повернулись на звук, Женевьева облегчённо выдохнула.
Нет, это был вовсе не он. Этот мужчина был немного стройнее, волосы — воронова крыла, идеально зачёсаны назад, виски чуть короче, чем макушка. Из-под полуоткрытой рубашки виднелись татуировки — грубые зарубки, такие же, как на запястьях, выглядывающих из-под манжет.
Но больше всего её поразили глаза — цвета насыщенного рубина.
Ну и, конечно, сам факт, что он, возможно, был самым красивым человеком, которого Женевьева когда-либо видела. Красота настолько безупречная, что она даже покраснела.
— Эллингтон, ты снова плетёшься, — протянул он с леденцовой палочкой в зубах, походка у него была не спешной, ленивой. И снова — тот же язык, что и у Эллин, но Женевьева понимала всё, словно это был родной английский. — Роуин уже приготовил комнаты, и если он узнает, что я снова залил кровью—
Он резко замолчал, заметив Женевьеву. Перевёл взгляд на Эллин — и сузил глаза в братском укоре. И Женевьева была почти уверена, что он и есть её брат. Те же скулы, те же глаза, тот же обескураживающий взгляд, каким Опелия смотрела на неё всякий раз, когда вытаскивала из беды… чтобы потом требовать услугу.
— Какого чёрта, Эллин? — сказал он, вытащив леденец изо рта. — Ты опять оставила портал в Ад открытым? За два века тебя не задолбало смотреть, как Нокс устраивает резню?
Что за…?
Эллин скрестила руки на груди:
— Я её не впускала, придурок. Нашла уже внутри. Спрашивай Роуина.
— Роуин? — он перебил её, брови взметнулись.
Эллин пожала плечами:
— Она упомянула Умбру.
Красноглазый перевёл взгляд на Женевьеву:
— Ты пришла с Роуином?
— А если и так? — осторожно спросила она, больше из желания прощупать ситуацию. Но в голове всё ещё эхом отзывались его слова:
Тебе не надоело смотреть, как Нокс убивает людей?..
Нокс. Именно это имя упоминал Баррингтон в своём письме. Что у него будет короткий отпуск от «обязанностей перед Ноксом».
— Если ты с Роуином — у меня масса вопросов, — сказал он уже по-английски, так же легко, как Эллин до него. — А если нет… думаю, будет гуманнее прикончить тебя до того, как тебя найдут Нокс или Грейв. — Он небрежно достал из-за пояса нож.
— Севин, не на ковёр, — вздохнула Эллин.
Женевьева сдержала реакцию, хотя пульс участился, а в груди вспыхнуло тревожное напряжение. Что вообще не так с жильцами этого дома?!
— Я с Роуином, — быстро выпалила она, как только Севин подался вперёд.
— Прекрасно. Я и так сегодня пролил слишком много крови, — признался он одновременно с тем, как Эллин прищурилась:
— С Роуином… в каком смысле?
Женевьева не успела ответить. Снизу раздался крик. Брат с сестрой переглянулись.
— Это был Грейв? — спросила Эллин.
Женевьева инстинктивно сделала шаг назад. Они не заметили.
На губах Севина расползлась пугающая улыбка:
— Хочу посмотреть на лицо Грейва, когда он её увидит.
Эллин фыркнула:
— Что, чёрт возьми, задумал Роуин? Неужели он и правда пытается…
Женевьева не стала дослушивать. Стала невидимой и бесшумно скользнула мимо них, к лестнице. Она пересекла бальный зал и облегчённо выдохнула, когда добралась до фойе.
Сделав себя видимой, наклонилась за багажом — и в тот же миг почувствовала, как её прижимают к стене.
Она подняла глаза — и встретилась с полыхающим взглядом янтарных глаз.
Роуин.
Она попыталась выскользнуть в сторону, но он лишь упёрся ладонями в стену по обе стороны от неё, полностью заблокировав путь.
Он начинал её серьёзно раздражать.
— Ты Спектр? — прошипел он сквозь зубы.
— А у тебя с этим какая-то проблема? — рявкнула она, искренне подумывая впечатать ему колено между ног.
— Моя проблема в том, что ты, похоже, вообще не умеешь слушать, — зарычал он, возвращая её внимание в настоящий момент. — Если бы я знал, что ты способна пройти сквозь защиту у ворот, я бы и не стал вытаскивать тебя после ягод. Ты хоть представляешь, что ты сделала? В какую игру ввязалась? Думаю, нет. Иначе бы никогда сюда не пришла.
— Что, чёрт возьми, с тобой не так?! — выпалила Женевьева и, задействовав магию, прошла сквозь его тело. Он развернулся. — А твои брат с сестрой? Угрожают «избавить меня от страданий»?! Вы тут все с ума посходили?
— Не задавай вопросы, ответы на которые не хочешь знать, — мрачно предупредил он.
— Уверяю тебя, я жажду услышать самое безумное объяснение вашей «гостеприимности», — огрызнулась она. — Я выросла в доме, полном мёртвых, и там было куда дружелюбнее. Вас что, звери с портретов воспитывали? У вас бешенство? Или, может, у вас проблемы с водой?
Он долго смотрел на неё молча. Взгляд был… непроницаем.
— Ты встретила моих братьев и сестру? — спросил он наконец.
Она изогнула бровь от смены тона, но кивнула:
— Эллин и Севин, верно?
— Кто-нибудь ещё? — потребовал он.
— Нет. Слава богу, нет, — пробормотала Женевьева. — А то мне пришлось бы уже обеими руками отсчитывать количество угроз, которые я получила за последние полчаса.
— И кто такой этот Нокс? И Грейв? Что за Охота? Где Баррингтон Сильвер? Почему они говорили со мной на языке, которого я не знаю, и я всё равно их понимала?
— Ответы получишь в ближайшее время, — пообещал Роуин, но голос его звучал так, будто это было скорее угрозой, чем утешением. — Надеюсь, тебя никто не ждёт. Родители? Муж?..
Он резко осёкся. И вдруг начал смотреть на неё иначе. Женевьева почувствовала, как внутри всё похолодело, и переступила с ноги на ногу. Он перевёл взгляд вниз — на её руки.
Она последовала за его взглядом. Перчатки — её любимые, из замши цвета нежной пудры, с меховой отделкой и маленькими жемчужными пуговками — были не при чём. Но не они его интересовали.
— Ты замужем? — спросил он, прищурившись, глядя на её безымянный палец.
Женевьева резко прижала руку к груди.
— И какое тебе до этого дело?
Странный вопрос. Очень странный.
Но уголки его губ поползли вверх, и в глубине души у неё тут же зазвонил тревожный колокол.
— Ты даже не представляешь, в какую заварушку влезла.
— Тогда я уйду, — выпалила она и шагнула к своим вещам. Но он снова преградил ей путь.
— Уйти ты перестала иметь возможность в ту секунду, как переступила порог этого дома, — спокойно сказал он.
— Отойди, — потребовала она. — Мне уже достаточно твоего присутствия.
Он хмыкнул:
— Придётся привыкнуть.
— Что ты имеешь в виду? — зло переспросила она. После всех этих переездов, угроз, лисиц и проклятых ягод у неё не осталось ни сил, ни терпения на очередные туманные намёки. Ей нужна была ванна. И еда.
Но он лишь усмехнулся. И сказал:
— Умбра.
И тут она снова увидела их — тени. Они просочились из его тела, словно дым, закрутились, начали обретать форму… и вот уже из клубов темноты выделились лапы. Хвост. Морда.
Лиса.
Женевьева прищурилась, глядя, как пушистое создание виляло хвостом и вилось вокруг ног Роуина. Цвет глаз — золотисто-янтарный. Точно, как у него.
Кто ты такой? — снова подумала она.
— Умбра, не присмотришь ли за нашей гостьей, пока я найду отца? — обратился он к лисе, и слово гостья прозвучало как тонкая, почти издевательская насмешка.
Но прежде, чем кто-либо успел пошевелиться, из пустоты донёсся голос:
— Ровингтон.
Голова Роуина резко повернулась налево. Из вихря фиолетового дыма появился высокий силуэт.
— Ты ведь знаешь, что, если Нокс приедет и зеркала всё ещё будут закрыты, он взбесится, — продолжал голос, пока фиолетовые клубы окончательно не рассеялись в затхлом воздухе.
У Женевьевы отвисла челюсть. Этого мужчину она узнала бы где угодно.
Баррингтон Сильвер.