Похоронное бюро девятнадцатого века имеет мало общего с тем, что мы привыкли видеть в современную эпоху. Хотя Грея называют гробовщиком, его работа больше соответствует современному званию распорядителя похорон.
Это место не предназначено для проведения обрядов или прощания с покойными. Единственные тела, которые когда-либо попадают в похоронный кабинет Грея, — это те, что направляются на вскрытие в его лабораторию. Он имеет ученые степени в области хирургии и медицины, но никогда не занимался практикой. Отчасти потому, что его отец умер, и Грей, несмотря на то что был младшим ребенком — и, технически, незаконнорожденным, — унаследовал семейное дело. Кроме того, ему запрещено практиковать из-за пустякового инцидента с расхищением могил. В свое оправдание он говорит, что лишь пытался доказать факт убийства, когда его никто не желал слушать. И всё же этого правонарушения хватило, чтобы он лишился права заниматься медициной или хирургией.
Так что он гробовщик, и в этом качестве он не взаимодействует с реальными трупами. Его работа — руководить организацией похорон. «Похоронный кабинет», расположенный на первом этаже семейного таунхауса, служит именно для этих договоренностей. Там есть очень уютная приемная для встреч с убитыми горем семьями и обсуждения деталей. Затем идет кабинет Грея и, наконец, комната, в которую никогда не войдет ни один скорбящий: лаборатория.
Грей не коронер. Он не может им быть, потому что, опять же, ему запрещено заниматься медициной. В викторианском Эдинбурге роль коронера во всех случаях подозрительных смертей и убийств исполняет одно выборное лицо. Это полицейский хирург — должность, которую в данный момент занимает некомпетентный осел по фамилии Аддингтон.
Будучи привилегированным выскочкой, получившим место благодаря семейным связям, Аддингтон на самом деле не горит желанием возиться с мертвецами. Фу, гадость. Кроме того, он не хочет проводить вскрытия в полицейских моргах. Опять же — гадость. Грей великодушно позволяет Аддингтону работать в своей лаборатории, а Аддингтон великодушно разрешает Грею осматривать тела, когда сам закончит.
Истинная страсть Грея — криминалистика. Он пионер в этой области. Такое соглашение с Аддингтоном выгодно всем, особенно жителям Эдинбурга, которые получают квалифицированного медика, проверяющего — и исправляющего — работу их полицейского хирурга.
— Вы сказали, что принесли мне подарок? — спрашиваю я, когда мы входим в похоронный кабинет.
Он закрывает за нами дверь в коридор.
— Именно так.
— Найм новой горничной — это подарок.
— Только если она справится, — бормочет он.
— Вы думаете, не справится.
— Я сохраняю оптимизм. Но я принес настоящий подарок.
— Пони? Скажите мне, что это пони. — Я прохожу в его кабинет и опускаюсь в кресло. — В детстве я каждый год просила пони, и каждый год меня ждало горькое разочарование.
Он хмурится.
— Ваши родители не купили вам пони? Они ведь были вполне обеспеченными людьми, не так ли?
— Мы жили в городе. На участке меньше вашего. И без конюшни.
— Это не оправдание. Если девочка хочет пони, а ее родители могут себе это позволить, она должна его получить. Это единственно верно.
Я качаю головой. Не могу понять, шутит ли он.
Когда я только прибыла сюда, очнувшись в теле Катрионы, Дункан Грей показался мне угрюмым, чопорным и пугающим. Прошло много времени, прежде чем я заподозрила, что он способен улыбаться, и даже тогда я не была в этом уверена. Теперь я видела его улыбку и слышала его смех, а также научилась истолковывать малейшее движение его губ и блеск в темных глазах. Сейчас, однако, он был расслаблен и в прекрасном настроении, а значит, невозможно понять, подтрунивает он надо мной или нет.
Возможно, и нет. Грей вырос в мире, где дети из высшего среднего класса действительно получают пони. Я могу рассказывать ему истории о двадцать первом веке, включая отсутствие лошадей, но он не может до конца это представить. Точно так же и я: я пришла сюда, многократно видев викторианскую эпоху на экране, но всё равно чувствую себя так, словно попала в альтернативную реальность, где почти ничего не соответствует моим ожиданиям.
Грей поднимает сверток и кладет его на письменный стол.
— Боюсь, не пони.
— Часть пони?
Его губы кривятся.
— Это было бы неправильно. Не следует дарить части чего бы то ни было. По крайней мере, мне так говорили. — Теперь в его глазах точно пляшут искры.
Я смотрю на сверток. Он завернут в коричневую бумагу, как и почти всё в мире без пластика и прочих упаковок. Я завидую умению Грея упаковывать вещи. Знаю, звучит странно, но когда мы оказываемся на местах преступлений, я вечно в растерянности ищу, во что бы упаковать улику, а он к тому моменту уже заворачивает её в водонепроницаемую бумагу так аккуратно, что окровавленный нож выглядит как рождественский подарок.
Конечно, если на ноже нет крови, он и МакКриди вполне могут просто засунуть его в карман. Цепочка сохранности улик здесь никого не волнует, раз суды еще не принимают дактилоскопическую экспертизу.
— Это слишком красиво, чтобы открывать, — говорю я, видя его явное нетерпение. — Думаю, я просто поставлю это рядом с кроватью. — Я беру сверток. — Да, отличная идея. Буду любоваться этой прекрасной упаковкой у себя в спальне и никогда её не разверну.
— Я понимаю, что ты надо мной издеваешься, но я умру от шока, если тебе удастся оставить его там, не заглянув внутрь, дольше чем на день. Кроме того, я бы не советовал хранить это у кровати, учитывая… природу содержимого.
Я смотрю на него и выгибаю бровь.
— Интересно. Значит, это скоропортящийся продукт? Это можно съесть?
Движение губ становится отчетливее.
— Полагаю, против подобных вещей существуют законы.
Я присматриваюсь к свертку.
— Всё странее и странее.
Он тянется, чтобы забрать его.
— Если ты не хочешь…
Я выхватываю сверток из его рук. Затем беру со стола нож и перерезаю бечёвку. Это не просто коричневая бумага. Это вощёная бумага, а значит, содержимое и впрямь может испортиться.
Я продолжаю разворачивать и…
Я прижимаю ладони к губам с писком девичьего восторга.
— О, доктор Грей! Вы принесли мне часть тела! — Я грожу ему пальцем. — Ах, вы шутник. Сказали, что части — это неподобающий подарок, и я почти не смела надеяться. Но нет, вы принесли мне…
Я тянусь и поднимаю заспиртованный отросток.
— Третью руку. С ней чистить ночные вазы будет куда проще. Мне больше не нужны свои руки. Я могу использовать эту. — Я испускаю глубокий вздох счастья.
— Тебе больше вообще не нужно чистить ночные вазы, — говорит он. — У нас есть горничная. Не то чтобы я ожидал, что ты будешь заниматься этим и раньше, как тебе прекрасно известно.
Я не поддаюсь на провокацию. Это предмет наших постоянных споров с тех пор, как Айла и Грей узнали мою истинную личность. Я — образованная женщина-профессионал из будущего. Я не должна чистить их ночные вазы. Таково их мнение. Мое же заключается в том, что вазы сами себя не вычистят, и вряд ли они виноваты в том, что Вселенная забросила меня в тело их служанки.
— Я знаю, что ты иронизируешь, — говорит он, — но я понимаю, что это едва ли обычный подарок. Я просто подумал… — Он кашлянул. — Я подумал, что это интригующий образец, который мы могли бы изучить вместе, чтобы понять, почему он в таком состоянии.
Я улыбаюсь ему.
— В пять лет я, может, и хотела пони, но в моем возрасте нет ничего лучше загадки. — Я кладу руку на стол. — Она и правда интересная.
— Не правда ли?
Он наклоняется над рукой, так близко, что я чувствую запах пчелиного воска и миндального масла от его помады для волос. Эннис может сколько угодно поддразнивать меня по поводу брата, но если мое сердце и замирает, когда он так близко, то в основном потому, что я вижу скрытую сторону Дункана Грея, которую я, черт возьми, заслужила. Не просто расслабленного Грея, а Грея увлеченного, настолько жаждущего окунуться в тайну, что он забывает соблюдать приличную дистанцию между нами.
— Я нашел её в лавке, — говорит он. — Её продавали, что, очевидно, совершенно незаконно, но они утверждали, что это не настоящая рука. Она такая сморщенная, что я понимаю, почему она кажется подделкой, поэтому не стану обвинять их в сознательной торговле человеческими останками. При ближайшем рассмотрении я не думаю, что она такая старая, как кажется. Похоже, её…
— Замариновали?
— Именно так. Замариновали, а затем высушили, чтобы её можно было брать в руки. А потом на неё что-то накапали, похожее на…
— Воск! — восклицаю я. — Я знаю, что это такое. Рука Славы.
— Рука… чего?
— Славы. Не спрашивайте меня, почему она так называется. — Я поднимаю руку. — Если это настоящая «рука», то её отсекли у повешенного, желательно у убийцы, который совершил преступление именно этой конечностью. Её отрубают, маринуют и высушивают, а затем используют, чтобы зажать свечу между пальцами.
Выражение лица Грея говорит о том, что он оскорблен тем, что я даже не пытаюсь придумать более правдоподобную историю.
Я продолжаю:
— Эту руку вместе со свечой затем используют воры.
— Воры…
— Так вот, если я правильно помню, существуют разные объяснения того, что она должна делать. Некоторые говорят, что пламя свечи начнет мерцать, если кто-то в доме проснется, предупреждая вора. Другие, что она заставляет всех спать беспробудным сном. В любом случае, для вора это… — я помахиваю отростком, — …весьма сподручно.
Его глаза сужаются.
— Я серьезно, — говорю я. — Поищите в книгах. Это народная магия.
— О чем ты знаешь потому, что в двадцать первом веке воры бегают по домам с маринованными руками, чтобы совершать грабежи.
— Сарказм вам не к лицу, доктор Грей. Я знаю, что это такое, потому что, когда я не грезила о пони, я была маленькой любительницей жути, которая обожала всё макабрическое. В данном случае я прочитала об этом в романе и разозлилась на автора за то, что он выдумал какую-то нелепицу. Поэтому я провела небольшое исследование и выяснила, что это реальная вещь. И, поскольку это так дико, я, естественно, это запомнила. Вы нашли Руку Славы и теперь вручили её воровке. Отличная работа, сэр.
Он качает головой.
— Полагаю, раз эта загадка решена, мне следует от неё избавиться. — Он звучит так разочарованно, что я чувствую укол вины за то, что случайно лишила его пазла.
— Я думаю, нам всё же стоит её вскрыть, — говорю я. — Мы не знаем, как её готовили, а это может оказаться интересным. Кроме того, нам стоит выяснить, откуда она взялась, на случай, если кто-то занимается… — я поигрываю бровями, — …расхищением могил.
Он вздыхает и слегка закатывает глаза.
— Ты слишком сильно интересуешься расхищением могил, Мэллори.
— О, я не единственная.
— Это было недоразумение, — говорит он с притворной суровостью. — Но да, мы отложим это для дальнейшего изучения. Однако, возвращаясь к теме человеческих останков…
— Моя любимая тема.
— Даже если они обмотаны бинтами, которые будут разворачивать на вечеринке?
Я строю гримасу. Я не хотела, видя восторг Айлы, я решила оставить свои мысли о вскрытии мумий при себе. Я быстро скрываю реакцию, но Грей замечает её и выдыхает.
— Значит, не я один нахожу это верхом дурновкусия? — спрашивает он.
— Не вы один. — Я указываю на руку. — Здесь всё иначе. Вы спасли её из лавки, и это всего лишь рука. Вы отнесетесь к ней как к научному образцу и подобающим образом утилизируете, когда закончите. Я знаю, они пригласили хирурга вскрывать мумифицированные останки и называют это наукой…
— Это было бы наукой, будь это первая вскрытая мумия или имей мы основания полагать, что она необычна в чем-то, что может принести пользу. Эксперты уже препарировали мумий. Мы понимаем, как проходил этот процесс. Теперь мертвых следует оставить в покое, поскольку такова была изначальная цель их мумификации. Человек, живший тысячи лет назад, умер, рассчитывая на вечный покой, как того требовала его религия.
Он замолкает, выглядя смущенным.
— Это прозвучало как лекция, верно?
— Если так, то перед благодарным слушателем. Я понимаю, что могилы грабили ради развития медицины, и, к счастью, в этом больше нет необходимости. Я согласна с эксгумацией тела, если это поможет поймать убийцу. Но люди имеют право на уважение к их убеждениям. Вот и моя лекция.
— Значит, мы согласны, что вечеринка со вскрытием — не то мероприятие, которое мы желаем посетить.
Я пожимаю плечами.
— Я бы солгала, сказав, что мне не будет любопытно. Так же, как мне любопытно это. — Я киваю на руку. — Даже будучи взрослой, я сохранила склонность к макабрическому, как вам прекрасно известно.
Бледная улыбка.
— Склонность, которую мы разделяем, и я согласен. Никогда не видев вскрытия мумии, я испытываю любопытство. Если бы коллега пригласил меня на такое, я бы вежливо отказался. Но Айла…
— Айла хочет пойти, и я не хочу стыдить её за это.
Он встречается со мной взглядом.
— Именно так. Хью тоже захочет пойти. Если ты предпочтешь остаться, я пойму.
— Вскрытие состоится вне зависимости от моего присутствия. Не вижу смысла вставать в позу из принципа, особенно когда Айла может задаться вопросом, почему я отказываюсь от того, что должно меня интересовать.
— Значит, мы идем на вскрытие мумии?
— Похоже на то.