Когда я проснулась после короткого сна, кристаллы на потолке светились последними алыми отблесками заката.
Я снова закрыла глаза, уткнувшись щекой в подушку. После того как я показала Триане и Мод Дом Крови, на меня накатила такая волна усталости, что я едва держалась на ногах. Я скинула промокшее платье в кучу на полу, надела тончайшую, словно паутинку, сорочку и забралась в постель.
Тянуло снова уйти в сны, но в дверь постучали — и я поняла, что именно разбудило меня.
— Войдите, — позвала я, с усилием приподнимаясь и садясь на кровати.
Дверь распахнулась, и в комнату стремительно вошла Лара.
— Люди, — сказала она без всякого предисловия.
Я зевнула.
— Что?
— Ты привела людей.
— Да, Мод и Триану. С ними всё в порядке? — Я оставила их в новых комнатах, в крыле по другую сторону от кухни. Им понравилась идея иметь собственное пространство, и я сказала, что они могут свободно исследовать дом.
— Они сейчас пекут хлеб, так что, видимо, да, — отозвалась Лара и склонила голову. — Ещё будут слуги, или я могу взять себе одну из них?
Я моргнула.
— Что? Они не слуги. Они мои друзья.
— Та, что помоложе, сегодня протирала перила на лестнице.
Я потерла глаза, желая быть более собранной.
— Мне нужно поговорить с ними. Но они здесь не для этого. — Я нахмурилась, наконец догоняя её слова. — И что значит «взять себе одну»?
Лара указала на толстую косу, свисавшую у неё с плеча.
— У меня волосы в отвратительном состоянии. Я возьму любую, которую ты себе не оставишь, в качестве служанки.
Мой рот приоткрылся. Мистей балансировал на грани гражданской войны, а Лара беспокоилась о причёске?
— Нет. Сама справишься.
— Плохо справлюсь. — Она провела пальцами по прядям, что начали выбиваться из косы. — А ты теперь принцесса, так что ты этим заниматься не станешь. Низшие фейри, обученная искусству косметики, подошла бы лучше, но я возьму то, что есть.
Я прикусила язык, сдерживая резкие слова. Лара могла быть невыносимой, но её так воспитали. Ориана научила её никогда не показывать уязвимости, а потому Лара нападала и требовала, вместо того чтобы признаться в боли.
— Всё будет не так, как ты привыкла, — сказала я. — Нам придётся справляться самим. — Я покачала головой, и в голосе всё же прорезалась досада. — Для кого ты вообще собираешься делать причёску?
Щёки Лары порозовели, и она отвернулась.
— Я ведь леди Дома Крови, верно? Леди должны вызывать уважение.
И вот рана оказалась на виду.
— Я уважаю тебя, — сказала я мягче, чем собиралась, хоть в голосе и осталась жёсткость. — И все, кто важен, тоже. Но пока в доме только мы: ты, я, Аня, Мод и Триана. И я привела их сюда не для того, чтобы они стали твоими служанками. Я хотела их спасти. — Я запнулась, понимая, что следующие слова ударят по её гордости, но она всё равно должна была это услышать. — Так же, как я хотела спасти тебя.
Полные губы Лары сжались в тонкую линию.
— Принцесса Кенна и её коллекция сломанных игрушек.
Злость вспыхнула несмотря на то, что я понимала: её язвительность — защита. Я резко откинула простыню и шагнула к ней.
— Никогда не говори о них так, — выпалила я, уперев руки в бока. — И о себе — тоже.
Она вздрогнула и опустила взгляд. Шагнула назад, потом в сторону, потом снова вернулась, словно сама отвергала своё отступление.
— Как нам вообще справиться? — Голос лишился привычной требовательности, и в нём обнажилась только боль. — Как ты ждёшь, что мы сумеем… хоть что-то?
— Ты думаешь, у нас не выйдет? — спросила я, хотя те же сомнения разъедали меня изнутри.
— Нас трое людей и я. Что мы можем, кроме как быть обузой? Что мы можем дать тебе, Дому Крови… кому угодно?
Злость угасла, оставив пустоту. Она слишком долго пыталась казаться выше других, но суть оказалась простой: что мы можем дать? У Лары не осталось семьи, у неё не было магии, не было положения в Мистее вне этих стен — и она знала это.
— У нас есть мы сами, — сказала я, проглотив горечь в горле. — Думаешь, я знаю, как всё устроить? Понятия не имею. Но я выпотрошу любого, кто попытается нас тронуть.
Дом из пяти может стать домом из шести, потом из десяти, а потом и больше. Мы можем стать тем, чего в Мистее никогда не было. Сломленные, изгнанные, лишённые — все они найдут дом здесь. И вместе мы докажем Благородным фейри, что существует другой вид силы.
Сила, которую даруют, ничто перед той, что вырвана собственными руками.
Лара дёрнула свою растрёпанную косу.
— Я бесполезна, — горько сказала она. — У людей хотя бы есть оправдание, но я? Я просто неудачница.
— Ты не бесполезна, — ответила я, сердце сжалось от боли за неё, даже если слова снова задели меня. — И они не бесполезны. Ты забыла, что я сама была человеком всего вчера?
Она снова дёрнула косу и покачала головой.
— Ты другая. Не такая, как они.
Я фыркнула.
— Чушь. Я просто единственный человек, к которому ты когда-либо приблизилась. Ты их даже не знаешь. Ты не говоришь на языке жестов. Откуда тебе знать, какие они? — Я выпрямилась. — Они будут уважать тебя. Но и ты должна уважать их в ответ. Мы не выиграем, если будем похожи на прочие дома. Мы выиграем, если станем другими.
— О, Кенна. Что здесь вообще можно выиграть?
Этот вопрос задел меня до дрожи. Я подошла к гардеробу и распахнула створки. Первым под руку попался чёрный шёлковый халат, окаймлённый алым. Я накинула его на плечи, завязала пояс, наблюдая за движениями пальцев. Моя кожа теперь мерцала, но на ней всё так же оставались мелкие знакомые шрамы — следы детских падений, тяжёлой работы, безрассудных драк.
Их вид был утешением. Превращение в фейри не стерло эти метки. Они не стерли того, кто я есть.
Я затянула узел и обернулась к Ларе.
— Чего ты хочешь выиграть?
Она замерла.
— Что?
— Чего ты хочешь? Потому что это не обязано быть тем, чего хотят для тебя другие. Дом Крови может никогда не обрести ту же силу, к какой стремятся главы других домов. Но если мы будем жить… если будем счастливы, если будем в безопасности, если найдём смысл — это будет победа.
— Я… — Она запнулась, растерянность проскользнула в её лице. — Никто никогда не спрашивал, чего я хочу.
— Потому что от тебя ждали идеальности. Что ты станешь совершенной дочерью, наследницей. Дубликатом Орианы, — сказала я, взяв её руки в свои.
Она дёрнулась.
— И в этом я тоже потерпела поражение.
— Нет. Ты просто другая. — Я сглотнула ком в горле. — И ты сама можешь решить, кто ты есть. Так чего же ты хочешь?
Ей нужно было сказать это вслух. А мне — услышать. Потому что я тоже была неидеальной. И могла всё разрушить, если не примирюсь с этим. Я могла отказаться от собственных стремлений, убеждая себя, что с такими руками ничего хорошего не сделать. Или могла попытаться втиснуть себя в чужую форму совершенной принцессы, стирая грань за гранью, пока не останется чужая тень.
— Я хочу, чтобы меня уважали, — наконец сказала она. — Не только ты. Все.
Я кивнула, подбадривая её продолжить.
— Я хочу… — Голос её дрогнул, и она откашлялась. — Я хочу, чтобы мной восхищались не из-за моего происхождения или лица.
Я крепче сжала её руки.
— Да. Что ещё?
— Я хочу… — Она закрыла глаза, и по её телу пробежала дрожь. — Хочу, чтобы все они пожалели, — прошептала она. — Все, кто когда-либо смотрел на меня свысока. Все, кто причинял мне боль. Я хочу вернуть её им.
Месть. Она жаждала мести.
— Да, — сказала я, чувствуя ту же жгучую потребность в собственных костях. — Да.
***
Аня была на кухне вместе с Трианой и Мод.
Я замерла в дверях, сердце болезненно сжалось от вида: Аня нахмурилась и со злостью била кулаками по куску теста. Я видела её такой уже не раз. Она никогда не была хорошей поварихой, но именно замешивание теста любила больше всего — вдавливая его костяшками ладоней, а потом подхватывая и с грохотом шлёпая о стол.
— Уничтожаю врага, — однажды пошутила она, когда я заметила, что она колотит тесто так, словно оно её оскорбило. — Надаю ему как следует, прежде чем сжечь.
В стене у дальней стены были встроены три больших хлебных печи. Средняя раскалилась добела, её кирпичное дно было устлано углями. Рядом в поту, с покрасневшим лицом, стояла Мод, пристально глядя в пылающее нутро. Видимо, печь прогрелась, потому что она ловко выгребла угли и пепел в корыто, оставив пол пустым. Затем схватила длинную деревянную лопату и подошла к столу, где работала Аня. Там лежали ещё два шара теста, которые Мод быстро перенесла на горячий камень печного дна. Устроив их, она подняла брови на Аню и указала на оставшийся кусок.
Аня улыбнулась.
Сладкая боль разлилась в груди, будто я проглотила хрупкий стеклянный шар, и он раскололся внутри. У Ани была самая чудесная улыбка в мире — с ямочками, внезапная, ослепительная, и я так давно её не видела. Она провела пальцами по тесту, оставив две бороздки, отряхнула руки и жестом велела Мод отправить его в печь.
А потом Аня увидела меня, и улыбка угасла.
— Привет, — сказала я, делая вид, что её перемена в лице не ранила меня сильнее, чем сама её улыбка. — Что вы тут делаете?
Триана стояла у старого стола для разделки, помешивая деревянной ложкой в миске. В отличие от Ани, её лицо просияло теплом при виде меня.
— Используй глаза, — показала она жестом.
— Да, вижу, что вы печёте хлеб, — сухо ответила я. На прилавке стояли корзины с прикрытым тканью тестом, из открытого шкафа выглядывал мешок с мукой, горшочек мёда и прочие ингредиенты, которые Дом, должно быть, сам создал. — Но, если попросить, Дом и так даст готовую еду. Вам не нужно самим её готовить.
Мод настороженно оглянулась, словно ожидала, что стены вот-вот начнут швырять в неё пищей.
— Нет, — резко мотнула она головой, отрезав жестом. — Никакой магии.
— Так лучше, — согласилась Триана. — Хоть есть, чем заняться.
Я удержалась от замечания, что они уже пользуются магией, раз уж мука и мёд взялись неизвестно откуда. Если это им нужно, спорить не буду.
Лара толкнула меня локтем.
— Что они говорят?
— Что не хотят полагаться на магию. И что хорошо иметь дело, — ответила я и посмотрела на Аню. — Ты знаешь язык жестов?
Она качнула головой.
— Меня держали… отдельно от других.
Потому что Осрик считал её своей собственностью.
Триана отставила миску и подошла к Ане, обняла её за талию. Они сблизились удивительно быстро, и в моей груди шевельнулась тёмная зависть. А потом Триана провела ладонью по её выбритой голове, а затем по своим коротким волосам — и я почувствовала ещё более жгучий стыд за свою мелочную ревность. Конечно, они узнали друг в друге — выживших.
В этом мягком прикосновении было послание: я тоже была такой, как ты. Или, может быть: твои волосы отрастут снова — и вместе с ними всё остальное.
— Мы с Мод научим тебя, — показала Триана, коснувшись пальцем груди Ани. Потом взглянула на меня и сделала знак у горла, прося перевести.
Я прочистила горло, с трудом сдерживая слёзы от её безусловной доброты.
— Она говорит, что они научат тебя языку жестов.
— А я могу учиться тоже? — вдруг спросила Лара. Она держалась рядом со мной, и если раньше её отношение к другим было капризным и требовательным, то сейчас в ней звучала осторожность. — Если мы все члены дома, мы должны понимать друг друга.
Ни один Благородный фейри, с кем мне доводилось говорить — кроме Каллена, — никогда не проявлял интереса к этому языку. Люди для них были слишком ничтожны: лишь рабочие руки или забава в страданиях. Но Лара пыталась.
Я перевела взгляд на Мод, потому что знала: Триана согласится. Триана приняла меня без колебаний, даже с новой магией и обликом, и предложила бы научить и Лару.
У Мод губы сжались в тонкую линию. Она не ответила — вместо этого закатила тяжёлый камень к печи, запечатывая жар внутри.
Триана подошла к ней и коснулась руки. Между ними вспыхнул обмен резкими жестами, а потом Мод покачала головой и вылетела из кухни, обойдя нас с Ларой по широкой дуге.
Триана посмотрела на меня извиняюще.
— Она не доверяет фейри.
— Она ненавидит меня, да? — скрестила руки Лара.
У меня заболела голова.
— Дело не в тебе, — сказала я. — Мод слишком долго была пленницей. Она не доверяет никому из фейри.
— Кроме тебя.
Грустная улыбка тронула мои губы.
— И мне она не доверяет.
Триана постучала костяшками по столу, чтобы привлечь моё внимание.
— Я научу фейри, — сказала она. — Кто она?
Я едва не хлопнула себя по лбу. Конечно — я много раз говорила о Ларе, но Триана никогда её не встречала.
— Можно рассказать им? — тихо спросила я у Лары.
Та нахмурилась.
— Если уж придётся. — Потом демонстративно подошла к шкафу, открыла дверцу и мрачно уставилась на полку, пока на ней не появилась бутылка красного вина и бокал. Она налила доверху и уселась на табурет рядом со столом, где Аня лепила хлеб.
— Это Леди Лара, — сказала я Триане. — Бывшая из Дома Земли.
Триана тихо вздохнула, и я поняла, что она сразу уловила причину — почему наследница Дома Земли стоит здесь, в этой кухне. Когда её карие глаза наполнились жалостью, я лишь надеялась, что Лара этого не заметила.
Аня нахмурилась, пальцы сжали край стола. Она встречала Лару раньше, но не знала всей истории. Я подбирала слова осторожно, чтобы не задеть гордость Лары.
— Она была моей госпожой, когда я была служанкой, — объяснила я. — Я помогала ей проходить испытания на бессмертие. — При взгляде Ани, полном вопросов, я криво улыбнулась. — Потом объясню. Слишком многое произошло. — Слишком многое. Казалось, я прожила десяток лет между зимой и летом.
— Так почему она здесь, а не в Доме Земли? — спросила Аня.
— Это унизительно, — пробормотала Лара.
Я набрала воздуха в грудь.
— В испытаниях было три исхода: либо Лара получила бы полную магию, либо лишилась её, либо умерла.
— Думаю, ты сама понимаешь, какой исход выпал, — горько бросила Лара, махнув рукой на себя. — Раз я не мертва, но здесь.
— Ты… потеряла магию? — Аня всё ещё настороженно смотрела на неё, но не отошла.
— И сразу же была отречена, — подтвердила Лара, осушив бокал. — Изгнана из Дома Земли. А потом подобрана, словно бездомная, принцессой Кенной.
— Принцессой? — прошептала Аня. Она обхватила себя руками, пошатнулась. — Кенна, что?
Осколки, как же я всё запутала. Я оставила своих друзей одних в Доме Крови, не объяснив им ничего. Аня знала лишь, что я стала фейри, — и на этом всё.
Тяжесть новой жизни давила на плечи. Слишком много тайн. Слишком много лжи. И столько людей, которым я принесла клятвы — искренне или нет, — что никто не знал всего о том, кто я и что сделала.
С моих губ сорвался вздох, плечи опустились.
— Я всё объясню, — сказала я, — но думаю, для начала всем нам нужно вина.
***
Через час у всех был уже второй бокал, хлеб остывал, а я рассказала всё, что могла, — с того момента, как попала в Мистей: первое назначение в Дом Земли, провалившийся утренний совет и о Соглашении, которому мы все вот-вот будем подчинены. Про визит к Ориане я умолчала — ещё не решила, что говорить Ларе.
Мод незаметно вернулась посреди моей истории, уселась на табурет у печей и стала перебирать в пальцах какое-то пальчиковое плетение. Откуда взялась пряжа — загадка, но Дом любил подсовывать полезные вещи. Я восприняла её присутствие как хороший знак. Она всё ещё сомневалась во мне — и особенно в Ларе, — но слушала.
Остальные кое-что уже слышали, но больше всех нужно было знать Ане. Её лицо каменело, как только я впервые произнесла имя Короля Осрика; на третьем упоминании она налила себе ещё вина — рука дрожала.
— Хочешь, я перестану? — прошептала я.
— Нет, — сказала она, уставившись в чашу. Когда я потянулась за её рукой, Аня отдёрнула ладонь.
Я постаралась не показать, как это больно, и продолжила.
В рассказе было ещё два неловких места — когда я призналась, что шпионила для Каллена, и когда призналась в своей связи с Друстаном. Взгляд Лары едва не содрал с меня кожу, но она промолчала.
По крайней мере, сначала. История кончилась, Триана с Мод шептались о своём, Аня смотрела в вино, а я как раз подошла к шкафу, прикидывая, как бы пожелать сыра к свежему бокалу, когда Лара выросла у меня под локтем. Ей самой плеснули третий — и похоже, что вино её не успокаивало.
— Всё это время, — сказала она, вцепившись в мой локоть, негромко, но с бешеной яростью. — Всё это время ты работала с Калленом и Друстаном. Ты спала с Друстаном!
Я поморщилась. Стыд свернулся комком в груди, и я попыталась утопить его длинным глотком. Вино было на вкус как чёрная смородина и дым. Хотелось белого из Дома Земли — того, что Ориана подавала на весеннее равноденствие. В нём была такая магия, что я тогда была счастлива, как давно уже не бывала.
Но это сразу напомнило о Друстане: мы танцевали в равноденствие — солнце на лице, сердце в предвкушении.
— Ты злишься? — спросила я Лару, заранее зная ответ.
— Меня бесит, что ты не сказала раньше. — Она слегка покачнулась: алкоголь брал своё. — Ты служила Дому Земли. Встречи с Друстаном и Калленом были изменой.
— Изменой? — Голос сам собой поднялся, и остальные обернулись.
Лара тыльной стороной ладони смахнула слёзы.
— Для Орианы, по крайней мере. Впрочем, мне теперь всё равно.
Раскаяние распухало под рёбрами.
— Нет, ты права. Не насчёт Орианы, но… я должна была сказать тебе. Как подруге.
Она шмыгнула.
— Да, должна была. — Потом поморщилась. — Но серьёзно. Друстан?
— Тогда он не был… Он ещё не… — Я осеклась, не желая договаривать: я понимала, почему Лару от этого воротит. Из-за Селвина.
Я не призналась в своей роли в той беде и сейчас. Столько всего было больно произносить, а это оказалось выше моих сил. Горло сжало не только горе — и страх тоже. Если Лара узнает, что это из-за меня Селвин примкнул к делу Друстана, — она возненавидит меня.
— Я не знала, что он сделает, — сказала я. — Он обещал, что в Мистее всё изменится.
И изменилось.
— Чёрт, — выругалась Лара, совсем не по-ларовски, и дёрнула дверцу шкафа. Там оказалась тарелка с сыром, виноградом и маленькими баночками варенья. Это было не совсем то, что я задумала, но достаточно близко, чтобы я, несмотря на боль, улыбнулась.
— Понимаю, в чём соблазн, — буркнула Лара, отрывая ягодку. — Лично у меня — никакого, но от него всегда сходили с ума толпами.
И он пользовался этой харизмой и жаром как оружием. Скольких он завербовал через постель?
Мы спали, — сказал он на летнем солнцестоянии, прежде чем отправить леди Огня Эдлин на смерть. Она ревновала. И, возможно, Эдлин действительно ревновала, и я понимаю, почему он сказал это, чтобы спасти себя и восстание, — но Эдлин оказалась в той ситуации, потому что он попросил её вербовать дам из Дома Иллюзий.
Он спросил и меня — не хочу ли помочь делу. И я сказала «да», потому что свергнуть короля было правильно… но ещё и потому, что каждый раз, когда его улыбка обращалась ко мне, я чувствовала себя нужной, как никогда прежде.
Может, стоит сказать Ларе это. Маленький кусочек моей боли; подарок — как та подвеска, что она вчера сунула мне в карман, с гравировкой, значившей больше, чем сам металл: Моей лучшей подруге.
— Я думала, я для него что-то значу, — прошептала я, изо всех сил держась чтобы не плакать. — Он заставлял меня чувствовать себя важной.
— Ты и есть важная, — сказала она с полным ртом сыра. Злилась по-прежнему, но это была пьяная, пламенная злость в мою защиту.
— Спасибо, — сказала я, разрываясь между улыбкой и слезами. — Но больно от того, что я не понимаю, сколько в этом было правды. Потому что для меня всё было настоящим, а если это ложь, и всё, что ему было нужно — сведения о Доме Земли…
Кем тогда была я? В лучшем случае дурой. В худшем — отчаянной, слепой. Я отдала часть себя — и речь не о девственности — тому, кому это было нужно не ради меня.
— Если это была ложь, значит, он идиот — не понял, что потерял, — Лара посмотрела на меня мутным, но решительным взглядом. — Хотя я надеюсь, что не ложь. Не потому, что хочу, чтобы вы были вместе, — упаси Осколки, — а потому, что хочу, чтобы ему было мучительно плохо оттого, что он тебя потерял. Хочу, чтобы он страдал.
— Ты хорошая подруга. — Глаза определённо защипало.
Лара сунула мне кусок сыра.
— Ну, давай. Откуси пополам. Представь, что это его хрен.
Я расхохоталась — громко, застигнутая врасплох. Покачнулась и плеснула вином на Лару.
— Чёрт, — сказала я, дотягиваясь вытереть с её тёмно-синей юбки… и плеснув ещё.
Она посмотрела на расползающееся пятно.
— Может, поэтому Дом Крови всегда носил красное.
И я рассмеялась ещё сильнее. Сердце может болеть — но хорошее в мире ещё есть.