Мне нужно объяснить.
Мой отец — прекрасный человек. Добрый, мягкий, умный, но рассеянный. Род и династия Стэнхоуп крепко уходят корнями в летописи, а ему досталось в наследство небольшое имение и уменьшающееся состояние. Он имел один своеобразный навык: его завораживали дверные замки. Он мог часами возиться с этими штуками, и в детстве, пока остальные девочки играли с куклами, мне показывали блестящий набор отмычек. Папа учил меня подбирать замки, иногда даже устанавливал таймер, а иногда мы боролись друг против друга. Я помню, как в первый раз победила его. Мне было двенадцать, и на его лице расцвела неподдельная, сияющая гордость.
Навык отца пригодился нескольким компаниям, которые советовались с ним по поводу безопасности, а взамен платили деньги, но об этом он уже умалчивал, потому что барону не пристало заниматься таким родом деятельности. По правде говоря, он до такой степени хранил этот секрет, что даже члены семьи узнали об этом только после его смерти, когда он неожиданно умер во сне.
Мой брат Генри в возрасте восьми лет стал новым бароном, мама довольно впечатляюще расклеилась, не в состоянии разгребать повседневные вопросы, а мне достался во владение большой секрет отца: в имении Стэнхоупов не осталось почти ни гроша.
Генри еще ходил в школу, именно в ту, где в течение веков учились все мальчики нашей семьи, школа нравилась ему, и мы внесли плату до конца года, что было абсолютным благословением. Юрист объяснил мне ситуацию очень простыми словами: финансовые решения отца, принятые от отчаяния с целью возвращения прежнего состояния его семьи, обернулись катастрофой. Отец умел многое, но он никогда не был хитрым инвестором. Он потерял почти все, в нарастающей панике он выкинул наши деньги, истратив свои — опустошил остатки суммы брачного договора мамы и даже взял мое небольшое приданое. Единственным, что держало нас на плаву, была работа отца, а его смерть произошла настолько быстро и неожиданно, что он просто не успел о нас позаботиться.
— Мне кажется, он считал, что у него еще много времени впереди, чтобы урегулировать ситуацию, — вздыхал юрист. — Он всегда был уверен, что что-то появится, и все само собой образуется.
Да, это похоже на отца, вечный оптимист. Однако в этом случае роль оптимиста перешла ко мне, с задачей попытаться распутать все эти неприятности, свалившиеся на нас.
Первым делом я связалась с компаниями, на которых работал отец. Я фактически была его ученицей — даже лучше него. Но разумеется, никто не хотел нанимать женщину, не говоря уже о даме, которой, согласно некоторым, следует сосредоточиться на более важных вещах, например, найти себе мужа.
Что не так просто. Я бы рассмотрела брак, чтобы спасти семью от разорения, но не то, чтобы меня забрасывали предложениями. Скромная, тихая дочь мелкого барона без гроша в кармане вряд ли является заманчивой перспективой. Бедную девушку, на которой без того лежит обязанность содержать семью, будут только намеренно избегать. И я знаю, что никогда не смогу соврать — если человек захочет жениться на мне, тогда мне придётся рассказать правду о деньгах. Я же ожидаю, что они будут присматривать за Генри и мамой, хотя бы пока Генри не станет совершеннолетним. Поэтому я оставила Баттон, которая заслужила мое доверие, отпустила остальных работников и начала думать, как сохранить уют для мамы, чтобы Генри продолжал ходить в школу, а еще поддерживать состояние дома, хотя бы в ближайшее время.
Именно где-то в это время я вышла из глубокого траура и вернулась в общество. Пусть мама понятия не имела о суровости реальности, но она вкладывала столько же, сколько женщина, пытающая выдать свою дочь замуж, и через друзей она следила, чтобы меня приглашали и повсюду сопровождали, и получала много сведений о моем прогрессе. Или об его отсутствии.
— Не понимаю, когда ты стала такой тихоней, Изабель, — вздыхала она. — Ничто я не люблю так сильно, как шумные вечера.
Мама была звездой своего сезона, когда ей нравилось слушать, как папа рассказывал мне с притворным смущением, и легко можно было догадаться почему. Она была жизнерадостной и весёлой, невысокой и худощавой, как и я, но имела ангельское лицо, большие фиолетовые глаза и копну золотых волос. Она выглядела, словно ангел с верхушки рождественской ёлки, и несмотря на скромное приданое, она могла выйти за кого угодно, но выбрала моего отца, потому что они безответно влюбились друг в друг с первого взгляда. Отец, по своей натуре спокойный, педантичный и не ищущий общения, заметил ее в переполненном зале и поспешно попросил у нее каждое свободное место в бальной карточке. Они танцевали весь вечер напролёт, скандалы их не интересовали, они смеялись, разговаривали, танцевали и поняли, что никогда больше не расстанутся.
Прекрасная история, одна из моих любимых. Но мне в голову пришла такая мысль, пока я ворочалась в кровати, пытаясь найти решение из нашей непростой ситуации, такая любовь приходит не часто. А точнее та любовь, которая находит отклик в сердцах обоих.
Я, как Тереза успела подчеркнуть, довольно умный и веселый человек. Оптимистка, прямо как отец. Я верю, что ситуация наладится. Но после смерти отца и при ухудшающем здоровье матери я впервые в жизни оказалась на дне пропасти, из которой не могла выбраться. Ко мне подбирается паника в бальных залах и слишком многолюдных местах. Я чувствую, будто не могу дышать, мои руки начинают потеть, а потом трястись, сердце стучит в несколько раз быстрее обычного. Словно скорбь и переживания все туже затягиваются в груди и вытягивают последние частички жизни из меня.
Я чувствовала то же самое тем вечером, когда сбежала с бала и влюбилась в Макса Вейна.
Тогда же я познакомилась с Силлой, и моя жизнь навсегда поменялась.
Я зашла в уборную, якобы поправить подол платья, но на самом деле хотела спрятаться в этой тёплой, тихой комнате, словно зимующий лесной зверёк, подальше от кучи незнакомых людей, на которых мне наплевать, чтобы переварить произошедшее в саду, где я только что слышала смех Макса Вейна и, по всей видимости, полностью лишилась остатков разума.
После вошла Силла Банажи. Я, естественно, знала ее, но мы никогда не говорили друг с другом. Этим вечером в роскошном бордовом платье в сочетании с огромными сапфировыми серьгами она выглядела величественной. Она подошла сразу же ко мне, когда я сидела на слегка потёртой, вышитой кушетке, оценивающе взглянула на меня так, будто рассматривала лошадь перед покупкой.
— Как я могу вам помочь? — спросила я не совсем вежливым тоном. Вечер сам по себе был эмоционально напряжённым.
Она опустила взгляд, когда потянулась в карман платья — бальное платье с карманами! — и достала твёрдую, белую визитку, которую кончиками пальцев она протянула мне.
— Держи, — коротко произнесла она. — Не опаздывай. — Затем она повернулась и, махнув красной юбкой, оставила за собой шлейф жасмина.
Я посмотрела на визитку, похоже, какой-то компании.
«Авиария»
Миссис Финч
Владелица
Дорога Сент-Эндрюс, 1
Лондон
Визитка была плотной с выгравированным яркими чернилами. На обратной стороне было нацарапано: Среда, 17:00.
Я вообще не понимала, что происходит, но клянусь, я ощутила дрожь в пальцах, что после прошлась по спине. Что-то, похожее на предвкушение. Я не знала, что меня ждёт в Авиарии, но я знала, что в назначенное время буду там. И крошечная искра надежды, пробудившаяся во мне той ночью, раздулась, если не в пламя, то точно в маленький огонёк.
Мысли об Авиарии напомнили мне, что мой вечер еще очень далёк от завершения, и как бы замечательно не было сидеть в уютных маминых покоях, у меня оставались еще дела.
— Думаю, мне стоит лечь спать, чтобы ты тоже смогла отдохнуть, — проговорила я и зевнула, мне практически не пришлось врать.
— Да, Ваша Светлость, мне кажется, вы побледнели, — сказала Баттон, пока возилась с мамиными покрывалами, чтобы довести их до идеальной гладкости.
Я пригляделась к маме и ощутила укол беспокойства. Она выглядела бледной и истощённой. В то время, как она всегда с лёгкостью раздувала из простуды испанку, она также странным образом отрицала какие-либо фактические симптомы или признаки серьёзной болезни.
— Я в порядке, — говорила она сейчас, и во мне мгновенно начало расти беспокойство, стягиваясь крепким узлом в животе.
Должно быть, лицо выдало мои эмоции, потому что мама ободряюще похлопала меня по руке, а лицо Баттон отчаянно смягчилось.
— Не волнуйтесь, мисс, — твердо сказала Баттон. — Нужен лишь хороший сон, и утром она будет свежей, как огурчик.
— Не уверена, что свежей, как огурчик, — ответила мама. — Когда я проснулась, у меня ужасно болела шея. Я думаю, может нам стоит пригласить доктора Робертса… это может быть ранним симптомом чахотки.
Я спрятала улыбку облегчения, и показалось, что даже рот Баттон слегка дёрнулся.
— Посмотрим, какое состояние будет утром, — мягко заметила Баттон. — Сегодня мы всегда можем принять лекарство.
Мама замолчала после этих слов и скорчила гримасу за спиной Баттон. Я постаралась подавить в смех в кашель, но не уверена, что Баттон повелась на это. Ее «лекарство», которое она готовила сама (непонятно из чего, хотя врач заверил нас, что оно абсолютно безвредное), и которое хранилось в огромной тёмной бутылке, использовалось у нас в доме для лечения всего на свете: от поцарапанных коленей до боли в горле. Я ничего не знала о его эффективности, но на вкус полнейшая мерзость с массой, похожей на слизь; я всегда представляла, что это подобно лягушке во рту. Однако Баттон клялась и странным образом заверяла, что именно этим меня лечили в детстве.
— Я зайду к тебе утром, — сказала я и наклонилась, чтобы мама смогла обнять меня. — Я собираюсь наведаться к Терезе, но только где-то после обеда.
— Ну, не слишком рано, дорогая, — пробормотала мама, укладываясь на подушки. — Ты знаешь, как утренний свет влияет на мои бедные глаза.
Со свечой в руках я отправилась вниз по коридору в свою комнату. Пространство выглядело совсем неплохо. Я продала все, что имело финансовую ценность, но было достаточно вещей, которые обладали для меня совершенно другой ценностью. Помимо кроватки, гардероба и старого комода, я притащила старый рабочий стол отца и поставила его у окна. На нем лежала его коллекция замков — все в прекрасном состоянии благодаря мне. Хотя я с лёгкостью могу их открыть, я все равно тренируюсь вскрывать все, как минимум, по двадцать минут в день — привычка, заложенная в меня отцом.
На стенах в рамках висели картины, написанные мамой в детстве, когда у нее возникало мимолётное желание к этому занятию, с кривыми колокольчиками и сельским пейзажем с группой шатающих маленьких овечек. Книжные полки до отказа заполняли романы из абонемента, я держала все в безупречной чистоте, с каждой поверхности исходил приятный запах лаванды и пчелиного воска. В этом может быть ничего особенного, но так уютно.
Сейчас я быстрыми и широкими шагами направилась к другому предмету мебели, закрытому комоду, из которого достала клубок портянок, а также рубашку, брюки, пиджак и кепку.
Я быстро переоделась и встала перед зеркалом, чтобы оглядеться. Однажды я слышала, как кто-то говорил обо мне «непонятное маленькое пятно». Выражение, очевидно, довольно низкое, но именно по этой причине я имею небольшое различие, будучи единственной женщиной в Авиарии, способной выдать себя за 12-летнего мальчика.
Признаюсь, возможно, мечтой молодой девушки являлось не совсем это, но с результатами не поспоришь. В отражении на меня смотрел парень в поношенной одежде. Разумеется, я видела свои большие карие глаза, слегка курносый нос, который покрывали веснушки, мягкий, круглый подбородок, но сероватые волосы аккуратно были заправлены под остриженный парик того же расплывчатого цвета, кепка сидела низко, а грудь туго прижималась к телу, чтоб ни у кого не возникло вопросов о моей личности. Даже если кто-то заподозрит, кто в здравом уме свяжет благородную Изабель Стэнхоуп, самую незаметную тихоню всего общества, и Кеса, ловкого парня с воровскими наклонностями, который заработал ту еще репутацию в определённых кругах? Никто не сможет связать. Просто смешно. Первое время я сама даже не могла в это поверить.
Уже в отработанной манере я открыла окно и перекинула ногу через подоконник, с лёгкостью сползла на удобно расположенные подпорки, обвивающие эту часть дома. Я не хотела, чтобы видели, как я выхожу через парадную или заднюю дверь; пока мне удавалось держать свою работу в секрете от Баттон и мамы, и я собираюсь продолжать в том же духе.
Мои ноги коснулись земли, и я вышла через задние ворота, сунув руки в карманы и насвистывая весёлую мелодию, я повернула и направилась в сторону Авиарии.
Когда миссис Финч впервые начала обучать меня роли Кеса несколько лет назад, каждая задача давалась мне с трудом. Годы проживания с отсутствием знаний о женском этикете являлись недостатком, но сейчас я удобно сгорбилась, создавая впечатление молодого человека, гуляющего в одиночестве ночью по улицам Лондона.
На самом деле, мне нравилось выходить на улицу под прикрытием. Изабель Стэнхоуп не могла гулять ночью одна, но Кес мог. Ему не нужно было думать о стольких правилах, и полагаю, не потому что он своего рода преступник. Кесу не нужно было беспокоиться о том, как он разговаривает или с кем разговаривает, не нужно правильно одеваться, правильно ходить, правильно есть или читать, заниматься правильными хобби или иметь правильные манеры. Ему не нужно спрашивать ни у кого разрешения, чтобы сделать что-то. Когда я переодеваюсь в Кеса, я не ощущаю себя мальчиком; я чувствую себя девочкой со свободой мальчика. И мне нравится.
Дорога от моего дома до Авиарии занимала не много времени, и на улице было тихо. Уже далеко за полночь, но воздух все еще не остывал. Лето всерьёз начало наступать, и жара скоро станет удушающей. Темноту пронзали ровные уличные фонари, мутными кругами отбрасывая отвратительный, жёлтый свет. Эта часть города была довольно приличной, но я оставалась на чеку, даже если изображала беззаботность и задорно свистела. Все это было частью моего обучения — только глупец забудет о бдительности, но умный человек даст людям понять, что он забыл о бдительности. Непредсказуемость — настоящее сокровище в любой драке. Не то, чтобы я ожидаю сегодня проблем.
Когда я добралась до тихой, богатой улицы, на которой располагалась Авиария, я замедлила темп, небрежно рассматривая ботинки, а между делом быстро оглядывая улицу на присутствие любопытных пар глаз. Существование Авиарии хранится в строжайшем секрете, но только потому что мы проявляем крайнюю осторожность.
Над дверью висела вывеска, слова выписаны каллиграфией.
«Авиария
Все необходимое для настоящей леди».