Последний час я провела в спорах с умирающей бабушкой, которая хотела, чтобы после её ухода я отправилась назад во времени. Мне не стоило спорить. Нужно было просто сказать: «Да, Нэн, как скажешь, Нэн». Но я бы никогда не позволила себе снисходительно давать предсмертное обещание, которое не смогу сдержать.
— Ладно, — сказала она наконец, обессиленно откинувшись на подушку. — Давай так: ты попробуешь вернуться. Получится или нет, возможно, решать не тебе. Но ты попытаешься.
Я всплеснула руками:
— Я даже не знаю, с чего начать!
— Мы над этим поработаем. Мне сегодня приснился сон… — Её голос затих. — Дай мне еще подумать. А пока пообещай, что попробуешь вернуться.
— В девятнадцатый век? Туда, где даже не знают, что такое ботулизм? Или пенициллин?
Её губы дрогнули:
— Это и впрямь твоя главная забота?
— О, у меня вагон забот. Это чертовски пугающе, Нэн.
— Но тебе там нравилось. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Ты нашла там свое место. Место, где тебе бросали вызов, и где ты была счастлива в окружении людей, которые радовали тебя, даже если их приходилось палкой заставлять мыть руки после вскрытия трупов.
Я промолчала, и она позволила тишине затянуться.
— Я никогда не брошу маму и папу, — прошептала я. — Представляешь? Мама теряет тебя, а тут еще и я исчезаю? Её единственный ребенок?
— Они уже думали, что потеряли тебя, Мэллори, — мягко произнесла она. — Врачи верили, что ты никогда не придешь в себя.
— И теперь мы скажем им, что я хочу уйти навсегда?
— Они любят тебя. Любят так сильно, что хотят лишь того, что хочешь ты. Того, что сделает тебя счастливой, какой бы ценой это им ни обошлось. — Она помолчала. — Могу я поговорить с ними?
— Нет, — отрезала я. — Я вернулась туда, где должна быть, где я хочу быть, и я никуда не уйду.
Нэн угасала на глазах. Мама постоянно о чем-то шепталась с врачами — в разговоры, к которым меня не допускали. Обсуждали, как ускорить неизбежное? Я знала, что Нэн рассматривала вариант эвтаназии, но когда финал наступил, всё произошло слишком быстро.
Не поздно ли что-то предпринять? Юридически — поздно… но не поздно ли для милосердия? Понятия не имею, какие здесь законы. Знаю только, что мне не нужно подслушивать, чтобы понять, о чем идет речь. И пока маленькая девочка внутри меня вопила, что хочет провести с Нэн каждую последнюю секунду, взрослая женщина соглашалась: если конец наступит быстрее, пока она еще в сознании и боль под контролем — это и будет высшим проявлением милосердия.
Мы с Нэн разговаривали, когда она приходила в себя. Она хотела знать больше о моей жизни в 1869 году. Больше не заикалась о моем уходе. Просто хотела слушать, и если это помогало ей отвлечься в последние дни — и давало нам общий последний секрет, — то это было величайшим благословением, о котором я могла просить.
Вечером, когда Нэн погрузилась в глубокий сон, я отправилась в нашу арендованную квартиру на Ройал-Серкус. Стоя у окна и глядя на тихую площадь, я вспомнила, как видела её в последний раз, прогуливаясь здесь с Айлой. Мы шли вдоль Уотер-оф-Лит — тем же путем, каким Флоренс Кинг бродила в ночь смерти сэра Аластера. Мы купили горячие пироги и шли домой, когда я узнала дом, в котором снимала жилье в будущем, и остановилась, чтобы показать его ей.
Я смотрела в окно и улыбалась, представляя нас там, прямо под этим выступом. А потом поняла, что в комнате не одна, и резко обернулась. Там стояла мама.
— Не слышала, как ты вошла, — сказала я.
Без лишних слов она подошла и обняла меня. Обняла крепко, и я уткнулась в её плечо.
— Я так тебя люблю, Мэл, — прошептала она, гладя меня по волосам. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Это всё, чего я когда-либо хотела.
Я напряглась.
— Нэн что-то сказала?
Она не ответила. Просто сжала меня еще сильнее, и я поняла: мой секрет больше не секрет. Верит ли она в это? Одно дело — Нэн, которая заявляла, что не верит в «дикий народ», но при этом старательно обходила грибные кольца. Но убедить мою мать, адвоката по уголовным делам? Это уровень «невыполнимо», и я не представляла, как Нэн вообще решилась на такой разговор. Но сейчас мама молчала. Она просто меня обнимала.
Смерть пришла за Нэн следующим утром. Когда мама с папой потащили меня в палату, я готова была поклясться, что видела Смерть, ждущую у занавесок, танцующих на ветру. И это был не Мрачный Жнец с косой, а Смерть из комиксов «Песочный человек», которыми я зачитывалась в подростковом возрасте: тихая, добрая и терпеливо ждущая, чтобы проводить мою бабушку на ту сторону.
Я думала, что буду выть и метаться в эти последние мгновения. Но Нэн была готова уйти, а я была готова её отпустить. Не готова вычеркнуть её из своей жизни, к этому невозможно подготовиться, но готова освободить её от её собственной.
Я была достаточно спокойна, чтобы настоять: мама должна первой сесть у её постели, на случай если конец наступит слишком внезапно. Мы с папой ждали за дверью, пока мама прощалась. Потом папа зашел к ним на пару минут.
Когда пришла моя очередь, я попросила родителей остаться. Они согласились, просто отошли в сторону, давая нам с Нэн побыть вдвоем.
Я сказала всё, что мечтала сказать с того момента, как решила, что шанс упущен. Поделилась самыми дорогими воспоминаниями о нашем времени вместе. Сказала ей, как она была важна для меня и как сильно я её люблю, и как жалею, что была слишком занята работой, чтобы приезжать чаще, чем на пару дней.
— Ты приехала, — прошептала она. — Это единственное, что имело значение. Дети вырастают и начинают свою жизнь, так и должно быть. Но ты звонила, ты писала, ты приехала, и я ни разу не пожелала большего.
Я обняла её. А потом она взяла меня за руку и сжала её с такой силой, какой я не ожидала — это меня поразило.
— Я верю, что у каждого есть место, где он должен быть, — сказала она. — Для меня это было здесь. Я родилась здесь, выросла, встретила твоего дедушку и никогда не уезжала. Я считала, что мне повезло родиться именно в той точке пространства. Место твоей матери оказалось за океаном, и это было больно, но я была так счастлива, что она его нашла. А потом мне осталось только ждать, когда ты найдешь свое. Ты думала, что нашла его раньше, но оно не совсем тебе подходило. Тебе нужно было найти место, которому ты принадлежишь целиком и полностью. Где ты смогла бы что-то изменить. И ты нашла. Просто никто не догадался бы искать его там.
Я хотела возразить, но она сжала мою ладонь крепче.
— Ты могла бы быть счастлива и здесь, Мэллори. И если придется — ты будешь. Но твое место — там, в прошлом. Ты думаешь, это была случайность, что ты оказалась в том времени и в том доме? Нет. Это Вселенная исправляла свою ошибку. Ты ушла туда, где ты должна быть.
Она потянулась ко мне, и я прильнула к ней; её хрупкие руки сомкнулись на моей шее.
— Ты найдешь дорогу назад, Мэллори. Я видела, что ты там совершишь, какую жизнь проживешь, и я несказанно за тебя рада.
Я обняла её еще раз и отстранилась, кивнув маме, чтобы та подошла ближе. Мы держали Нэн за руки, папа стоял позади, положив ладони нам на плечи. И через несколько вздохов Нэн тихо покинула этот мир.
Последние сутки были адом. Мама спланировала всё заранее — в этом вся она, — но это не отменяло бесконечного списка дел: похоронные хлопоты, оповещение знакомых, благодарности персоналу… когда всё, чего мне хотелось — это забиться в тихий угол и выплеснуть горе. Но стоило наступить затишью, как скорбь накрывала с такой силой, что я снова мечтала о какой-нибудь суете.
Всё, что можно было сделать, было сделано. Мама — единственный ребенок, так что нам не пришлось встречать ораву родственников. Семья и друзья Нэн жили неподалеку, похороны назначены через два дня.
Мы ехали обратно в квартиру по Принсес-стрит, когда мама свернула на парковку.
— Давайте перекусим.
Я хотела возразить. Был полдень, и я не смогла бы проглотить ни кусочка, даже будь я голодна. Но я всегда помнила: как бы я ни любила Нэн, мама понесла величайшую утрату, и если она хочет поесть, мы будем есть.
Папа промолчал. Он просто вышел из машины (на этот раз с пассажирского сиденья), взял куртку мамы, встряхнул её и помог ей одеться.
Нэн шутила, что мне пришлось пересечь время, чтобы найти мужчину, достойного меня. Но правда за этой шуткой была в том, что дело не в «достойном» мужчине, а в поиске того, кто даст мне такую любовь, уважение и поддержку, к которым я привыкла, глядя на родителей. Они задали планку так высоко, что всё остальное казалось компромиссом, а я никогда в жизни не шла на компромиссы.
Я плелась позади, глядя, как они идут рука об руку; папа нес мамину сумочку, словно даже она сейчас была для неё непосильной ношей.
Мы были на южной стороне Принсес-стрит, и я изо всех сил старалась не думать о том, сколько раз я гуляла здесь с Греем и Айлой, Саймоном и Элис, и даже Эннис, которая притащила меня сюда две недели назад за покупками (Айла наотрез отказалась идти, и я быстро поняла почему). Шопинг с Эннис напоминал поход в ресторан с той самой подругой, которая вечно отсылает блюдо обратно на кухню. Она бы…
Я оборвала мысль. Хватит. Никаких воспоминаний.
Что «никаких»? Никаких воспоминаний? Я уже признала сама себе, что действительно совершила прыжок во времени, а значит, это не были сцены из сна. Неужели я собираюсь навсегда запереть их в ящик? Спрятать на полку в надежде, что забуду, куда их положила?
— Я бы хотела подняться наверх, — сказала мама.
Я вынырнула из своих мыслей и поняла, что она остановилась. Я проследила за её взглядом: над нами возвышалось готическое великолепие Монумента Скотта.
— Пойдем, — мама достала из кармана кредитку. — Я куплю билеты.
Мои колени словно одеревенели. Я посмотрела вверх и вспомнила прошлую весну: мы с Греем поднимались по этим ступеням в сумерках, сразу после нашего первого визита к Королеве Мэб.
— Мэллори? — мама даже не обернулась, просто махнула рукой, будто мне снова двенадцать, и я опять плетусь позади. — Мы идем наверх.
Я с трудом переставляла ноги — сначала к кассе, потом по ступеням. Я слышала их лязг под подошвами, и вот я уже в 1869-м, теплой июньской ночью…
Нет. Хватит.
Я взяла себя в руки и продолжила подъем, сосредоточившись на всем, что вопило о двадцать первом веке. Гудки машин. Трамваи, дребезжащие посреди дороги. Туристические автобусы и толпы туристов. Столько туристов.
Оставайся в этом времени. Не давай мыслям блуждать. Не вспоминай. Не расклеивайся.
Когда мы добрались до смотровой площадки, я замерла у ступеней, но мама потянула меня к перилам. Затем, когда папа встал с другой стороны от меня, мама прошептала:
— Я знаю, где ты была.
Я резко повернулась к ней.
— Нэн нам всё рассказала. Она взяла с нас обещание не упоминать об этом, пока… — Её голос дрогнул, но она откашлялась. — Пока она не уйдет. Так было лучше. Я хотела сосредоточиться на ней, да и мне самой нужно было время, чтобы… переварить это. Этим я и занималась: обдумывала, сопоставляла факты и пыталась осознать случившееся.
— Тебе не нужно этого делать, — сказала я, возможно, слишком резко. — Всё кончено, и нам незачем об этом говорить.
— Нам незачем говорить о чем-то, что так сильно на тебя повлияло?
— Я бы предпочла не обсуждать это.
Она замолчала. Папа взял меня за руку, сжал её и не отпускал. Мы смотрели на город.
Через минуту мама произнесла:
— Каждый раз, когда мы проезжаем мимо этого монумента, ты смотришь на него, и твое лицо… У меня сердце разрывается.
Я напряглась.
— Нам правда не стоит обсуждать…
— Ты была здесь, тогда. Расскажи мне об этом.
Я промолчала, лишь сжала челюсти, игнорируя ком в горле, и продолжила смотреть вдаль.
— Мэллори? Просто… поговори со мной.
Я качнула головой.
— Можем мы не делать этого? Пожалуйста. Ты же не веришь, что я на самом деле путешествовала во времени. Не надо мне потакать. Прошу тебя.
Мама положила ладонь на мою руку, сжимающую перила.
— Но я верю. Я обязана верить.
Папа пробормотал:
— «Когда вы исключите невозможное, то, что останется, даже если оно невероятно, и будет правдой».
При этой цитате из Шерлока Холмса мои глаза наполнились слезами, но мне удалось ему улыбнуться.
— Пап, я почти уверена, что путешествия во времени — это само определение «невозможного».
— М-м, некоторые очень умные люди с этим бы не согласились. Люди куда умнее меня.
Я прислонилась к его плечу и, прежде чем успела себя остановить, выпалила:
— Я как-то раз назвала доктора Грея «консультирующим детективом», и теперь он вовсю пользуется этим титулом. Чувствую, что задолжала сэру Артуру Конан Дойлу огромные извинения.
Папа обнял меня за плечи и усмехнулся:
— Консультирующий детектив, значит?
Я напряглась, осознав, что ляпнула лишнего. Мне хотелось забрать слова назад, притвориться, что я пошутила или выставить всё как сон. Но я оставила всё как есть. Я прислушивалась к их дыханию, пытаясь понять: не скрывают ли они за этим спокойствием дикую тревогу от того, что их дочь, похоже, действительно верит в свои странствия по прошлому?
Будто прочитав мои мысли, папа наклонился и шепнул:
— Мы верим тебе, милая. — И слезы всё-таки брызнули из моих глаз, пока я прижималась к его плечу.
Мама крепче сжала мою руку.
— А теперь расскажи: что здесь произошло?
Когда я не ответила, она добавила мягкое: «Пожалуйста». А затем: «Мы правда хотим знать. Здесь ведь что-то случилось…»
— Ничего плохого, — ответила я наконец. — Ничего такого уж масштабного. Дункан… доктор Грей, это тот самый…
— Ученый, на которого ты работала, — мама едва заметно улыбнулась. — В качестве горничной.
— Худшей горничной в мире. Ну, на самом деле я была не так уж плоха — спасибо родителям, которые заставили меня в свое время подрабатывать уборкой домов у пенсионеров.
— Разве я не говорила, что ты когда-нибудь скажешь мне за это спасибо?
Я закатила глаза.
— Так ты была здесь с доктором Греем…? — подтолкнула она меня к продолжению.
— Мы проходили мимо, и я сказала, что всегда хотела подняться сюда ночью. И он меня привел. Было поздно, тихо и…
Я посмотрела на город и пожала плечами, не находя слов. Нет, это была ложь. Слова нашлись бы. Особенный. Волшебный. Чарующий. Но я такими словами обычно не разбрасываюсь.
— Было здорово, — сказала я наконец. — Мы говорили о том, как этот вид изменится в моем времени, а потом о… — Горло перехватило. — О том, что я хочу вернуться домой. Ему было тяжело это слышать, знать, что я уйду при первой же возможности. Он только-только привык к тому, что я его ассистентка, и всё же понимал: если у меня будет шанс вернуться, я за него вцеплюсь. Я сказала, что это не значит, будто мне там плохо. Просто… у меня была жизнь здесь, и, возможно, всё было бы проще, если бы…
Я глубоко вздохнула.
— Проще, если бы у меня не было такой потрясающей семьи, к которой я хотела вернуться.
Папа крепче прижал меня к себе.
Я продолжала:
— Дункан сказал, что никогда бы не пожелал мне жизни похуже.
— И что потом? — спросил папа.
— Ну, а потом внизу кто-то заорал: «Убийство!», что вкрай испортило весь момент.
Папа притянул меня к себе и поцеловал в макушку.
— В этом я даже не сомневаюсь.
Мы стояли там: рука мамы на моей, голова на плече у папы. Я мельком глянула на маму — она наблюдала за мной. Но она ничего не сказала, и мы просто стояли в мирной тишине. Вместе.