Я просыпаюсь в темноте, и первая мысль — я вернулась домой. Рано или поздно меня либо накачают наркотиками, либо ударят по голове (учитывая работу с Греем и МакКриди, и то и другое — лишь вопрос времени), и я открою глаза в двадцать первом веке.
Я уже знаю, что есть гарантированный путь назад. Умереть. Когда я впервые переместилась, кто-то переместился вместе со мной, и в момент смерти его украденного тела прежний владелец вернулся на несколько секунд, прежде чем испустить дух.
Да уж, не настолько сильно я хочу обратно.
Здесь, когда я выныриваю из этой тьмы, всё в точности так же, как в момент моего появления в этом мире. Тихо, темно, я лежу на спине, дезориентированная, и в голове всплывает: «Я вернулась».
Я вернулась.
Эта мысль должна сопровождаться рыданиями облегчения. Я дома, в привычном времени, со своей семьей, друзьями и работой. Я снова я.
Когда я представляю этот момент, у меня кружится голова. Но он наступает, и всё, что я чувствую, это…
Утрата.
Я чувствую то же самое, что и при первом перемещении — будто меня вырвали из жизни, и мне хочется крикнуть: «Подождите!»
Я еще не закончила. Я еще не готова. Я еще не хочу уходить.
Сразу за этим накатывает всепоглощающая вина. Когда я исчезла, моя любимая бабушка умирала. Мне нужно вернуться в призрачной надежде, что она еще жива. Мне нужно вернуться к родителям — я их единственный ребенок. Мне нужно вернуться на случай, если Катриона сеет хаос в моей прежней жизни.
Я должна рыдать от счастья, а вместо этого чувствую себя так, будто мне снова шестнадцать, я на вечеринке и отрываюсь на полную катушку, а родители шлют эсэмэски, напоминая позвонить, когда буду готова ехать домой, и намекая, что уже поздно. Мне хочется отложить телефон и притвориться, что я не видела сообщения.
Я не готова.
Я моргаю, внутри всё сжимается от страха и вины. Затем тьма рассеивается, глаза привыкают, и я вижу Мэй, которая сидит в углу, подтянув колени к подбородку, насколько позволяют юбки.
Я всё еще здесь.
Страх и вина сменяются облегчением, в котором лишь на мгновение вспыхивает разочарование.
Я не вернулась домой. Я еще не хотела возвращаться.
Я отпихиваю в сторону путаницу в мыслях, моргаю еще раз и поднимаю голову. Я фокусирую взгляд на Мэй, и через мгновение раздражение выметает последние остатки смятения.
— Почему ты ничего не сделала? — спрашиваю я.
Она переводит взгляд на меня, широко распахнув глаза.
— Ты могла бы что-то предпринять, — продолжаю я. — Когда он накачивал меня дрянью. Он на тебя даже не смотрел.
Она продолжает пялиться на меня так, будто я говорю на иностранном языке.
— Эй! — говорю я. — Ты просто сидела и смотрела, как меня усыпляют.
— А что еще я могла сделать?
— Пнуть. Ударить. Закричать. Да хоть что-нибудь, чтобы он от неожиданности меня отпустил.
— Но он же мужчина. Джентльмен.
— Джентльмены не покупают молодых женщин для секса.
Её челюсть отвисает. Затем она приходит в себя и произносит кротко:
— На то была воля моего брата. Он мой защитник теперь, когда отец умер.
— Да твою же мать.
Она издает сдавленный звук, вытаращившись на меня. Обычно я не использую подобные ругательства, но ничто другое сейчас не кажется уместным. Глядя на её ошарашенное лицо, я понимаю, что дело не только в резкости слов. Это ругательство… из уст женщины.
— Проехали, — бормочу я, поднимаясь на ноги. — Давай сразу проясним: если я смогу выбраться отсюда (а я полностью намерена это сделать), мне забирать тебя с собой? Или ты хочешь, чтобы всё шло своим чередом, как твой брат посчитал нужным?
Она продолжает пялиться. Я прокручиваю в голове свои слова. Точно. Дело не только в ругани. Я говорю как Мэллори.
Обычно в таких случаях я быстро иду на попятную и придумываю оправдание, но ради Мэй мне неохота стараться.
— Ты меня слышишь? — спрашиваю я тоном, более подобающим эпохе. — Если мне удастся сбежать, ты хочешь пойти со мной? Этого хочет Алиса, и этого, как мне казалось, хотела ты, но теперь я уже не уверена.
— Сбежать?
Я сдаюсь. Мы одни в… где бы мы ни были, и я трачу драгоценное время на споры с девчонкой, которая (дадим ей кредит доверия) может быть в состоянии шока. Когда я придумаю план побега, я снова предложу ей выбор, хотя, честно говоря, не уверена, насколько это «выбор». Я не смогу вернуться к Алисе, если не смогу сказать, что сделала всё возможное, чтобы вытащить её сестру.
Я перекладываю выкидной нож в корсаж, откуда его будет легче достать. Затем принимаюсь изучать обстановку. Света нет, но снаружи что-то сияет достаточно ярко, чтобы лучи просачивались сквозь щели. Мы в маленькой комнате, которая воняет старым деревом, солью и рыбой. Когда я задеваю плечом какой-то предмет, я протягиваю руку и нащупываю сырой ящик, склизкий по краям и обросший морскими уточками. Подо мной — что-то вроде разорванного холщового мешка.
Я наклоняю голову, прислушиваясь. Те же звуки, что я слышала раньше, только громче. Докеры разговаривают, выкрикивают приказы и смеются. Лязг металла. Рев корабельного гудка.
Мы определенно всё еще в доках. Да, я заслужила свой жетон детектива.
С доками всё ясно, и я начинаю опасаться, что ответ на вопрос «зачем» тоже лежит на поверхности. Каковы шансы, что наш клиент — любитель секса на портовых складах? Его самого нигде не видно. В этой каморке только мы с Мэй.
Едва я об этом подумала, как улавливаю другой голос. Куда более тихий, чем грубые мужские голоса снаружи.
— Проснись, — настойчиво шепчет молодой женский голос. — Ну же, Нэнси. Проснись.
Голос доносится слева. Я иду на звук и едва не впечатываюсь в стену. Ощупываю её. Определенно стена. Гениальный детектив, ничего не скажешь.
— Эй? — шепчу я так громко, как только смею. — Там есть кто-нибудь?
Пауза, а затем:
— Ты кто такая?
— Кэт. Я с Мэй. Сестрой Феликса.
Я догадываюсь, с кем могу разговаривать, и надеюсь, что в моем представлении что-то покажется ей знакомым.
— Я тебя не знаю, — отвечает девушка с ирландским говорком. — Но я знаю Мэй.
— Я знаю сестру Мэй, Алису. Я пришла помочь Мэй и, кажется, справилась из рук вон плохо.
Девушка смеется, явно расслабляясь. Я продолжаю:
— Вы ведь из Абернати-холла, верно? Перед нами выбрали двух девушек. Это вы?
— Мы. Наш джентльмен сказал, что везет нас в свое загородное поместье, а я-то знала, что на танцах всё не так устроено. Мы должны были подняться наверх в комнату с господином. Мне эта перемена не понравилась, и я планировала сбежать, как только приедем. Вот только когда мы добрались до доков, Нэнси разволновалась, и он её… — Я не знаю следующего слова, но полагаю, это сленг, означающий отключку хлороформом. Так же как под «разволновалась» я понимаю, что у Нэнси началась паника.
Она продолжает:
— Я всё равно думала, что смогу сбежать, но как только мы остановились, меня просто скрутили.
— Подозреваю, нас собираются погрузить на корабль.
— На корабль? — пищит Мэй. — Что ты такое говоришь?
Другая девушка игнорирует её, голос её спокоен:
— Боюсь, так и есть. Я притворилась, что упала в обморок, чтобы подслушать их планы. Они сказали не так много, как я надеялась, но я поняла, что к нам присоединятся и другие девчонки, а потом нас куда-то повезут. — Она замолкает. — Еще я поняла, что наши благодетели знали, что происходит, и получили за это щедрую плату.
Я выругалась, и девушка натянуто хмыкнула.
— Вот именно.
— Что она говорит? — пищит Мэй. — Что мой брат знал об этом?
— Именно это я и говорю, Мэй, — медленно произносит девушка. — Твой брат. Мой мужчина. И мужчина Нэнси тоже.
— Твой… мужчина? — я ищу подходящее слово и нахожу лишь: — Жених?
Теперь она смеется громче.
— Ох, милочка, ну и наивная же ты. Он мой мужчина. Мой ненаглядный.
«Ненаглядный». Я знаю этот термин. Её сутенёр.
— У тебя есть «ненаглядный»? — переспрашивает Мэй. — Этого не может быть. Бал — для девушек, которые еще не… То есть, он для того, чтобы найти покровителей для девушек, еще не познавших брачного ложа.
Готова поклясться, я слышу, как та девушка закатывает глаза.
— Ты и впрямь в это верила, Мэй? Ну и простофиля же ты. Джентльменам полагается верить именно в это, но как, по-твоему, обстоят дела, когда девушку выбирают, а джентльмен решает не продлевать соглашение?
— Девственницы по второму кругу, — бормочу я так тихо, чтобы никто не услышал.
— Ты бы скоро узнала правду, — говорит девушка. — Мы все узнали. Это игра, в которую наши мужчины играют с джентльменами, а те, кажется, верят, что в Старом городе есть неиссякаемый запас нетронутых девиц.
Я прокашливаюсь.
— Оставим это пока…
— Да, — откликается девушка. — Есть дела и поважнее.
— Например, побег. И еще — как тебя зовут?
— Брен. Что до побега, я надеюсь: раз они привели тебя и Мэй, значит, привезут и других.
— Собирают нас каждой твари по паре для Ноева ковчега.
Она фыркает.
— Не думаю, что нас везут в землю обетованную.
— Туда, где не хватает молодых женщин, — рассуждаю я. — В городах их полно. Значит, в сельскую местность? Или в какой-нибудь мелкий муници… общи… городок?
— Я думала про Лондон, но ты права. В Лондоне девчонок и так завались, да и моему брату в Англии рады не больше, чем в Шотландии.
Ирландка, значит. Прошло двадцать лет после Великого голода, но ирландцев всё еще считают «нелегальными мигрантами» своего времени: мол, они отнимают работу и землю, которые «по праву» принадлежат шотландцам.
Я говорю:
— Сейчас не так важно, куда нас везут, раз уж мы никуда ехать не собираемся. Как ты и сказала, они, скорее всего, привезут еще девушек. Поэтому нас здесь и держат. Мы должны выбраться до того, как они закончат сбор. Ты осмотрела свою комнату?
— Осмотрела. Там есть дверь, но я не могу её открыть. В остальном — ничего.
— Продолжай приводить в чувство Нэнси, а я обыщу эту каморку.