КАТЕРИНА БЛЭКВИНД
Позже тем же вечером Коул провожает меня в комнату, отведённую для меня в Эвердене. Он зажигает настенные бра, разгоняя темноту, пока я стягиваю с плеча сумку и швыряю её на заставленный бутылками стол, промахнувшись на дюйм.
Коул делает шаг вперёд: — Давай я…
— Нет-нет, я сама, — бормочу я, подходя к столу и опускаясь на колени.
Виталанцы всерьёз решили, что я стану заливать горе выпивкой? Не меньше семи бутылок с зельем выстроились в ряд на столешнице — все разных форм и размеров. Бьюсь об заклад, Дэриан оторвался бы по полной, когда Гэвин вернётся с ним из купален Эвердена.
— Кэт? — мягко зовёт Коул, наблюдая за мной издали на случай, если я взорвусь. Или сгорю изнутри. — Нам нужно поговорить о том, что случилось прошлой ночью.
Пульс начинает ускорять свой бег, и лихорадочная дрожь зудит под кожей. Я не могу точно уловить это чувство, но знаю одно: нужно двигаться дальше, пока оно не настигло меня с головой.
Одной рукой я придерживаю сумку, а другой подбираю рассыпавшиеся вещи и бросаю их обратно внутрь, одну за другой. Всё то, что я носила с собой всё это время: кинжал, флягу, дневник отца, ломоть хлеба, завёрнутый в бумагу, металлический браслет, подаренный Мелайной, цепочку с пустым флаконом из-под дыхания дракона и… я замираю. Перчатки.
Её перчатки.
Коул делает несколько шагов ко мне и останавливается; половицы поскрипывают под его сапогами: — …Кэт?
Дрожащими пальцами я едва касаюсь кожаных перчаток, будто они могут обратиться в пепел прямо перед моими глазами, а затем прижимаю их к ноющей груди. Будь они на моих руках, быть может, я сумела бы удержать её дольше. Быть может, она… быть может, она бы не…
Губы начинают мелко дрожать, а горло перехватывает так невыносимо туго, что трудно сглотнуть. Трудно дышать. Слёзы подступают к глазам, выжидая ту самую долю секунды, когда я сломаюсь. Поднимаясь на ноги, я судорожно стискиваю перчатки в кулаке, отчаянно пытаясь отгородиться от бури чувств, что поднимается из глубин и грозит поглотить меня целиком. Но волна накатывает с сокрушительной силой, и меня утягивает на дно.
С гортанным криком я швыряю перчатки оземь, а затем наотмашь сметаю все бутылки со стола.
Чьи-то руки крепко смыкаются вокруг меня, не давая крушить дальше, и меня оттаскивают от стола, пока я бьюсь, рыдаю и отбиваюсь ногами. Я вырываюсь из хватки Коула, пока он не разворачивает меня лицом к себе; его огрубевшие ладони бережно обрамляют моё лицо, он вглядывается в мои черты, и большой палец стирает слезу с щеки: — Мне так жаль. Мне так невыносимо жаль.
Он притягивает меня в крепкие, удушающие объятия. Сжимает так, словно надеется удержать меня от окончательного распада на куски. Глухой всхлип сотрясает всё моё тело, и я неудержимо трясусь от глубины горя и скорби, ревущих надо мной. Точно ураган, затопляющий каждую пядь моего разума, когда остаётся лишь одно — утонуть.
Он не произносит ни слова.
Он просто стоит, крепко прижимая меня к себе, и его ладонь медленными, бережными движениями гладит мою спину, позволяя мне выплакать всё до капли. И боги, это дарит мне хотя бы крошечный глоток воздуха. Знание, что я не одинока. Что мне не нужно притворяться сильной. Я содрогаюсь всем телом от каждого рыдания, и едва мне кажется, что ближе прижаться уже невозможно, он сжимает объятия ещё крепче. Есть в этом что-то, что ломает меня окончательно, и ноги подкашиваются. Я оседаю на пол, и он опускается следом, не выпуская меня из рук, пока мы оба не оказываемся на коленях. Я утыкаюсь в него, пряча лицо на его плече, и слёзы пропитывают ткань его рубашки.
— Я здесь, — шепчет он. — Я прямо здесь, с тобой. И я никуда не уйду.
Он поворачивает голову и мягко целует меня в висок. Он мерно покачивает нас из стороны в сторону, баюкая меня, пока я с трудом ловлю воздух ртом сквозь глухие рыдания.
Я прихожу в себя от стука в дверь. Я лежу у Коула на груди, и пальцы, бережно перебиравшие мои волосы, замирают. Он медленно выскальзывает из-под меня. Когда матрас приподнимается под его весом, я приоткрываю опухшие глаза и вижу, как Коул неслышно идёт через комнату. Раздаётся повторный стук, едва его рука касается ручки, и створка приоткрывается.
— Она… она сейчас скорбит, — вполголоса шепчет Коул, выглядывая в щёлку и заслоняя собой проход. — Неужели нельзя дать ей немного времени?
— У нас нет времени, — сдавленным шёпотом отрезает Сетан. — Промедлим ещё немного — рискуем потерять ещё больше людей. Что тогда?
— Она живой человек. У неё есть чувства, — огрызается Коул. — Дай ей прийти в себя.
— Впусти меня поговорить с ней, — командует Сетан.
Коул выпрямляется во весь рост и упирается рукой в косяк двери: — Нет.
Его плечо резко дёргается назад, будто от толчка.
Голос Коула опускается до глухого, опасного предупреждения: — У меня есть правило: один раз мне можно угрожать безнаказанно. Дальше ты сам в ответе за последствия. Оставь её в покое, пока она не будет готова. Это ясно?
Не дожидаясь ответа, Коул захлопывает дверь, и я снова зажмуриваюсь, притворяясь спящей. Кровать прогибается под его весом, когда он садится рядом. Я напрягаю слух, чтобы разобрать его едва слышный шёпот: — Мне так жаль, что мы не смогли спасти её, любовь моя…
Он мягко проводит ладонью по моим волосам, и его тёплые губы касаются моего лба, замирая на одно долгое мгновение, прежде чем прикосновение исчезает.
На следующий день я просыпаюсь в постели одна, а вскоре возвращается Коул с завтраком.
Он присаживается на край матраса, протягивая поднос и опуская его мне на колени: — Я принёс тебе поесть. Или… могу заварить чаю? — Он вскакивает на ноги, терзаясь желанием найти хоть что-то, способное облегчить мою боль: — Может, даже…
— Нет, — шепчу я. Горло всё ещё саднит, обжигая при каждой попытке сглотнуть. Мой взгляд скользит по тарелкам передо мной, собранным с такой заботой. Я начинаю сдвигать поднос с ног: — Спасибо. Но я совсем не голодна.
— Хорошо. Будем двигаться так, как удобно тебе, ладно? — бормочет он, опускается на колени у кровати и смотрит на меня снизу вверх сквозь тёмные ресницы: — Но у меня кое-что есть для тебя. Пройдёшься со мной?
Я киваю, ощущая глухую пустоту в груди. Он помогает мне сдвинуться на край постели и натягивает носки мне на ноги. Обувает меня в сапоги и аккуратно шнурует их до самых голеней.
— Где Дэриан? — сипло спрашиваю я, косясь на стену с кандальными крючьями.
— Гэвин и Нолан оставили его на ночь под стражей, по моему приказу, — отзывается он, не отрывая взгляда от моих сапог. Он смачивает большой палец слюной и стирает пятнышко засохшей грязи с носка моего левого сапога.
Сделал ли он это потому, что ему претила мысль оставить меня наедине с Дэрианом? Или потому, что не доверял Дэриану после той яростной вспышки в тронном зале?
Коул выводит меня из Эвердена, выбирая глухие закоулки, чтобы не выходить на оживлённые центральные улицы. Я смотрю исключительно под ноги, пряча руки без перчаток глубоко в карманы. Потому что я всё ещё не могу заставить себя надеть её перчатки.
Шаги Коула затихают, едва мы выходим к лесу, за верхушками сосен которого виднеются далёкие горы Сэрахейвен, скрывающие за собой Виталис. Дэйша неторопливо шагает мне навстречу и утыкается носом мне в живот, пока я не опускаю ладонь ей на чешую. Её сочувствие струится по нашей связи, точно безмолвное обещание.
Оторвавшись от меня, она плавно опускается на землю.
Коул поворачивается ко мне, кладя руку мне на плечо и слегка улыбаясь уголками губ: — Лети. Вспомни, кто ты есть.
— Но Сетан…
Коул качает головой: — Не думай о нём и об остальных. Я со всем разберусь. Побудь наедине с собой столько, сколько потребуется. Только… береги себя, хорошо?
Он переплетает пальцы в замок, подставляя ладони как стремя, и с безмолвным ободрением склоняет голову, помогая мне подняться в седло Дэйши. Он проверяет каждый ремень и пряжку со своей обычной педантичностью, и я замечаю, что ремни кажутся чуть длиннее прежнего. Он ободряюще хлопает Дэйшу по боку и уходит прочь, не проронив больше ни слова.
Когда я берусь за поясной ремень, чтобы застегнуть его вокруг талии — он всё ещё пристёгнут к седлу там, где я оставила его в прошлый раз, — сердце пропускает удар. Крошечная веточка фиолетового аллиума привязана бечёвкой к одному из отверстий ремня. А рядом, вытисненное на коже так тонко, что заметит лишь сам наездник, красуется моё имя.
Катерина Блэквинд.
Я оглядываюсь через плечо туда, куда ушёл Коул, но его силуэт уже скрылся среди деревьев. Сердце болезненно сжимается в груди. Я так давно не видела своего полного имени, написанного на бумаге или коже: последнее воспоминание уходит в детство, когда брат терпеливо учил меня грамоте.
Он точно знал, что мне нужно.
Временами знал меня лучше, чем я сама.
В небо? — тихо спрашивает Дэйша.
— И к звёздам, — шепчу я в ответ.
Она взмахивает крыльями и с мощным толчком взмывает ввысь.