Мне нужно сменить рабочую одежду. Когда я только попала сюда, я думала, что это униформа. Теперь я знаю, что в эту эпоху стандартной формы для домашней прислуги ещё не существовало, так что на мне просто один из двух нарядов, выданных Айлой. И дело тут не столько в эстетике, сколько в возможности обеспечить нас рабочей одеждой, не заставляя покупать её на свои гроши.
В моё время переодевание заняло бы пять минут. Здесь смело умножайте на три, и это при условии, что я не снимаю сорочку, корсет, лиф, нижние юбки, чулки и панталоны. Сейчас эпоха каркасных кринолинов, но к горничным это не относится, и я предпочитаю слои нижних юбок, в основном потому, что так теплее. Июнь в Эдинбурге — совсем не то, что я называю жарким летом, особенно когда дует ветер, а дует он здесь постоянно.
Корсет не так ужасен, как я ожидала, но к нему нужно привыкнуть, особенно если ты привыкла легко нагибаться. Я затягиваю его настолько слабо, насколько позволяют платья Катрионы. Сегодня я надеваю уличные ботинки ещё наверху. Затем затягиваю корсет под выходное платье, задача не из легких без помощи Алисы. Когда я начинаю дышать через раз, значит, пора надевать юбки.
Наконец, я облачаюсь в самое эффектное выходное платье Катрионы: шерстяной сатин цвета винного осадка, вычищенный до блеска. Даже в этом нарядном — и явно подержанном — платье я не очень-то тяну на потаскушку. Катриона не была скромницей, но её викторианское воспитание в семье среднего достатка не позволяло ей подчеркивать свои достоинства до неприличия. А может, дело было не в воспитании, а в характере. Выставить декольте, чтобы отвлечь мужчину — это одно, но она не хотела, чтобы кто-то решил, будто может купить пару часов — или даже минут — её времени.
У Катрионы нет косметики, и я не уверена, что она вообще есть у кого-то в этом доме. Это не современный мир, где мы так привыкли видеть женщин с мейкапом, что, стоит мне выйти «с голым лицом», как люди начинают спрашивать, почему я такая уставшая. Айла не красится. Другие варианты — Алиса, двенадцатилетняя горничная, и миссис Уоллес. У Алисы точно ничего нет, а рыться в комнате миссис Уоллес я точно не стану.
Я надеваю перчатки и слегка поправляю платье, чтобы оно выглядело чуть более вызывающие, что по сути означает лишь перераспределение ткани в и без того глубоком вырезе. Затем укладываю медово-золотистые волосы Катрионы, выпустив побольше завитых прядей. Впрочем, продавать образ придется в основном за счет подачи.
Когда я выхожу, Грей уже ждет в карете. Я останавливаюсь поздороваться с Саймоном, нашим конюхом и кучером. Было бы эффективнее просто махнуть рукой на ходу, но махать — как я усвоила на собственном горьком опыте — здесь ещё не принято. Поэтому я обхожу карету, чтобы быстро поздороваться, а затем, подхватив длинные юбки, забираюсь внутрь и сажусь напротив Грея.
Эта карета — часть его бизнеса. Это не катафалк (я его видела: застекленный экипаж, чтобы люди могли видеть труп внутри. Шучу. Чтобы они видели гроб, в котором предположительно лежит труп). Эта карета служит для перевозки скорбящих родственников, а значит, она абсолютно черная, без металла и каких-либо украшений. Грей сказал бы, что использовать её как личный экипаж — чистая практичность, но она также идеально соответствует его стилю: простому и утилитарному.
Оказавшись внутри, я расправляю юбки на кожаном сиденье. Карета трогается, и я выглядываю в окно. Конюшня расположена в мьюзах — это участки земли за рядами особняков. Интересная планировка, похожая на те районы в больших городах, где гаражи выходят на дорогу с тыльной стороны. Представляю, как в современном мире эти постройки переделали в жилые дома, цена которых наверняка в разы превышает мой уровень дохода.
Конец июня, чудесный теплый вечер; благодаря северным широтам всё еще почти светло. Сейчас около десяти, но выглядит как разгар летнего вечера: жители наслаждаются садами и прогуливаются по дорогам, отправляясь в гости к друзьям.
Грей живет в Новом городе с его великолепными особняками, широкими дорогами и цветущими садами. О, на улицах всё еще полно дерьма, но будьте уверены, по большей части оно лошадиное, если это может служить утешением. И хотя воздух пропах угольным дымом, это не та густая пелена, что душит Старый город.
Именно в Старый город мы и направляемся. Веками он и был всем Эдинбургом. Как столица Шотландии — с замком, где когда-то жили короли и королевы, — это город-крепость, окруженный стеной. Когда население выросло, богачи сделали то, что делают всегда: бросили переполненный и грязный центр на растерзание менее удачливым слоям населения.
В случае с Эдинбургом это означало строительство за пределами стены. Так родился Новый город. О, в Старом городе есть и приличные части, где живут рабочие и мелкие буржуа. Но есть и элементы с таким уровнем нищеты, который трудно себе вообразить.
Когда мы начинаем подъем по Маунду в сторону Старого города, я поглядываю на Грея. Он смотрит в окно, погруженный в мысли, которые крутятся в его голове с молниеносной скоростью. Как бы мне ни не хотелось его перебивать, я уже знаю: сам он из этого транса не выйдет.
— Вы обещали рассказать мне об этом деле, — напоминаю я.
Ему требуется секунда, чтобы переключиться. Затем он кивает.
— Недавно в городе произошло две смерти от отравления.
— Точно. Видела в газетах. — Я осекаюсь. — Погодите. Это то самое дело, о котором вы не хотите рассказывать Айле? Своей сестре-химику?
— Я сказал, что мы временно её не привлекаем. Конечно, позже мы это сделаем, так как нам может понадобиться её помощь. Проблема в том, что сейчас мы подозреваем наличие «ядовитой сети».
— Ядовитая сеть? — Мои глаза расширяются. — Скажите мне, что это правда: изящные кольца с потайными отделениями для яда, чтобы травить врагов и неудобных любовников. Я тоже так хочу. В смысле, кольцо. А не любовника.
Грей качает головой.
— Таких вещей не существует.
— Колец с ядом? Или неудобных любовников?
— Есть мода на кольца с маленькими отделениями, в которых женщины якобы носят яд. На самом деле в них хранят таблетки, духи или памятные вещицы. Да, я уверен, некоторые дамы покупают их исключительно ради ореола таинственности и налета скандальности, но я имел в виду не такие кольца.
— А какие же тогда?..
— Сеть женщин, которые убивают своих близких с помощью другой женщины, снабжающей их ядом.
— Типа книжного клуба, только вместо книг они делятся отравой. — Я многозначительно поигрываю бровями. — И рецептами убийства.
Он вздыхает, но в этом вздохе слышна нотка снисхождения. Теперь, когда он знает мою историю, он начинает привыкать к моему современному языку и чувству юмора.
— Ладно, — говорю я. — Убийство — не повод для смеха. Но, учитывая то, что я успела повидать у некоторых викторианских мужей, я бы не стала винить их жен за то, что они подсыпают немного мышьяка в чай. То же самое касается некоторых викторианских отцов. И, возможно, некоторых викторианских братьев. — Я вскидываю руки. — Присутствующих это не касается. Но вы понимаете, о чем я. Если женщины в это время находятся в тюрьме, то ключи от неё чаще всего держат их родственники-мужчины.
— Не стану отрицать. Я бы сказал, что в Шотландии ситуация обстоит лучше, но понимаю, что «лучше» — понятие относительное.
В Шотландии не действует ковертюра — норма общего права, согласно которой после замужества всё, от денег женщины до её базовых прав, переходит под контроль мужа. Супружеская пара юридически считается одним лицом, и это лицо — муж.
Я продолжаю:
— Значит, теория «ядовитой сети» такова: женщины, желающие избавиться от неудобного члена семьи, находят другую женщину, которая продает им яд. А когда они спроваживают муженька на тот свет, какая-нибудь знакомая говорит: «О, повезло же тебе, дорогая», — и убийца дает ей адрес отравительницы.
— Верно.
Я смотрю в окно кареты, давая себе время подумать. Мы добираемся до вершины Маунда. Даже в такой поздний час дети снуют по поручениям, отчаянно пытаясь заработать несколько монет, пока солнце не зашло. Мельком замечаю девочку в дверном проеме. Ей не больше двенадцати, и когда карета проезжает мимо, она задирает юбку — приглашение для богатого джентльмена в таком роскошном экипаже.
По обе стороны узкой дороги взмывают ввысь тенементы. Некоторые достигают десяти этажей, и чем выше — тем хуже условия жизни. Я видела достаточно на нижних этажах, чтобы не быть уверенной, что смогу вынести то, что творится наверху. От того, что я наблюдаю сейчас, даже мне хочется втянуть голову в плечи и притвориться, будто я ничего не вижу.
Я кошусь на Грея, он тоже смотрит в окно. Он всё видит. Даже когда ему не хочется, он видит и чувствует.
Он указывает на окно.
— Вон там жили первая жертва и его предполагаемая убийца — жена, — говорит Грей. — После его смерти она получила выплату от похоронной кассы.
Я не спрашиваю, что такое похоронная касса. Я уже много узнала о похоронном бизнесе в викторианском стиле. Для отца Грея услуги гробовщика были лишь фасадом. Настоящие деньги приносили инвестиции в сопутствующие сферы. Когда церковные кладбища переполнились, вырос спрос на частные, и он вкладывался в них. Когда стоимость похорон выросла — во многом благодаря самим гробовщикам, — возникли низовые организации, известные как похоронные кассы, предлагавшие страхование на случай погребения, и отец Грея инвестировал и в них тоже.
У бедняков есть веская причина так стремиться похоронить своих близких: Анатомический акт 1832 года. Созданный, чтобы остановить торговлю трупами, закон стал отчасти ответом на дело Бёрка и Хэйра здесь, в Эдинбурге, когда двое мужчин не просто продавали тела, но и сами их «создавали».
До этого момента британские врачи могли изучать только тела казненных преступников. Акт позволил медицинским колледжам получать кадавров другими способами. Самое важное — они могли забирать невостребованные тела.
Звучит логично, да? Вот только «невостребованные тела» не всегда принадлежат людям без роду и племени. Чаще всего это люди, чьи семьи не могут оплатить похороны — те, кто раньше полагался на церковь в этом вопросе. Теперь эти трупы отправляются в медицинские колледжи. Хуже того, в народе свято верят: если тело не цело, душа не попадет в рай. Так что, не имея возможности оплатить погребение, люди обрекают своих близких на чистилище.
Как и многие другие правила, Анатомический акт создавался для решения одной проблемы, но породил другую. И, как обычно, бедняки остались в пролёте.
Частичным спасением стали похоронные кассы, позволявшие людям выплачивать страховые взносы, чтобы иметь возможность по-человечески зарыть своих родных в землю.
— Значит, жена первой жертвы получила выплату от похоронной кассы, — говорю я. — И что с того?
— Она ею не воспользовалась.
— Не воспользовалась? Оу. Вы хотите сказать, она позволила забрать тело мужа в медицинский колледж в качестве учебного трупа.
— Да. И это могло бы никогда не вскрыться, если бы не Хью. Хотя он и не ведет это дело официально — за него снова отвечает детектив Крайтон, — Хью решил проверить наводку информатора.
Детектив Крайтон, старший офицер, который заправлял и нашим прошлым делом. Я открываю рот, чтобы расспросить подробнее, но карета притормаживает у обочины, и сверху доносится голос Саймона:
— Здесь, сэр?
Грей всматривается в темнеющую улицу за окном.
— К сожалению, да. Дальше нам придется идти пешком. Я бы предпочел пройти весь путь на своих двоих, если бы кое-кто не задержал наш выезд своими этическими дилеммами.
— Этическими? Вы же не о нашей Катрионе, сэр? — Глаза Саймона весело блестят, когда я выглядываю в окно. Но затем его улыбка сменяется сочувственной гримасой. — Я хотел сказать — Мэллори.
— И то, и другое сойдет, — отвечаю я, улыбаясь ему в ответ.
Я была бы не против остаться Катрионой ради простоты. Но Айла поняла, что в этом мире мне и так неуютно, и использование собственного имени поможет мне адаптироваться.
Будучи «Катрионой», я получила травму головы, которая якобы объясняет перемены в моем характере. После этого было несложно убедить прислугу, что я хочу, чтобы меня называли другим именем, раз уж я больше не та прежняя Катриона.
— Раз вы хотите быть Мэллори, значит, так я и буду вас звать, — говорит Саймон. — И раз уж вас задержали вопросы этики, то вы и впрямь совсем не та Катриона, которую я знал.
Он пытается улыбаться, но в его взгляде сквозит грусть. Катриона не встречала человека, которого не могла бы запугать, шантажировать или предать. Но если и было исключение, то это Саймон. По крайней мере, я на это надеюсь. Он был её другом, и я очень хочу верить, что она этого заслуживала.
Мы выходим из кареты. Да, «выходим» — слишком простое слово для этого процесса, но как дочь профессора английского языка я здесь в своей стихии, разбрасываясь архаизмами, которые почерпнула за годы чтения. Признаться, иногда мой энтузиазм берет верх. Когда я только прибыла сюда, я решила, что для того, чтобы сойти за местную, мне нужно использовать все свои самые заумные словечки. Это сработало бы куда лучше, не находись я в теле горничной, которая к тому же утверждала, что не умеет читать.
Грей отпускает Саймона с каретой домой. Назад мы вернемся пешком. Должна сказать, это еще одна вещь, которую я обожаю в этом времени. Прогулки. О да, дороги здесь не блещут чистотой, да и воздух тоже. Но почти любое место, куда нам нужно, находится в миле или двух, и этот путь пролегает через детально проработанный парк развлечений в викторианском стиле, полный чудес.
Весь этот мир для меня — сплошное чудо. Что не означает, будто я хочу здесь остаться. Дома у меня родители. Там мои друзья и карьера. И когда я ушла, я как раз навещала бабушку, которая была при смерти — рак оставлял ей считанные дни.
Ушла ли Нэн теперь? Думают ли мои родители, что я исчезла — похищена и убита в тысячах миль от дома всего за несколько часов до смерти бабушки? Или в моем теле сейчас Катриона? И что хуже: думать, что я погибла, или видеть, как их единственный ребенок превратился в чужого человека, который лжет и берет всё, что дают?
Да, это именно те мысли, от которых я изо всех сил стараюсь отмахиваться. И делать это гораздо проще в такую ночь, когда я могу с головой окунуться в викторианское приключение.
Когда Грей сказал, что я буду играть роль подружки МакКриди, я предположила, что это потому, что Грей в их дуэте не отвечает за детективную часть. Но пока мы идем, я вспоминаю об истинной проблеме.
Это тот тип кварталов, где люди не суют нос в чужие дела. И всё же на нас обращают внимание. Я — симпатичная блондинка девятнадцати лет, которая выглядит как дорогая проститутка, явно забревшая не в свой район. Грей выглядит еще более неуместно — очевидный состоятельный господин. На это, возможно, закрыли бы глаза — мало ли богатеев с низменными вкусами, — если бы не цвет его кожи.
Люди здесь, может, и не могут позволить себе любопытство, но для Грея они делают исключение. А в работе под прикрытием нельзя позволять себе быть запоминающимся.
Мы спускаемся по улице и сворачиваем в клоуз. В Эдинбурге клоузы могут быть как узкими переулками, ведущими во внутренние дворы, так и короткими путями между зданиями. Наш случай — второй: официальный срез, но там настолько темно, что я бы побоялась заходить туда даже днем. Я беспокоюсь, что выбор этого пути — очередной признак беспечности Грея, но когда за нашими спинами скрипит подошва, мой босс оборачивается даже раньше меня.
Грей выпрямляется, вперив взгляд в тени позади нас.
— Я могу вам чем-то помочь? — спрашивает он тоном резким и уверенным, с оттенком раздражения.
Тишина.
Грей вздыхает, и этот звук дрожит в безмолвном проходе.
— Я вижу тебя, парень. Смотрю прямо на тебя.
Из тени выходит молодой человек. Он примерно ровесник Катрионы, среднего роста и худой как щепка. Хрупкость телосложения только подчеркивается старомодной одеждой, которую всё еще донашивают бедняки: огромным пиджаком и мешковатыми брюками. Но самая важная деталь его облика? То, что он держит в руке.
Дубинка.
Я напрягаюсь, но Грей лишь опускает взгляд на оружие, и парень прячет дубинку за спину, как школьник, пойманный с перочинным ножом.
— Я могу вам чем-то помочь? — повторяет Грей.
Юнец колеблется. Справедливости ради, он на полголовы ниже Грея и фунтов на пятьдесят легче, но дело не только в разнице в размерах. Его сбивает с толку полное отсутствие беспокойства у Грея, который буравит его невозмутимым взглядом.
— Спрашиваю в последний раз…
— Я подумал, вы заблудились, сэр, — говорит парень с густым шотландским акцентом, который я научилась мысленно расшифровывать. — Хотел предложить дорогу показать.
— Я в точности знаю, куда иду, хотя и ценю вашу заботу. Вместо указаний… — Грей поднимает монету. — Не будете ли вы так добры проследить, чтобы никто больше не задерживал мой путь? Я немного спешу.
Парень переводит взгляд с меня на Грея.
— Я знаю местечко, где вы сможете уединиться на пару минут, сэр.
Грей хмурит брови.
— Уединиться? — Он прослеживает за взглядом парня, направленным на меня. — Разумеется, нет. Я врач, иду к пациенту, страдающему от… — он откашливается, — …деликатного недуга. Итак, если у вас есть время и желание? — Он снова демонстрирует монету. — Если же вы заняты чем-то другим, позвольте пожелать вам доброго вечера.
— Я прикрою вам спину, сэр.
— Весьма признателен.
Грей ловко подбрасывает монету. Парень ловит её, и мы идем дальше.
Как коп, исходивший немало патрульных участков, я знаю: шансы на то, что пацан всё же попытается нас грабануть — пятьдесят на пятьдесят. И еще двадцать пять процентов за то, что он просто свалит с деньгами. Грей тоже это понимает, судя по тому, как он остается начеку, пока парень пристраивается за нами.
Мы проходим еще четверть мили, приближаясь к району получше, более пролетарскому. Там я замечаю фигуру, прислонившуюся к темной стене со скрещенными руками. Я замедляю шаг, пока не узнаю его. Бакенбарды выдают его с головой. Детектив Хью МакКриди может быть одет как рабочий, что бесконечно далеко от его обычного щегольства, но стоит взглянуть на эти роскошные бакенбарды, и его узнаешь мгновенно.
— Поосторожнее, Дункан, — бормочет МакКриди, когда мы подходим ближе. — За вами хвост.
— Да, я знаю. — Грей оборачивается и кричит в темноту: — Спасибо за службу, парень!
Молодой человек выходит на свет и касается козырька кепки.
— Рад помочь, сэр. — Он оглядывает Маккриди. — Это ваш пациент? Сочувствую вашей беде, мистер. Страшное дело.
Грей подбрасывает парню еще одну монету, и тот исчезает в ночи.
— Моей беде? — переспрашивает МакКриди.
— Я сказал ему, что иду на встречу с пациентом, у которого «деликатный недуг». Не волнуйтесь. Я прихватил ваши ртутные пилюли.
МакКриди только и остается, что возмущенно запыхтеть.
— Ртуть? — переспрашиваю я. — Пожалуйста, скажите мне, что вы понимаете: ртуть не является медицински обоснованным методом лечения чего бы то ни было.
— Разумеется. В конечном итоге она убьет Хью, но дурная болезнь сделает это не менее успешно, а он, скорее всего, предпочтет яд. — Грей переводит взгляд на МакКриди и произносит с абсолютно каменным лицом: — Дурная болезнь — штука скверная.
— Которой у меня нет, — отрезает МакКриди.
— Само собой, — Грей поправляет перчатку, — чтобы подхватить её, нельзя вести жизнь монаха, томясь по…
МакКриди громко откашливается.
— Я привел вам Мэллори, — говорит Грей.
— Но не для того, чтобы положить конец вашему монашескому жилью, — вставляю я. — Извините.
МакКриди снова возмущенно пыхтит.
Грей качает голвой:
— Будьте осторожны. Мэллори сегодня в игривом настроении.
— Вы говорите обо мне так, будто я котенок, — замечаю я.
— Скорее как о маленькой тигрице, которая временно пребывает в благодушном настроении, но готова в любой момент выпустить когти и клыки, если мы примем её игры за что-то большее, чем минутную прихоть.
— Маленькая тигрица?
Он приподнимает брови:
— Это единственная часть моего описания, которая вызвала у вас возражения?
МакКриди снова кашляет:
— Я вижу, вы оба в ударе. Неужели это из-за предвкушения приключения?
— Да, я рада быть здесь, даже если чувствую себя немного… — Я опускаюсь в глубоком реверансе и заискивающе смотрю на них: — Пожалуйста, сэр, будьте так добры, позвольте мне хоть немного отдохнуть от повседневных забот.
— Она чувствовала себя обделенной вниманием, — поясняет Грей. — Я говорил ей, что пока не случалось серьезных преступлений, для которых нам могла бы понадобиться её помощь.
— Только обычные кражи и побои, — добавляет МакКриди. — Если вам интересно помогать с таким…
— Да! О, да, пожалуйста!
Проходившая мимо женщина косится на нас и тут же отворачивается, увидев меня — наполовину согнувшуюся в поклоне перед двумя мужчинами и издающую восторженные возгласы.
МакКриди тихонько смеется. Грей, как обычно, ничего не замечает и продолжает:
— Это моё упущение. Я не хотел беспокоить вас мелкими правонарушениями. Теперь буду знать.
Не хотел «беспокоить»? Или просто не был готов работать со мной после того, что случилось в прошлом месяце?
МакКриди предлагает мне локоть:
— Идемте, моя красавица. Нас ждет пинта доброго стаута.
Я беру его под руку, и мы выходим на дорогу, оставляя Грея ждать в тени.