— Мы заляжем на дно. — Бен мерил шагами комнату. Сапоги всё ещё были перепачканы уличной грязью после работы, но его ничуть не заботило, что он топчет ковры. — Другого выхода нет. Мы с Лори прекратим искать сделочников, пока этому епископу не наскучит и всё не уляжется.
— Он не похож на человека, которому что-то быстро наскучит, Бен, — мрачно бросил с лестницы Лори. — Патриарх лично поручил ему разобраться с чертовщиной в Блэкбридже. Он настроен предельно серьёзно.
Эда потёрла висок. Сумерки только сгущались, но она уже чувствовала себя измотанной до предела, хоть падай в постель. Лавку заливал зеленоватый свет, процеженный витражными стёклами витрины. На подоконниках теснились самые занятные диковины из их коллекции: громадный латунный глобус, изысканный форизийский сервиз и чучело павлина с роскошным веером переливчатых хвостовых перьев. Бен чуть не снёс птицу на очередном повороте, и Эда больше не сдержалась:
— Лори прав. Врата, Пакты, такие торговцы душами, как мы, — Флориан Фейн не свернёт охоту через пару недель, Бен. Я видела его лицо. Он пойдёт до конца.
— Церковь Веры взбеленилась из-за этого проклятого Конклава, вот и всё. Клинки не впервые объявляют облавы, но любая чистка рано или поздно сходит на нет. Ты всерьёз думаешь, будто такой человек, как Северин Лич, продержался бы столько лет, не умей он вовремя сворачивать дела?
Северин Лич приложил загребущую руку ко множеству грязных дел. Нелегальный тотализатор, рэкет, контрабандный вывоз. Но по тем самым притонам и кабакам, где ошивались Бен и Лори, его имя шёпотом передавали совсем по другой причине.
У него были Врата.
Лич заправлял торговлей душами куда дольше семьи Шоу и на порядок успешнее. Сильнее всего его влияние ощущалось в Верхнем городе, куда за Пактами вереницей стекались самые беспринципные аристократы Блэкбриджа. Лич, само собой, пронюхал о семье Шоу и их зеркале — неуловимый соглядатай с пышными усами служил тому живым доказательством, — но они ни разу не переманивали его клиентов. Быть может, лишь это до сих пор спасало их от его расправы.
— Лич — делец, а не раб в кабале, как мы. Он гребёт монету, и монету немалую. Он может позволить себе прикрыть лавочку на время.
— А мы не можем позволить себе попасться, Эда! — Бен с силой провёл ладонью по лицу. — Только не сейчас.
Его измождённый вид кольнул её острой жалостью. Она помнила, как в детстве он носился по улице с деревянным мечом, насупив серьёзную мордашку от предельного сосредоточения. Он мечтал стать Клинком. Эда подозревала, что мечтает до сих пор, хоть никогда и не признается вслух. Орден Клинка олицетворял всё то, чего Бен был навеки лишён: благородство, честь, жизнь без несмываемого позора. Защитник простого люда. Но из-за пакта Освина он был вынужден рыскать безмолвной тенью по чужим пятам, выслеживая чужие слабости, словно голодный волк. И он ненавидел демонов тем яростнее, чем горше была необходимость на них горбатиться.
У Бена было сердце рыцаря. И в том, что его искривили и превратили в чудовище, с какими он был рождён сражаться, сквозила особая, изощрённая жестокость.
Когда Освин сдох, Бен брался за любую подёнщину, лишь бы прокормить младших. Его нынешнее место старшего конюха в гарнизоне Клинков было пределом того, на что он мог рассчитывать. Ему нравились лошади, да и платили сносно, но это походило на изощрённое самоистязание. День за днём смотреть, как мимо проходят мужчины и женщины в сияющих латах, покуда ты выгребаешь навоз из-под их жеребцов…
И всё же служба приносила монету, а место при конюшнях Клинков отводило от Бена любые подозрения. Никому и в голову не пришло бы, что простой конюх под самым носом у рыцарей промышляет торговлей душами. По крайней мере, они на это надеялись.
Эда соскользнула со своего места на прилавке:
— Этот епископ совсем не похож на тех, что бывали у нас прежде. Церковь Веры испокон веков клеймила Блэкбридж как самый развратный вертеп в Уэсланде, а теперь они наконец взялись вычистить эту помойку. Мы не можем сидеть сложа руки и уповать на то, что буря утихнет сама. Мы даже не знаем точного дня Конклава, а до осенней жатвы осталось всего три недели!
— И что ты предлагаешь — жить как ни в чём не бывало?! Вопрос лишь во времени, когда нас схватят за шкирку. Мы не можем расхаживать по городу и нашёптывать людям, где сторговать Пакт, пока Клинки выбивают доносы всеми правдами и неправдами! Они поднимут награду за осведомителей, а епископ уже раздувает религиозную истерию…
— Вы ведь не просто так выбираете жертв с такой осторожностью! Этим людям Пакт нужен куда сильнее, чем те жалкие гроши, которыми Клинки платят за доносы. Нам нужна всего одна сделка, от силы две!
— Я не собираюсь спорить с тобой.
Она сжала кулаки:
— А я собираюсь! Лори?
Лори промолчал — впрочем, она другого и не ждала. Знакомая до тошноты картина: Бен скалит зубы, Эда огрызается, а Лори жмётся на задворках стычки, блея о мире. Это не бесило бы её так сильно, если бы примирение в понимании Лори неизменно не означало принятие стороны Бена. Проще заткнуть рот сестре, чем пойти против старшего брата, перед которым он благоговел.
Но сейчас затыкать рот она не собиралась.
— Ты прекрасно знаешь условия договора. Если мы не принесём мистеру Ночи его пятьдесят лет к осенней жатве… — Голос её предательски сорвался. — Он убьёт нас, Бен.
Тишина навалилась удушливым прессом.
— Быть может… — Лори прочистил перехваченное горло. — Быть может, мы могли бы закрыть счёт сами? Если припрёт. Десять лет на троих… Это ведь не так страшно, правда?
Эде потребовалась секунда, чтобы осознать услышанное. Она визгливо, нервно расхохоталась:
— Ты в своём уме?!
— Он прав, Эда. — Бен уставился в пол, желваки на его челюсти ожесточённо заходили. — Это на крайний случай, но выход реальный.
— Выход?! — Она переводила ошалелый взгляд с одного на другого, всё сильнее желая запустить этим чёртовым павлином в их тупые башки. — Какой это, к бесам, выход?! Мы уже отдали мистеру Ночи бесчисленные годы жизни в кабале из-за Освина, а теперь вы хотите отвалить ему ещё больше…
— Не смей приплетать сюда отца! — отрезал Бен. — В любом случае, с тебя я ничего не потребую. Мы с Лори всё сделаем сами.
Он произнёс это с такой будничной уверенностью, словно дело уже было решённым. Эда едва не задохнулась от взметнувшейся ярости:
— Ты… что?! С дуба рухнул?! Я в жизни не позволю вам тащить мою долю этой лямки! Никогда! К тому же это бредовая затея. Мы — не сделочники!
— Хватит! — Глаза Бена предостерегающе полыхнули. — Мы заляжем на дно, и точка. Я делаю это ради твоей же безопасности!
— Ты делаешь это только потому, что тебе жизненно необходимо всё контролировать! — сорвалась на крик она, тыча в него дрожащим пальцем. Возмущение бушевало в груди лесным пожаром. — Позволь ты мне помогать по-настоящему, мы бы закрыли этот проклятый долг ещё годы назад!
— Ты правда веришь, будто мистер Ночь отпустит нас, даже если получит свои драгоценные годы?! Ты забываешься, Эда: в договорах с нечистью всегда есть лазейка! Зеркало так и останется в нашем подвале. Его лаз в наш мир! Ты всерьёз полагаешь, он позволит нам просто взять и избавиться от него?!
— Он не собирается держать нас пленниками…
— Он демон! — взревел Бен во всё горло. — Ты что, и впрямь такая ёбаная идиотка?!
Лори судорожно втянул носом воздух. Ледяной шок окатил Эду с головы до ног, будто ушат студёной колодезной воды.
Бен никогда в жизни не смел так с ней разговаривать.
Они замерли, глядя друг на друга в оглушительном безмолвии. Спустя мучительно долгие секунды Эда наконец выдавила слова пересохшими губами:
— Ума мне хватает хотя бы на то, чтобы понимать: в этом городе не осталось ничего хорошего. Тебе не придётся нянчиться со мной слишком долго, Бен. Едва закроется наш Пакт — ноги моей здесь не будет.
Она развернулась и вихрем взлетела по лестнице. Лори крикнул её имя вслед. Эда даже не обернулась. Она ненавидела эту малодушную резь в глазах, эту сосущую боль в горле. Но слёзы хлынули из глаз лишь тогда, когда за её спиной с грохотом захлопнулась дверь спальни.
***
Эда спала тревожно и чутко. В предрассветные часы она почти каждую ночь кралась по коридору, чтобы набрать себе кружку воды.
Быть может, именно поэтому он знал, где её поджидать.
Семья Шоу ютилась на втором этаже, прямо над лавкой. Крохотная кухонька переходила в тесную, заваленную вещами гостиную, которая казалась лишь продолжением царившего внизу хаоса. Обычно Эда непременно спотыкалась о какую-нибудь книгу или безделушку, брошенную Лори где попало.
На этот раз она споткнулась лишь потому, что перед их очагом сидел мистер Ночь.
— Добрый вечер, Эда. — Он слегка наклонил голову. — Или, вернее сказать, доброе утро.
Пламя весело потрескивало, вновь занявшись от едва тлевших углей. Мистер Ночь расположился на мягкой скамье, служившей им диваном, и плавным жестом пригласил её присесть рядом. У Эды пересохло во рту. По пальцам одной руки можно было пересчитать случаи, когда он являлся сам, без предварительного зова.
Ночь после похорон отца — её она помнила отчётливо. Мистер Ночь никогда не давал обещания защищать Освина от обычных недугов, и хворь скрутила отца в считаные дни. Едва тело предали земле, демон пришёл в их дом.
Быть может, тогда она была слишком мала, чтобы осознать опасность, или непосильная тяжесть того дня выбила из неё остатки здравого смысла. Но Эда смотрела на мистера Ночь, присевшего на край её кровати, лишь с мимолётной, смутной тревогой. И хрипло выговорила: «Я плачу только потому, что не знаю, как нам жить дальше. Мне не жаль, что он умер. Наверное, я должна тосковать по нему, но не могу».
Демон лишь улыбнулся и протянул руку, смахивая слезу, катившуюся по её щеке: «Ты поступаешь мудро, сберегая скорбь для тех, кто её истинно заслуживает, милая Эда. А теперь спи. Всё будет хорошо».
Эда — семилетняя девчушка, захлёбывающаяся слезами и отчаянно жаждущая отца, которого у неё никогда по-настоящему не было, — вцепилась в одеяло и прошептала: «Ты обещаешь?»
«Я знаю это».
«И вот я уже взрослая женщина, а он не изменился ни на йоту».
Она опустилась на скамью подле него — выдержав благоразумную дистанцию:
— Не ждала увидеть вас снова так скоро.
— В самом деле. Мне не по нраву ваш бренный мир. В нём слишком много шума и грязи. Но беседы с тобой доставляют мне истинное удовольствие, милая. — Он сидел, полуобернувшись к ней, чинно сложив руки на коленях. В этой позе сквозила искусственность, точно он позировал художнику для парадного портрета. От него веяло студёным зимним ветром и первозданной древностью.
Она тщательно взвешивала каждое слово:
— О чём же вы хотите поговорить?
— О нашем Пакте, само собой. Я не шутил: тебе следовало бы радоваться, ведь свобода уже на пороге. Однако же дорогой Бенджамин вечно мрачнее тучи. Он мне не доверяет, хоть я ни единым словом не покривил душой. — Серебряные глаза демона сузились. — А ты мне доверяешь?
Эда вспомнила, как он утирал её детские слёзы, когда ей было семь. Его незримое и зримое присутствие, тенью сопровождавшее её всю сознательную жизнь. Он пугал. Он был смертельно опасен. Он держал её жизнь на ладони своей жестокой, мертвенно-бледной руки.
Если не считать братьев и этой лавки, он оставался единственной неизменной константой во всём её существовании.
— Быть может, мне и не стоит доверять вам. — Она уставилась на танцующие в очаге языки огня. — Бен уверен, что вы замыслили обмануть нас.
— Бенджамин глуп. А ты — нет. — Похвала согрела её изнутри тайным теплом. — Ты видишь людскую алчность и себялюбие так же ясно, как вижу их я, Эда Шоу. Твои братья и весь остальной людской сброд презирают мой род, но при этом с пеной у рта жаждут наших даров — нашего могущества. Лицемерие заложено в самой вашей породе. Ровно так же, как в моей природе заложена тяга к драгоценным вещам. — В неверном оранжевом мареве черты его лица казались размытыми, отрешёнными. — А в подлунном мире нет ничего драгоценнее самого времени.
Вот почему он не старился. Демоны выкачивали годы из смертных жизней, чтобы длить собственное бытие. И едва их Пакт завершится, у мистера Ночи больше не останется рабов, готовых подносить ему чужие годы жизни, словно спелый виноград на серебряном блюде. Двадцать лет ему пальцем о палец не приходилось ударять; неужели он так просто отпустит эту кормушку?
— Что произойдёт, когда мы выплатим долг сполна? Врата останутся здесь. Вы… ждёте, что мы продолжим приглядывать за ними? — Слова давались с трудом, вязкие, как смола; ей до дрожи не хотелось облекать этот вопрос вслух.
— У меня нет иных ожиданий, кроме исполнения пакта твоего отца. Принеси мне эти десять лет, и твоя жизнь всецело станет твоей.
Эда закусила губу. Рассудок твердил, что верить мистеру Ночи нельзя ни на грош, хотя он и не давал поводов для недоверия — если не считать того, чем он являлся по своей сути. Да и с какой стати ей питать к нему глухую злобу, если в лапы к демону их загнал собственный отец? При всей чудовищной мощи и всех украденных им годах Эда могла твёрдо положиться на его эгоизм. Он заберёт ровно то, что ему причитается, и ни крупицей больше.
С людьми, как успела заметить Эда, всё редко бывало настолько однозначно.
— В город прибыл новый клирик. Он охотится за такими, как мы. Бен и Лори не желают больше искать сделочников. Они верят, что всё уляжется до наступления осенней жатвы, но… — Она не смогла договорить: «Но если не уляжется, вы убьёте нас».
Ей отчаянно хотелось услышать от него, что он ни за что так не поступит, невзирая ни на какие пункты договора. Но было так легко представить, как он смерит её этим ледяным, пронзительным взглядом и бросит: «Сделка есть сделка», словно её жизнь не стоит и плевка. Быть может, так оно и было. Для бессмертного создания эти двадцать лет промелькнули как двадцать минут. Какое ему дело до столь мимолётной пылинки?
И всё же Эда хотела, чтобы ему было дело. Должно быть, она тронулась умом — в голове определённо что-то переклинило, — но поделать с собой ничего не могла. Братья всегда трепетали перед ним в слепой ненависти, и к ним мистер Ночь никогда не являлся по собственной воле. Но в Эде он нашёл благодарную слушательницу. Девочку, которую потустороннее создание одновременно ужасало и непреодолимо манило. Он наблюдал за тем, как она взрослеет, а она глядела снизу вверх на него — эту странную тень человека. Мистер Ночь проявлял к ней снисходительность там, где Бен осыпал упрёками, и ободрял там, где Лори малодушно сомневался. Он слушал её. Он знал её — порою куда глубже собственных братьев. И уж точно лучше, чем когда-либо знал Освин.
Мистер Ночь не был ей семьёй. И Эде становилось не по себе от мысли о том, что говорит о ней самой эта жажда заслужить его одобрение — так, будто он был родным.
— Я не стану ждать братьев, — призналась она. — Нерешительность Бена погубит нас всех. Я найду последний Пакт сама. Я знаю, что смогу.
Мистер Ночь подался вперёд. Эда затаила дыхание, когда его пальцы скользнули по её волосам, отводя прядь за плечо:
— Соверши задуманное, милая Эда, и ты навсегда избавишься от страха. Тебе это более чем по силам. Я ни на мгновение не сомневался в твоих способностях. — Голос его сделался вкрадчивым, бархатным: — Я никогда не сомневался в тебе.
Она вгляделась в его лицо. Самые ядовитые мысли в голове Эды зачастую звучали голосом мистера Ночи — быть может, потому, что он так щедро осыпал презрением весь мир вокруг, и она панически боялась ощутить это жало на себе. Но тем слаще и головокружительнее было его одобрение. Он прав: сделка отца завязала её жизнь узлом ничуть не меньше, чем жизни Бена и Лори. Она имела полное право действовать. Залечь на дно, спасаясь от петли палача, — отличная мысль, но какой в ней прок, если мистер Ночь всё равно пустит их под нож?
Уж лучше знакомый чёрт…
Эда заглянула в холодные серебряные глаза:
— Вы так уверены?
Он хищно, по-волчьи усмехнулся:
— Я знаю это.
***
Минуло два дня, прежде чем она набралась духу действовать.
Выискивать подходящих сделочников всегда было уделом Бена и Лори, но Эда вовсе не оставалась в неведении относительно их повадок. Она прекрасно знала, как устроено это ремесло.
Первое и главное правило — хранить личину в строжайшей тайне.
Она с недовольством оглядела себя в зеркале. Из-за скошенного потолка мансарды места в комнатушке оставалось всего ничего — толком не отойдёшь назад, чтобы оценить наряд целиком, но она всё же приноровилась. Из корзины для стирки Эда утянула грязные штаны Лори — тот всё равно пропажи не хватится — и трижды подвернула их на щиколотках. Поверх натянула старый дублет Бена, подаренный им ещё бог весть когда; крой, прямо скажем, не из тех, что красит фигуру, зато ткань грела на совесть. Последним штрихом стал шерстяной плащ — невзрачное бурое тряпьё с волочащимся подолом и глубоким, объёмным капюшоном. Она накинула его на голову, прикидывая общий вид.
В зеркале отразилось нечто заурядное и начисто лишённое женских очертаний. Эда сильно сомневалась, что её признает даже любопытная Ферелит Данн из дома напротив.
«Лучше уже не слепишь».
Маскировка была лишь мерой предосторожности. Вероятность того, что кто-то знает её в лицо за пределами границ прихода Кроугейт, равнялась нулю. Но Бен с Лори никогда не полагались на авось. И она не станет.
Эда выскользнула в коридор. Замерла, прислушиваясь к звукам из-за двери спальни братьев. К ночному скрипу рассохшихся половиц они давно притерпелись — её привычные вылазки за кружкой воды или в уборную приучили их к этому шуму, — и всё же она ступала мягко, крадучись. У Бена был слух летучей мыши, и он казался сверхъестественно чуток к любым её перемещениям или малейшему подозрению на самоуправство. Представить только, как вытянется его физиономия, когда она объявит, что их долг закрыт! Ему волей-неволей придётся признать её правоту. Рано или поздно.
В лавке внизу дорогу освещали лишь блики лунного света, дрожавшие в лужах за окном. Пошарив за прилавком, Эда нащупала ключи и отперла входную дверь.
Щёлк.
Она похолодела, замерев на месте, но когда шагов не последовало, подтянула стоявший рядом низкий табурет. Взобравшись на него, она осторожно затолкала носовой платок внутрь латунного дверного колокольчика, плотно обвязав язычок. Лишь бы помогло.
Спустившись на пол, Эда медленно, миллиметр за миллиметром, повернула ручку.
Дверь приоткрылась. Натяжной шнур качнул колокольчик, но в ответ раздался лишь глухой, едва слышный тычок. Она облегчённо выдохнула. Натянула капюшон до самого подбородка, выскользнула на улицу и заперла за собой замок снаружи.
Теперь наступал следующий этап — прочесать подходящий вертеп.
Подобных мест в Блэкбридже хватало с избытком. Мутные кабаки, подпольные курильни — любые щели, куда отчаявшиеся и сломленные стекались, точно крысы на помойку. Бен и Лори знали большинство таких дыр. Эде припомнилось упоминание об одном притоне к югу от реки, на самой границе между Кроугейтом и соседним районом Гаффем. Если в Кроугейте нищета ещё как-то перемежалась с благообразием, то Гаффем драл кожу грубо, словно акульей шкурой. Где бы братья ни отыскали вчерашнего Бартоломью, уж точно не там. Господа благородных кровей нередко переступали порог лавки Шоу, польстившись на диковинные безделушки ради минутной забавы, однако подавляющая часть сделочников выходила из полных голодранцев.
У нищих в Блэкбридже выбор был невелик: продать тело или продать душу. С годами расставаться легко, когда ты и без того не ведаешь, сколько тебе ещё отмерено, — да и чего они вообще стоят.
Эда нырнула в узкий переулок под старым надземным переходом. В серебристом лунном свете виднелись силуэты голубей, устроившихся на ночлег под коньком крыши, украшенным шпилями. Город пестрел бесчисленными мостами: его возвели на плоских топях, которые каждую весну заливало большой водой. В Блэкбридже вряд ли нашёлся бы хоть один дом, не соединённый с соседним лёгким надземным мостиком или деревянным помостом вдоль черепицы.
Она плотнее запахнула плащ.
Эда почти никогда не выбиралась из дому так поздно и сразу ощутила эту режущую перемену. По ночам Блэкбридж оживал. Но вовсе не бурлящей дневной толкотнёй: город превращался в дремучую чащу, кишащую скрытными, крадущимися тварями, которых лишь глухая тьма способна была выманить из нор. Дома с нависающими деревянными ярусами оседали друг на друга, точно пьяницы, их ветхие балки скрутило от сырости и времени. Закопчённые щипцы крыш бесшовно сливались с ночным небом, где иглы шпилей пронзали осеннюю луну. Город нависал над миром тёмной, застывшей волной цунами.
Шансов найти сговорчивого сделочника сегодня ночью почти не было. Бен и Лори прочёсывали улицы чуть ли не каждый вечер и порой месяцами не встречали ни единой стоящей зацепки. Но надо же было с чего-то начинать.
Эда старательно отводила глаза от бродяг и перешагивала через свежее дерьмо, выплеснутое прямо из ночных горшков на булыжники. В дверной нише тряслась от холода бездомная псина. Из-за тонкой стены доносилась пьяная брань. Вокруг мутных, засаленных витрин жались ночные девки; они засвистели ей вслед, обдав удушливой вонью розовой воды и кислого эля. Рядом с ними покачивался мужик; оторвавшись от пышной вздымающейся груди шлюхи, он осклабился в похотливой усмешке, проводив Эду мутным взглядом. Она прибавила шагу.
«Ещё немного…»
То, что она перешла границу Гаффема, стало ясно, едва ноги ступили на горбатый каменный мост через Восточный канал. Внизу лениво плескалась чернильная жижа. Где-то в темноте крякнула невидимая утка. Шайка подвыпивших мужиков горланила непристойную песню, разнося глухое эхо меж кирпичных стен. Эда двинулась по центральной улице. В редких окнах теплились сальные свечи, но большая часть домов глядела слепыми, темными провалами. «Я знаю, что это где-то здесь, но где именно? Лори обмолвился, что сразу за поворотом от главной дороги».
Она вертела головой по сторонам, пока наконец не зацепилась взглядом:
«Ага».
В глубине узкого прохода между двумя лавками висел широкий лепной щит, выхваченный снизу тусклым светом керосинового фонаря. На доске красовалась костлявая пятерня — ладонью кверху, раскрытая в просящем, молящем жесте. Эда подошла ближе.
«Кривая рука».
Это здесь.
Вдоль позвоночника пробежал холодный озноб. «Только не трусь, — приказала она себе. — Иначе к чему было всё затевать?»
Эда перевела дух.
Пора закрыть последний Пакт.